Зоопарк Голубая лагуна 2: Гастроли в Miami

      — Юнги, — Чимин трясет мужчину за плечо, — Юнги, просыпайся… — тряска усиливается, включая в процесс пробуждения и кровать, которая начинает вибрировать от активных действий парня.       — Заноза, я сплю, — Мин приоткрывает один глаз и смотрит на часы. Время 6.40. — Скажи мне, что началась третья мировая. Или что Кореи наконец объединились. Потому что других причин вставать в такую рань я не вижу, — недовольно бухтит в подушку Юнги, натягивая на голову тонкую простыню.       — Мин Юнги! — рявкает Чимин, и это даже не тревожный звоночек, это гребаный набат. Полным именем жених пользовался только в случае реального пиздеца. — Скай — матрешка!       — Чего? — Юнги медленно садится на кровати, сбрасывая с себя Пака, с трудом раздирает оба глаза и отупело смотрит на барахтающегося Чимина, пытающегося выбраться из простыни, в которой безбожно запутался. — Что ты несешь? И знать бы еще, что такое матрешка, — хрипит в сторону шевелящейся кучи.       Чимин наконец выбирается из лап тонкой материи и смотрит на Юнги такими огромными глазами, которых тот не видел ни разу. Зрачки бегают, руки подрагивают, и выглядит он так, будто его полчаса крутило на какой-то адской карусели.       — Я спустился водички попить, а там… Там, там… — не глядя, тычет пальцем в сторону двери.       — Ты под кайфом, что ли? — на всякий уточняет мужчина, отмечая нездоровый блеск в глазах.       — Придурок, — сдувается Чимин и перестает дрожать. — Скай — девочка, — наконец что-то вменяемое.       — И поэтому ты так всполошился? Ну девочка, и что? — Юнги искренне не понимает, в чем проблема. Кот, кошка, какая разница?       — Она там это… — мнется Пак. — Проще тебе будет самому увидеть.       Юнги еще раз осматривает своего без пяти минут мужа и понимает, что шансов нет. Придется вставать с кровати и смотреть, чем отличается кот от кошки. Он потягивается, разминая расслабленные после сна мышцы, и со скрипом встает.       — Чим, если это какая-то ерунда, я тебя на кол посажу, — бухтит себе под нос Мин, лениво плетясь за перевозбужденным Чимином по лестнице. — И поверь, это совсем не имеет сексуального подтекста. И почему нельзя было… Ебать… Это что? — Юнги застывает на последней ступеньке, вперившись взглядом в скрученный за диваном плед.       — Матрешка, — радостно выдыхает Пак. — Они такие… Я первый раз вижу таких маленьких котят, — шепчет и как-то придурковато-блаженно улыбается.       — Да что такое матрешка? — конечно, это самый важный вопрос, который вообще можно задать, глядя на свежевылупившихся двух черных слепых котят, которые тычутся мордочками в бок вымотанной, но довольной кошки. Которая по всем параметрам должны была быть жирным самцом, а не тяжело и безнадежно беременной самкой.       — Это русская игрушка. Деревянная. Пузатая такая. Ее открываешь и там такая же игрушка поменьше, а потом еще меньше… — пускается в объяснения Чимин, но его перебивают.       — Чим, куда нам это? — Юнги тычет пальцем в сторону импровизированной лежанки. — У нас свадьба сегодня.       — Юнги! — взрывается Чимин. — Не смей даже думать, что я выставлю их за дверь! Иначе я с тобой разведусь прямо сейчас!       Мин только хмыкает на это и мягко улыбается. Он подходит вплотную, впечатываясь грудью в Чимина, и с силой сжимает его плечи. Смотрит в глаза так пронзительно и внимательно, что парень невольно сглатывает, ожидая чего-то ужасного. Хотя его любимый Саймон никогда не допускал откровенной грубости. А Юнги расплывается в какой-то странной ухмылке.       — Ты. От меня. Никуда. И никогда. Не сбежишь. — очень тихо выделяет каждое слово. — Я ведь вижу все. И понимаю тоже. Но это мы обсудим позже, ладно?       — Что ты?.. — Чимин в полной растерянности. Он никогда не говорил о своей маленькой мечте даже в пьяном бреду. Откуда тогда Юнги мог узнать? Неужели он тоже?.. — Ты знаешь? — еле слышно шепчет и опускает глаза.       — Знаю, Заноза. — Мин ведет большим пальцем по скуле и нежно касается губами лба. — Ты тащишь в дом всю живность, заботишься лучше любой матери о каждой блохе. Ты палишься так сильно, любовь моя. И мы обязательно что-нибудь придумаем, — крепко обнимает Чимина и слышит громкий всхлип.       — Юниии, — протяжно взвывает Пак, утыкается в плечо и прижимается с такой силой, что становится трудно дышать. — Юнииии, я тебя люблюююю, — скулит, захлебываясь в слезах и мокро сопливя голую кожу мужчины. Редкость.       Вообще-то, Чимин не плакса и никогда им не был. Но он уверен, что сегодня это не последние слезы. И не только его. И сейчас он так рад, что избежал тяжелого разговора, которого, признаться честно, боялся до усрачки. Да, Юнги его любит. Даже не любит, он боготворит. И это, конечно, взаимно. Но все же слишком ответственный шаг, на который далеко не каждый решится. А тут все так просто, что слезы льются нескончаемым потоком и топят все сомнения. Чимин еще раз убеждается в том, что ему не просто повезло. Он даже не билетик вытянул счастливый, он выкрал священный Грааль.

***

      В коттедже Тэхена и Чонгука блаженная тишина и спокойствие. Ночь была томной и сладкой. Чонгук проснулся раньше и уже минут пятнадцать рассматривал спящего Тэхена. Он видел его таким несчетное количество раз. Они часто ночевали друг у друга в детстве, они жили в одной комнате в общаге в универе. Такие попугайчики-неразлучники. Всегда вдвоем, всегда вместе. Всегда в какой-то заднице и вечных приключениях. Чонгук знает, как спит Тэхен, как тащит под себя все, что попадается под руку, потому что без обнимашек не может. И знает, что только он единственный готов терпеть эту мартышку бесконечно. Хотя о чем это мы? Терпеть? Это так кайфово, когда длинные загребущие руки обвиваются вокруг тонкой талии и теплый нос утыкается в загривок. Первое время Чонгук боялся пошевелиться от щенячьей радости, которым его наполняла эта близость любимого до безобразия тела. Он терпеливо ждал пробуждения Тэхена, медленно поворачивался в его руках и утыкался в плечо, жадно дыша человеком. И вот сегодня они станут мужьями.       Тэхен спит красиво и странно одновременно. Иногда он словно забывает закрыть глаза перед тем, как отключиться. А иногда что-то бормочет во сне. Но всегда надувает губы и мило ими что-то жует. Чонгуку хочется его сожрать. Прямо сейчас и целиком.       — Тэ, — еле слышно зовет, понимая, что надо бы встать и хоть что-то начинать делать, — мамы приехали. — Ну не поганец ли? Нельзя ж начинать утро свадебного дня с такой шоковой терапии.       Тэхен что-то бормочет, ворочается, поднимает руку и сквозь сон тащит Чонгука к себе. Утыкается ему куда-то в грудь. И тут до него доходит смысл фразы. Он резко распахивает глаза, садится на кровати и начинает шарить руками по постели.       — Паспорта, вещи, билеты заказать… — мямлит на одном выдохе. — Чонгук! Нужно бежать из страны! — срывается на хриплый шепот. И видит, как его жених закусывает губу, чтобы не заржать. Тут же меняется в лице, успокаивается. — Гуки, — ласково зовет и широко улыбается, протягивая руку, будто хочет нежно коснуться.       Но Чонгука не проведешь. Он прекрасно знает этот хитрый блеск в глазах еще с детства. Видит, как хищно Тэхен весь подбирается, будто готовясь к прыжку. Он так же ласково улыбается в ответ и резко срывается с кровати. Несется через всю спальню, громко, заливисто хохоча. Перепрыгивает через ступеньки и слышит такой же смех и топот за спиной. Он пролетает гостиную, перепрыгивает на ходу диван и врывается во двор. Когда уже кажется, что удалось слинять, крепкие руки обхватывают талию. Тэхен резко дергает Чонгука на себя, поворачивается спиной к бассейну и солдатиком валится, прижимая к себе свою гогочущую ношу. Вода выплескивается через бортики, вытесненная двумя крупными мужчинами.       Чонгук резко выпрямляется, продолжая смеяться, и отводит двумя ладонями волосы назад. Тэхен зеркалит все его движения. Они стоят и несколько мгновений пялятся друга на друга. Но сдерживаться долго не выходит, и смех разносится над небольшим участком, звонко отражаясь от воды.       — Придурок, — сквозь смех давит из себя Тэхен. — И как меня угораздило влюбиться в такого? — вопрос не требует ответа. Только в такого и можно было влюбиться. Остальные — бледная тень человека. И только его Чонгук — самый яркий луч. Неровный, ломающийся и ломающий все вокруг, но самый необходимый.       — Ты так сладенько спал, я не сдержался, — хохочет Чонгук и повисает на плечах Тэхена. — Булка, сегодня день Д. Наш день! — Восторг и яркие всполохи в глазах выдают возбуждение, предвкушение и бешеную взбудораженность. Чон начинает лихорадочно осыпать улыбающееся лицо Тэхена поцелуями. Каждый с громким чмоком. Тэхен смеется, бархатно, громко, чуть урчаще и обхватывает лицо Чонгука ладонями.       — Люблю тебя, — целует коротко в губы, сразу отстраняясь. А затем резко цапает зубами за нижнюю, вырывая довольно громкий «ох» и ощутимый шлепок по плечу.       — Нам нужно отправить машину за родителями. Время уже почти двенадцать. И скоро приедут всякие визажисты, стилисты, — нехотя отрывается Чон от жениха. — Интересно, как там Юнги с Чимином. Заноза какой-то смурной в последнее время ходит. Наберу им, может, надо чего, помощь какая, — напрочь игнорируя ступени, Чонгук выпрыгивает на бортик и идет за телефоном в дом. На пороге застывает, понимая, что с трусов стекают мокрые дорожки, стягивает их и швыряет прямо у порога. Тэхен гулко сглатывает, любуясь идеальными половинками, чувствует, как заинтересованно дергается в паху.       — Спокойно, сейчас не время, — шепчет, глядя куда-то вниз. — Но мы еще возьмем свое, — пошловато ухмыляется и выходит из бассейна.

***

      Видали муравейник? Так вот сейчас в двух коттеджах человейник. Какие-то люди снуют туда-сюда, раздают указания и постоянно что-то выкрикивают.       Женихов развели по разным комнатам. Из-за того, что церемонии отдельные, упор на пару Юнги и Чимина. Но и Тэхен с Чонгуком попадают под раздачу, хоть и пытались сопротивляться и оттянуть момент. Визажисты непреклонны. Задачи — причесать, уложить, накрасить. Переодеваться в свадебные костюмы будут после первой регистрации.       Место проведения оборудовано прямо за домами, ехать никуда не требуется. Распорядитель сверяется с графиком, кивая на свои мысли, и довольно скалится. Все как в аптеке, по секундам, граммам, миллилитрам.       Площадка не красивая — она волшебно прекрасная. Само место регистрации выделено металлической прямоугольной конструкцией с вставками зеркал, которая блестит на солнце хромированными деталями. По углам, по диагонали, арка украшена живыми кремовыми цветами и зеленью. Вдоль прохода — прозрачные высокие колбы, на дне которых большие свечи и сверху увенчанные такими же цветами, как и арка. Ряды прозрачных стульев с причудливыми спинками расставлены чуть под углом, чтобы гостям было удобно следить и всем все было видно. Чуть поодаль слева, прямо на песке, расположилась небольшая сцена, где сейчас звукарь и техники ставят оборудование. И главное, никаких карет, голубей и парашютов.       Костюмы первой пары женихов восхитительны. У Чимина графитово-серый и редкими мелкими цветами, вышитыми блестящей нитью. У Юнги белый.       — Вы можете уложить волосы так, чтобы не было заметно, что они уложены? — просит Чимин и косится в угол, где слегка пришибленная от количества людей лежит Скай и намывает пищащие комочки. Он нежно улыбается, на мгновение задумавшись. Тут же врывается в реальность и чувствует на кончиках пальцев покалывание. Нервозность никуда не делась. Его план оказался до идиотского простым, но и дико сложным. И пока все не закончится, успокоиться окончательно не выйдет. И дело совсем не в свадьбе. Они столько лет вместе, что церемония и сама роспись — просто формальность. Хоть и очень красивая и, безусловно, приятная. Конечно, он безмерно рад, что выходит замуж за Юнги. За Юнги, который ни сном, ни духом, что на этот раз отчебучил его неугомонный жених.       Юнги ворчит. Бухтит, недовольно булькает, порыкивает, пыхтит, чуть возмущается. Он не в восторге от такого внимания к своей персоне. Он вообще никогда не парился по поводу волос, не говоря уже про макияж. Но, это не я, меня заставили! И теперь он стоически терпит, когда четыре ловкие руки измываются над его головой. Именно измываются. Он сам так считает. Но раз Заноза хочет, значит, надо терпеть. Он потерпит. Ради улыбки, ради красивых фото, ради того, чтобы Чимин был счастлив.       В коттедже Тэхена и Чонгука громко хлопает дверь, и все замирают. Три пары глаз испепеляют пространство. Две пары. Донхен выглядит максимально расслабленным. Он наконец на свободе от двух неугомонных женщин. Все дни, проведенные в Эдэме, он мечтал стать невидимкой. Но не выходило. И не то чтобы его мучали… Его пытали. Всевозможными СПА, ароматерапиями, массажами горячими камнями, нудной музыкой, которую создавали какие-то медные чашки, полезными смузи по утрам, от одного вида которых хотелось продемонстрировать весь недопереваренный внутренний мир. Сейчас он кайфовал от того, что этот полезный ад, который какой-то явно не сильно здоровый мозг, назвал раем, остался в прошлом. Наконец-то он сожрет что-то максимально жирное, вредное и выпьет виски. Или хотя бы пива. С чипсами. Самыми дешевыми и противными.       — Чонгук, — приторно-ласково зовет Миен, проходя вглубь дома. Мимо проносится какая-то девочка, которую госпожа Чон ловит за локоть. — Где мой сын? — сверлит взглядом ничего не понимающую помощницу, кажется, парикмахера.       — Простите, а кто… — мямлит девушка.       — ЧОН ЧОНГУК! — рявкает так, что у девчушки потоком ветра раздувает длинные светлые волосы.       — Он… там… — тычет пальцем наверх и тихо сглатывает помощница, теряя все краски жизни на лице. Получает в ответ улыбку, больше похожую на дьявольский оскал. — Спасибо, милая, — смягчается Миен.       — Не пугай их, дорогая. Мы ведь прекрасно отдохнули. Да, милый? — Шинхе смотрит на мужа, который непроизвольно кривится, чувствуя привкус утреннего блевотно-полезного сельдереевого смузи.       — Просто великолепно, — давит из себя Донхен.       Чета Ким явно не расстроена тем, что не удалось помочь (помешать) с подготовкой. Но вот Чон Миен… Ее штормило на все девять балов. То она блаженно улыбалась и благодарила детей за сообразительность и отличный отдых, то шипела на всех вокруг, и персонал прятался по густым зарослям на территории, лишь бы не попадаться на глаза разъяренной постоялице. И сейчас стадия «Халк, крушить!».       Госпожа Чон вихрем влетает наверх, распахивает спальню и видит своего непутевого, как она считает, сына-предателя. Он сидит перед туалетным столиком, и две девушки колдуют над его головой и лицом. Третья стоит за спиной и подает всякие кисточки, баночки и прочие приблуды.       — Мама, — выдыхает Чонгук не своим голосом, и его глаза становятся похожи на фары Mazda MX-5. Большие, виноватые и моргающие по очереди.       — Расскажи-ка мне, сынок, в какой момент жизни ты так меня возненавидел? — шипит Миен и медленно подходит к сыну.       — Парашют, — приходя в себя, шепчет Чон. — Мам, ты правда думаешь, что мы позволили бы вам устроить тот цирк, что вы прописали в своей блядской папке? Чимин чуть стол вилкой не проткнул от бешенства.       — Нет, сын, — вкрадчиво проговаривает каждое слово мама, — я надеялась принять участие в важном событии своих детей, которых безгранично люблю.       — Мы сами не принимали, — совсем успокоившись, говорит Чонгук. — Только согласовали все детали и доверились распорядителям.       — Ну вот! — вспыхивает Миен. — А я могла бы все проконтролировать хотя бы, — как-то уже совсем обреченно.       — Да зачем? Ты отдохнула? Было хорошо? Тебе понравилось? — сыпет вопросами Чон.       — Понравилось, — сквозь зубы цедит мама. — Спасибо, конечно, но все же… — отводит взгляд. — Ай, уже поздно. Где Тэхен?       — Он в гостевой. Его там тоже штукатурят и начесывают, — кивает на дверь Чонгук, понимая, что опасность миновала и мама сменила гнев на милость. — Мам, — очень тихо зовет и слышит вопросительное мычание в ответ, — я люблю тебя. И Тэхен любит. Просто иногда ты немного… опасная, — хмыкает, краем глаза замечая, как Миен тает от редкого проявления чувств со стороны своего сына.       Она подходит к креслу, оттесняя абсолютно незаинтересованных в диалоге (ну да, на корейском же) девушек и крепко обнимает Чонгука за плечи.       — И я тебя люблю, — умильно бубнит в макушку. — Я так рада за тебя. Тэхен само совершенство, знаешь.       — Знаю, мама. Он мое все, — голос чуть подрагивает, и Чонгук силится не расплакаться. Мама у него сумасшедшая, импульсивная, без комплексов и тормозов, но совсем не злая или не нелюбящая. Все, что творит Чон Миен, приправлено только одним. Ради сына и его счастья.

***

      Юнги стоит возле арки и нервно теребит пуговицу на пиджаке. Все готово, гости на своих местах. Чонгук с Тэхеном, одетые в простые рубашки и брюки, сидят и крепко держатся за руки. Тоже волнуются. Хоть и не так сильно. Но понимают, что через час будут стоять так же. Чимин настоял на том, что хочет идти по проходу без Юнги, с мамой. Хотя обычно однополые пары идут вместе. Ну, нет там разделения на жениха и невесту. Неожиданно, ага. Не в этот раз. Пак уперся рогом и никак не соглашался идти вместе с женихом, заставив того томиться в ожидании у алтаря. Джин трется за спиной и периодически шепчет что-то ободряющее, хотя заметно, что Юнги не видит и не слышит ничего вокруг, а тупо пялится в сторону коттеджа.       Играет романтичная мелодия, и Мин напрягается так, что даже воздух вокруг вибрирует. Он упирается взглядом в проход и ничего не понимает. Взгляд выхватывает жениха, его маму и еще двоих. Стоп. Что?.. Юнги трясет. Бьет такой крупной дрожью, что Джин делает шаг в его сторону, боясь, что Мин может упасть.       Чимин придерживает за талию Бонсу, а справа от него идет невысокий седой мужчина под руку с хрупкой темноволосой женщиной. Юнги кажется, что мир вокруг начинает кружиться вокруг этой процессии, и застывает глазами на маме. Когда родители подходят, он видит, как нежно женщина улыбается, чувствует, как мужчина хлопает его по плечу, и не может выдавить из себя и слова. Он не сразу замечает, какие крупные слезы катятся по щекам. Не слышит, что говорит Чимин и как он ласково стирает мокрые дорожки. Его родители, которые не принимали, не хотели, не разговаривали толком, в самый важный день здесь, улыбаются, поддерживают. Шок, неверие и чувство безграничной любви и благодарности накрывает такой мощной волной, что есть риск не устоять на ногах.       — Мама, — давит из себя Юнги и не узнает свой голос, — папа.       — Сынок, — улыбается Мин Хаюн, — Чимин такой чудесный. Он… — женщина всхлипывает. — Смог показать нам. Мы… рады, правда… — Она подходит совсем близко, кладет ладонь на щеку сына и заглядывает в заплаканные глаза. Юнги больше не выдерживает. Он просто падает в объятия родителей и тихо повторяет только одно «спасибо». Папа ободряюще гладит по спине, мама осторожно, чтобы не испортить укладку, кладет ладонь на голову.       — Юнги, — низким, типичным для семьи Мин голосом, говорит Джуно, — тебе нужно взять себя в руки, — в голосе слышна улыбка, — и взять уже в мужья своего парня.       Мин громко всхлипывает и отстраняется. Он переводит взгляд на смущенного Чимина, который сам едва сдерживает слезы. Сжимает ладони родителей и отпускает их. Внутри буря чувств и эмоций. Они топят, не дают дышать, душат и давят. Но это настолько приятно, что хочется продлить этот момент как можно дольше. Юнги прямо сейчас понимает, что будет на коленях перед этим, на первый взгляд легкомысленным, парнем до конца своих дней. Он не устанет благодарить и радовать. И бесконечно преданно любить. Юнги больше не принадлежит себе. Он отдает все без остатка.       Церемония выходит смазанной, клятвы надорванными и сумбурными, но это никого не волнует. Все слова — пустой звук. То, что сделал Чимин для своего Ледяного короля, выше и сильнее любых слов. Они теперь мужья, они теперь семья. Та, о которой так долго мечтал и так долго страдал Юнги.       — Как тебе это удалось? — идя по проходу уже с брачными кольцами шепчет Юнги.       — Это было…       Три месяца назад       Чимин стоит возле незнакомой двери и всеми силами сдерживается, чтобы не сбежать. От страха и предвкушения трясется все. Он дрожащими пальцами жмет на звонок. Его ждут, но от этого не легче и все еще страшно, что разговора не выйдет. Он просил о встрече несколько раз, звонил, донимал, умолял, даже ругался. И теперь не знает, чего ожидать от четы Мин.       Дверь открывается, и на пороге стоит невысокая темноволосая женщина. Она сухо кивает и поджимает губы, но брезгливости или агрессии нет. Это немного успокаивает. Бить не будут. Наверное. Хотя и к такому исходу Чимин себя готовил.       — Здравствуйте, госпожа Мин. — Пак сгибается на девяносто градусов.       — Проходи, раз пришел, — без приветствия женщина отходит в сторону, пропуская гостя.       Чимин на секунду замирает, но быстро приходит в себя и делает шаг в маленький коридор. Внутри скромно, но уютно. Пахнет вкусной едой и чем-то цветочным. Небольшая светлая квартира наполнена житейским. Фоторамки, вазочки, статуэтки, какие-то очень личные детали, которые говорят о том, что дом имеет свой камерный мирок, дышит этой семьей.       Чимин снимает обувь и не успевает разогнуться, как перед ним ставят тапочки. Он благодарит, чувствуя что-то непонятное. К его приходу готовились, как к чему-то… важному? В прихожую выходит седой мужчина. Он внимательно смотрит глазами своего сына на парня.       — Ты, значит, Чимин, — этот голос. Вот в кого у Юнги то самое мурчание. По загривку Пака бегут мурашки.       — Здравствуйте, господин Мин, — снова кланяется на девяносто. Тяжело. Все это так тяжело.       — Хватит, — обрывает Джуно, — мы тут не на королевском приеме. Пойдем, там Хаюн приготовила свинину. Она прекрасно готовит, знаешь ли, — внезапно говорит мужчина, и Чимина отпускает удушье. Он слегка приподнимает уголки губ.       Стол накрыт на троих, и в который раз Пак понимает, что его правда ждали и готовились. Это приятно. В груди зарождается надежда, что все получится.       Поначалу разговор не вяжется. Родители Юнги задают стандартные вопросы. Где работает, где живет, как так вышло вообще?       Оказалось, что они и не знали, что Юнги всегда был таким. Изначально думали, что его «испортил» именно Чимин. Поэтому и не принимали так долго, и не понимали, хоть и сейчас трудно осознать, что единственный сын любит мужчину.       — Простите, — Чимин откладывает палочки, — я просто хочу вам рассказать, какой Юнги на самом деле. Может быть, не для вас, а для меня. Каким я его вижу. А вы увидите меня и, я очень надеюсь, что… — он запинается и голос предательски дрожит.       — Мы тебя видим, — спокойно говорит Хаюн. — Не думай, что мы такие уж дремучие и совсем ничего не понимаем, — она как-то печально улыбается. — Невозможно жить столько лет с человеком, который не нравится или через силу.       — Послушай, Чимин, — Джуно поджимает губы, — нам нелегко. Юнги никогда не был милым ребенком. Он достаточно закрыт и замкнут, не подпускал никого близко. А тут ты, парень. Как мы должны были отреагировать?       — Я понимаю, — шепчет Пак и опускает глаза. — Простите, но я не виноват в том, что люблю его. И он меня. Мы ведь… — он шумно вздыхает, стараясь взять себя в руки, и поднимает глаза. — Я люблю в нем не мужчину, не парня. Я просто люблю. Человека. Если вы спросите, как так вышло, я не отвечу. Не знаю. Просто вышло. Мне кажется, что люди любят не тела, а бесполые души. И вы не представляете, какая у Юнги прекрасная душа… — все-таки срывается. Шмыгает носом и смахивает одинокую слезу. Несмело поднимает глаза и видит перед собой такие же лица, на грани. Мама сжимается и льнет к мужу. А тот с силой сжимает челюсти, стараясь сдержать рвущиеся эмоции.       Повисает тишина. Каждый погружается в свои мысли, борясь, пытаясь принять, осознать, что-то решить для себя. Когда выносить это напряжение становится невозможно, Чимин уже собирается поблагодарить за еду и попрощаться, Хаюн внезапно поднимает голову и с улыбкой говорит:       — Пойдем, я покажу тебе детские фото Юнги. Хочешь?       Чимин не верит. Он уже согласился и смирился с тем, что ничего не выйдет. Улыбка на его лице такая широкая и счастливая, что невольно улыбаются все.       Они еще долго сидят за просмотром альбомов. Юнги, оказывается, в детстве был милым и смешным. Много разговаривают. Родители задают сотни вопросов про их жизнь, про работу, про планы на будущее. Чимин просит прилететь на свадьбу, и пара, переглянувшись, не отвечает. Они не готовы, нужно время. Поэтому Пак просит их личные номера телефонов, ведь до этого знал только домашний, и обещает, что не будет давить и напоминать. Но перед самой церемонией с ними свяжется его мама. Они удивляются, что госпожа Пак в курсе и спокойно реагирует. А когда узнают, что Бонсу не просто в курсе, но души не чает в Юнги и принимает его как сына, на лицах отражается сожаление. О чем оно, не совсем понятно. Но они соглашаются на такие условия и прощаются если не близкими людьми, то уже и не чужими. Льды начали таять. И пусть это пока не глобальное потепление, но уже огромный шаг.

***

      — Гуки… — выдыхает Тэхен и громко сглатывает, тут же зависая. Чонгук красивый. Нет, не так. Чонгук ослепительно, опизденительно, охуительно и все прочие –тельно красивый. Черный костюм, сидящий как влитой и подчеркивающий все лучшие места и изгибы. Волосы уложены, легкий макияж «без макияжа». Тэхен только что трижды сдох и воскрес. И, кажется, немного ослеп. Или много. Он видел Чона всяким. И на всяких церемониях и приемах при полном параде тоже. Но то ли день сегодня такой, то ли окончательное осознание пришло только сейчас, но речь не складывается ни в одно знакомое слово. Остается только таращиться и рыбкой открывать и закрывать рот.       — Тэ, ты такой… Я бы тебя прямо тут… — Чонгук примерно такой же, как и Тэхен, но речь еще держится на последнем издыхании. Они стоят друг напротив друга, в черных костюмах и бабочках, готовясь выйти и шагнуть в «долго и счастливо, пока смерть не разлучит», но хватает только на то, чтобы таращиться во все глаза и жадно впитывать образы, выбивая их на подкорке.       — Нам надо это… Туда… — бормочет Тэхен, тыча пальцем куда-то за спину, но продолжает неотрывно шарить глазами по телу своего вечно-бесконечного.       — Надо… — так же отвечает Чонгук и встряхивает головой, приходя в себя. — Черт, Ким Тэхен. Это какой-то пиздец, но я не могу сделать шаг. Меня прибило к хуям твоей красотой! — Тааак, Чонгук возвращается на грешную землю и матерится. Прекрасно.       — Пойдем? — давит из себя Тэхен и как-то нервно дергается.       — Ага, — кивает Чон и наконец подходит. — Если мы не выйдем, наши прекрасные мамы выволокут нас за волосы, — шепчет отрезвляющую информацию, и Ким окончательно стряхивает волшебство. — Но потом, ночью, останешься в этой бабочке? — провокационно выдыхает в ухо и проводит языком по мочке.       — Феррари, ну ты и скотина, — прикрыв глаза, ворчит Тэхен. — Как я со стояком пойду?       — Очень аккуратно, — хмыкает Чонгук. — У меня тоже, — быстро опускает взгляд на ширинку и толкается языком в щеку.       — Пиздос, как мы от «люблю не могу» и «ты такой красивый» перешли к «вытрахать здесь и сейчас»? — смеется Ким и берет за руку почти бывшего жениха.       — Ой, много ли нам надо? — улыбается Чонгук. — Погнали! — громко выдает и выходит во двор, крепко вцепившись в руку Тэхена.       По проходу идут под радостные аплодисменты и выкрики. Местами даже пошлые. Хосок, он же шафер, ехидно ухмыляется и осматривает пару с головы до ног, явно выискивая следы блядства. Чуть разочарованно качает головой, мол, могли и по-быстрому. На что получает средний палец, выставленный Чонгуком за спиной, который замечает и регистратор тоже, хмыкая и улыбаясь.       Когда дело доходит до клятв, гости в предвкушении затихают и улыбаются, и только Тэхен чуть напрягается, помня про разговор в машине. Не очень хочется, чтобы все узнали, какой у него восхитительный, по мнению Чонгука, конечно, член. Но тот удивляет. Он достает исписанный листок, внимательно смотрит в него, а потом просто сминает и выбрасывает себе через плечо.       — Тэ, Тэхен, Булка… — он поджимает губы и видно, что немного волнуется. Что, Чонгук, ты ли это? — Я писал, переписывал и так раз десять. И да, там было и про то, что мы обсуждали по дороге из аэропорта. И ты прекрасно знаешь, что я бы зачитал без капли сомнения. Но… — он шумно выдыхает. — Я хочу сказать вообще о другом и так, как чувствую. Не по листку и не заготовленную речь. Просто знай, что сейчас говорит мое сердце, которое уже много лет твое. Хочу признаться. — Тэхен почти не дышит. Он чуть дрожит от такого Чонгука. Нет, он всегда искренний, но сейчас… Это что-то за гранью. — Я окончательно понял, что люблю, когда нам было по четырнадцать. Помнишь, ты тогда притащил приставку и мы рубились часа три. А потом просто валялись на полу и о чем-то болтали. Ты говорил, а я тонул. Изучал твое лицо, которое и так знал до мельчайшей детали, а видел только любовь. Еще солнце это паршивое из окна добавляло тебе красоты. Оно путалось в твоих волосах, и мне реально казалось, что ты светишься изнутри. Тогда я пропал окончательно. С тех пор не было дня, чтобы я не любил. В тот день, когда мы впервые… — Он поиграл бровями. — Не всем такое нужно знать, — хмыкнул. — Я ведь помню, с чего тогда началось, — на лице Тэхена отразилось удивление. — Ты посмотрел на меня так пронзительно, что у меня воздух закончился. А потом просто сказал, что любишь меня. И все, замолчал. Я все ждал, что ты добавишь что-то вроде, как друга люблю и все такое. А ты молчал и смотрел. Мне башню сорвало. Хотя остальное я честно не помню, но этот момент берег до сегодняшнего дня и буду беречь до конца. Тэхен, я не знаю, что нас ждет через десять, пятнадцать лет. Не знаю даже, что будет через год. Но одно я знаю наверняка. И через десять лет, и через двадцать, и через миллионы лет и вселенных, через сотни перерождений и жизней я буду любить тебя. Любить так, как тогда, в четырнадцать, когда ты светился, словно само солнце, и светишься до сих пор, — Чонгук выдал это все на одном дыхании и задохнулся. Не сдержался. Голос сорвало, глаза заблестели от слез. Чонгук не плакал почти никогда. Но сегодня с ним творилось что-то странное. Он остро ощущал, как внутри все сжалось и взорвалось сверхновой, выдавая порцию влаги, которая вырвалась на свободу и скатилась по щекам.       Тэхен молчал. Молчал и поверхностно дышал. Он осознавал. Слепой и тупой придурок, который ведь и правда любил. Всегда. А потратил годы на всякую ерунду, не давая себе и шанса на признание. И спасибо тому вискарю, который треснул по башке и развязал язык. Подсознательное вырвалось на свободу и дало толчок его настоящей любви. То признание, которое он даже не помнит, изменило все.       — Господи, — выдыхает Ким, — прости меня. Я…       — С ума сошел? — шепчет Чонгук, шмыгая носом от накативших слез. — Мне не за что прощать. И вообще, ты что тут устроил? А ну быстро клянись мне в вечной любви и надевай кольцо. Или слиться собрался? — пытается отшутится, но видит, как кроет Тэхена.       Тот спохватывается, понимая, что они, вообще-то, на собственной свадьбе и на них смотрит куча глаз.       — Боже, — прикрывает глаза, втягивает воздух носом, стараясь собраться и наконец начиная произносить свою клятву. Но перед этим подходит, берет за руку и второй стирает слезу-предательницу с любимой щеки. — Гуки, я тоже не буду читать. Не хочу. Я вообще не знаю, что и говорить. После твоей речи в голове какой-то раздрай. Но я скажу. Я твой. Я вечно буду просить прощения, вечно извиняться, и тебе придется с этим смириться. Я знаю, что говорю это часто, и, возможно, ты думаешь, что эти слова просто привычка, но это не так. Каждый раз произнося «я тебя люблю», я это чувствую физически. И эта любовь не только в касаниях или близости. Не во взглядах и даже не в мыслях. Она в твоем сонном лице, она в кончиках пальцев, перебирающих края бумаг на столе, в твоих вечных зависаниях в одной точке, даже в теплом таком «Тэ, отвянь», когда хочешь еще поспать пять минут после будильника. Я чувствую тебя под кожей, я знаю твое настроение, я понимаю все твои жесты. — Чонгук стоит каменным изваянием, даже не моргает. Он сейчас большая губка, впитывающая каждое слово. — Я не так давно понял, что значит по-настоящему любить. Я не хочу тебя менять. Вот вообще ничего. Ни одну черту характера или привычку. И пусть у нас в углу спальни периодически появляется кладбище носков, пусть твоя вечная чашка из-под кофе стоит на столе хоть сутками, пусть я буду мерзнуть от того, что ты бессовестно крадешь одеяло, а спать под разными упорно не соглашаешься. Я люблю в тебе это все так сильно, что просто не вынесу, если потеряю хоть какую-то мелочь. Гуки, только с тобой я могу быть собой, а значит, счастливым без правил и условностей. Не знаю, кто там сплетает судьбы, но пусть он не останавливается ни в одном из измерений, ни в одном времени и пространстве. Я тебя так сильно и бесконечно люблю.       Мир вспыхивает, сжимается и запускает космос по венам двоих, сплетенных одной судьбой.