Они шепчут моё имя

Они говорили всю ночь. Не спеша. Комфортно, с трепетом. Просто шептали друг другу через экраны, как будто оба боялись, что хрупкое мгновение их общения рассыплется, если сказать хоть одно неловкое слово. Анастасия писала коротко, но каждое её сообщение было глотком воздуха после долгого погружения в тьму. Марат читал её слова, и в груди будто что-то тихо сияло — родное и такое яркое. Он почти забыл, как это: чувствовать себя человеком. Не функцией, не товаром, не куклой. Он улыбался. Не лицом, а всем собой. И впервые за долгое время не чувствовал вины за то, что живёт. Он хотел быть рядом. О, как сильно. Он мечтал дотронуться до её руки как это делал во снах. Услышать её смех не сквозь стекло телефона, а вживую — тёплый, живой, как колокольчик. Он хотел идти с ней по городу, готовить ей завтрак, обнимать за талию перед сном. Он хотел, чтобы она увидела, как он изменился, и всё равно посмотрела на него так, как тогда — с доверием и с искренним светом в глазах. Он писал ей, засыпая. Его пальцы всё чаще опускались к экрану медленно, а сообщения становились короче, мягче, тише. Потом совсем остановились. Он не заметил, как уснул. Телефон остался в его руке, как будто даже во сне он не хотел отпускать связь с ней. Во сне он был дома. Не в том доме, где стены пахли холодом и страхом. А в своей уютной и маленькой квартирке. Он стоял на кухне, где пахло свежими блинчиками. Анастасия смеялась, поправляя волосы. Он подошёл к ней сзади, обнял, и она не отстранилась. Она прижалась щекой к его руке и тихо прошептала: — Ты вернулся. Он проснулся в тот момент, когда её пальцы коснулись его ладони. Проснулся от звонка. Экран мигал, мир снова стал серым, и в комнате пахло чужими людьми, дешёвым пластиком и холодным потом. Сон исчез, как вода между пальцев. А сердце стучало, словно вырывалось наружу — туда, где она. Туда, где он должен быть. Телефон звонил пронзительно, вытягивая Марата из сна, обрывая остатки его тихого счастья. На экране высветился номер Вольфгама. Он не брал сразу. Несколько секунд сидел, уставившись на экран, будто хотел растоптать его взглядом. Потом всё же провёл пальцем по стеклу. Голос отца был как обычно холодным: — Я осведомлен про твои попытки сбежать. Знаю про то, что ты вымогал деньги у Алана. Ты думаешь, я идиот? Пауза. Тяжёлая. — Попытаешься сбежать ещё раз — посажу на цепь. С сегодняшнего дня ты не сможешь покинуть страну без моего письменного согласия или присутствия, неблагодарная мразь. Марат молчал. Отец продолжил: — Жди гостя и встреть его с уважением. Это Рудик. Ты его знаешь. Он прилетает сегодня. И прежде чем Марат успел что-то сказать в трубке послышались гудки. Прошло не больше двух часов. Марат успел умыться, переодеться, сделать кофе, но осадок разговора с отцом всё ещё скреб горло изнутри. Алан был в студии — репетировал показ. В квартире было тихо, пока не раздался громкий и хлёсткий стук в дверь. Марат лениво открыл. На пороге стоял он. Рудик. Высокий, массивный, с идеально подстриженной бородой и гладко зачёсаными назад тёмными волосами. На нём была чёрная кожаная куртка, под ней белая рубашка, натянутая на грудь как влитая. Пахло парфюмом и чем-то железным. Рудик прищурился и хмыкнул, глядя на Марата: — Ну здравствуй, принц несчастный. Не узнаёшь? — Его немецкий акцент звучал басисто и грубо. Он прошёл мимо, не дожидаясь приглашения, оглядел квартиру. Марат стоял молча, опираясь на дверной косяк. Рудик обернулся, подошёл ближе. — А я тебя помню ещё совсем пиздюком. Он улыбнулся — дерзко, уверенно, как человек, которому всегда всё сходит с рук. — Я здесь, чтобы ты делал, что нужно. Если начнёшь выпендриваться — я это из тебя выбью. По-тихому. Пока Вольфгам решает, куда тебя воткнуть, ты будешь молчать и слушаться. Ты меня понял? Марат смотрел прямо в глаза. Лицо было каменным, но в глазах — пульсировала злость. Рудик слегка наклонился вперёд: — Ты не больше чем красивая зверюшка в большом зоопарке своего папаши. Он хлопнул его по плечу и прошёл внутрь: — Ну что, выродок. Покажи мне, как ты тут живёшь. У нас впереди "много тёплого общения". Рудик прошёлся по квартире, оглядывая каждый угол, как надзиратель в новой камере. Марат шёл за ним с холодным выражением лица, не отрывая взгляда от спины этого человека, который, как и отец, вторгался в его пространство без разрешения. — Спальня тут? — Рудик указал на приоткрытую дверь. Он заглянул внутрь и фыркнул. — Такой золотой мальчик, а живёшь, как бомж. Или ты уже окончательно спустился на уровень мусора? Марат стиснул зубы. — От меня хотя бы не несёт вонючими сигаретами и нечищенным ртом. Рудик повернулся, глядя на него с лёгкой усмешкой, как будто наслаждаясь каждой секундой. — Не огрызайся. Если не научишься во время прятать клыки, рано или поздно останешься без них. Марат не ответил. Просто развернулся и пошёл на кухню, медленно, чтобы не сорваться. Он налил себе воды и медленно выпил, будто гасил внутри огонь. — Слушай, — Рудик уселся на край дивана, закинул ногу на ногу, — а ведь ты был другим. Я помню тебя ещё когда ты сиську сосал. Хулиганистый такой. Ну хотя бы на человека был похож, а теперь на псину с облезшей шерстью. — О, — Марат наконец заговорил. Его голос был спокойным, но с холодной сталью в тоне. — Ну хоть в чем-то мы с тобой похожи. Они смотрели друг на друга в полной тишине. Напряжение между ними было как натянутая проволока, готовая разорваться от одного движения. Рудик встал. — Завтра у тебя съёмка. Готовь лицо. И нервы. Не вздумай хулиганить, — он подошёл ближе, заглянул ему в глаза, — если ты всё ещё мечтаешь сбежать — забудь. От меня не бегают. — Все бегают, — прошептал Марат. — Вопрос только, на сколько хватит лёгких. Рудик лишь усмехнулся. — Тогда будем следить, чтобы ты не задохнулся, красавчик. Он пошёл к двери, бросая напоследок: — Спокойной ночи, Доминик. Когда дверь за ним закрылась, Марат долго стоял в темноте, сжав кулаки до боли. Он чувствовал, как в груди клокочет ярость, но поверх неё — другая эмоция: отчаянное желание вернуться. Назад. К жизни. К Тасе. К себе. Но теперь — он был под двойным надзором. И каждый шаг придётся делать, как по минному полю. На следующий день съёмка проходила в большом промышленном ангаре, переоборудованном под модный студийный лофт. Всё выглядело красиво, вылизанно и стерильно. Камеры, визажисты, бренды, линзы — а среди этого всего стоял Доминик, одетый в дизайнерскую майку, с каменным лицом и угасающим взглядом. Рядом — Рудик. В своей кожаной куртке, с неизменной сигаретой в зубах и глазами, в которых сквозила насмешка. — Стой прямо, — лениво произнёс он, подходя ближе. — Ты же не хочешь, чтобы я поправлял тебя сам, а? Поверь, мои руки не такие мягкие, как у стилиста. Марат даже не шелохнулся. Съёмка шла. Он работал как машина. Его движения были точными, точь-в-точь такими, какими требовали — но в них не было ни души, ни желания. В перерыве Рудик поднёс ему бутылку воды. — Держи, красавчик. Надо же, чтобы твои губы оставались влажными для камеры. Марат взял воду и поставил её на стол, не отпив ни глотка. — Ну, ну, — Рудик прищурился. — Не забывай, я тут вместо твоего папочки. А он дал мне указание держать тебя на привязи. — Держи, — фыркнул Марат, глядя прямо ему в глаза. — Только не забывай что если верёвку тянуть слишком сильно, она рвётся. Иногда — с мясом. Рудик только хмыкнул. — Прямо поэтично, крошка. Чего ж ты такой красивый, а говоришь как уголовник из подвала? Он отошёл, оставив Марата наедине с камерой, с мыслями и тяжестью, которая не покидала его ни на миг. Внутри он был на грани. Всё чаще чувствовал, как тело его живёт отдельно от головы. Он всё делал правильно — но всё чаще мечтал разбить лампу, схватить кресло и врезать кому-то, просто чтобы выпустить пыл. Когда съёмка закончилась, Рудик сел за руль их машины и хлопнул по пассажирскому сиденью: — Садись, принц. Поехали домой. Нас ждёт с тобой... разговорчик. Марат не спрашивал. Он просто сел. Пока ехали, Рудик напевал под нос что-то из восьмидесятых. Доминик смотрел в окно, мимо ярких неоновых огней. В груди у него гудел вулкан, и с каждым днём становилось всё труднее удерживать лаву внутри. Но мысль о побеге снова вернулась. Теперь — не просто идея. Она становилась необходимостью. И даже Рудик, с его железной харизмой и хищной ухмылкой, начинал это чувствовать. В квартире Рудик сразу включил музыку — старый хриплый блюз, гитарные рифы разносились эхом по просторному залу. Он сбросил куртку, небрежно кинув её на спинку стула, и, открыв бутылку виски, налил себе и Марату в два толстых бокала. — За долгий путь и тяжёлые вечера, — протянул он свой бокал. — Давай, не заставляй меня пить в одиночестве. Марат сел на край дивана, взял бокал, но не пил. Он просто смотрел на янтарную жидкость, как будто пытался увидеть в ней своё будущее. — Что ты хочешь от меня? — хрипло спросил он, не поднимая взгляда. — Ох, Доминик, — Рудик усмехнулся. — Я? Присматриваю, чтобы ты не улетел в закат. И, скажу честно, мне даже нравится с тобой. Марат зло дернул уголком губ. — Я тот, кто держит тебя на поводке, чтобы ты не перегрыз себе же глотку, — серьёзно продолжил Рудик. — А может, и не только себе. Они молчали. За окном гудел город. Музыка в колонках играла тише. — Хочешь знать, как всё закончится, Рудик? — вдруг сказал Марат. — Может ты и считаешь меня слабаком, но настанет день и ты начнёшь думать по-другому. Рудик выдохнул медленно, будто почувствовал, как в комнате стало тяжелее дышать. — Я не считаю тебя слабым — ответил он, — Для меня ты просто ребёнок. — Я не ребёнок! — злобно процедил сквозь зубы Марат. — Ну, ну, ну... Спрячь свои зубки, пока я тебе их не выбил. — продолжил Рудик, наклоняясь ближе. — Тронешь хоть пальцем — отправлю тебя на тот свет, — сказал Марат и выпил свой виски до дна. Жизнь Доминика — или того, кто когда-то был Маратом — стала расписанием, выстроенным по миллиметру. Рудик управлял ею всецело. Утром — завтрак: овсянка, кофе, витамины на ладони. Если Марат пытался проигнорировать — взгляд Рудика, прямой, тяжёлый, говорил: не надо. Один раз он отодвинул тарелку, и Рудик просто молча подвинул её обратно. — Я тебе не пёс, — процедил Марат однажды, глядя на свою ложку. — А кто? — лениво отозвался Рудик. — Капризный принц? Жри и не ной, у тебя съёмка через час. Он подвозил его к студии, ждал в машине или в углу зала, скрестив руки на груди, не спуская с него глаз. Если Марат выходил за грани образа — слишком мрачен или слишком отстранён, Рудик подходил, снимал очки, поднимал бровь: — Ты модель, а не похоронный агент. Улыбнись хоть глазом. Марат злился. На всё. На съёмки. На камеры. На то, что Рудик держит его жизнь в руках. Однажды он выбросил витамины в мусорку, думая, что никто не заметит. Рудик, не проронив ни слова, выудил их, насыпал в стакан воды, взболтал и протянул: — Как мило, что ты снова показываешь характер. Пей. По ночам он забирал у него телефон. Прямо из рук. Даже когда Марат что-то набирал. Даже если в этот момент мигало имя Анастасии. — Завтра будешь в телефон играть, — спокойно говорил Рудик. — Сейчас тебе нужно выспаться. Ты становишься ещё злее, когда не спишь. Хотя, казалось бы, куда уж больше. Марат вырывался, возмущался, плевался словами: — Ты не имеешь права. — И всё же я это делаю, — спокойно отвечал Рудик, кладя телефон на верхнюю полку шкафа. — Можешь пожаловаться в отдел контроля опекунов. Хотя, спойлер: я и есть этот отдел. Однажды Марат попытался уйти ночью, босиком, с рюкзаком в руках. Рудик догнал его у двери. Молча развернул, вытащил из рюкзака пару несчастных купюр и яблоко, и кивнул в сторону спальни. — Герой побега, конечно, — усмехнулся он. — Ложись спать, сказочник. Марат вернулся. Потому что деваться было некуда. Потому что до билета было ещё далеко. Потому что, чёрт возьми, в этом аду хоть кто-то давал ему витамины и еду. Хоть кто-то не ударил. Пока. Рудик всё больше вмешивался в жизнь Марата — сначала с безобидных замечаний, потом с жёстким контролем. Он проверял, во сколько тот просыпается, как ест, тренируется ли, и, наконец, перешёл к его телефону. — Ну что, посмотрим, не тратишь ли ты время на ерунду, — с ухмылкой сказал Рудик, вытянув у него из рук смартфон. Марат резко отпрянул, глаза сузились. — Отдай, Рудик, — процедил он сквозь зубы. — Что-то прячешь, крошка? — Рудик поднял одну бровь и сделал шаг ближе. — Или просто характер показываешь? Марат дернулся вперёд, попытался выхватить телефон, но Рудик оказался быстрее. Сильной хваткой он перехватил его запястья и прижал к стене. Марат дёрнулся, и понял что сопротивляться бесполезно. Рудик удерживал его легко, почти не напрягаясь, но это «почти» давило больше, чем настоящая сила. Сила в движениях была не агрессивной, а отцовски-строгой. — Эй, спокойно, малыш — прошептал он, удерживая Марата. — Я с тобой не воюю, ясно? Я слежу, чтобы ты не свернул не туда. Марат задыхался от злости. — Не надо читать, — глухо сказал Марат, когда тот разблокировал экран. Рудик посмотрел на переписку. Имя "Анастасия" мелькнуло на экране. Тот ничего не прокомментировал. Только хмыкнул, и с неожиданно мягким голосом сказал: — Так вот на кого ты по вечерам наяриваешь. — ОТДАЙ! Марат закричал, снова дёрнулся и у него получилось высвободить руку, но до телефона дотянуться не смог. Рудик без лишних слов зажал ему рот ладонью — мягко, но уверенно, и второй рукой крепко удерживал смартфон. — Ш-ш, не мешай мне, — прошептал он, не глядя на него, сосредоточенно листая переписку. Марат забился руками в его хватке, пытаясь вывернуться, но Рудик только покачал головой: — Не нужно так. Я не враг тебе, понял? Просто проверяю, что ты не творишь глупостей. Он продолжал читать, взгляд становился всё серьёзнее. Марат пытался заговорить, но ладонь на его лице надёжно удерживала рот. Рудик чувствовал, как напряглись мышцы его челюсти, как бешено колотится пульс под кожей. Марат тяжело дышал, и в его глазах стояла злость, обида и что-то вроде страха — не за себя, а за то, что кто-то ещё может прочитать то, что было личным, трепетным. Марат мотал головой, мычал из-под ладони, которая не грубо, но настойчиво, как бы напоминала: помолчи, пока взрослые читают. Он снова чуть дёрнулся, но даже не пытался всерьёз вырваться — знал, что тот удержит. — Интересно, — сказал Рудик, не отрывая взгляда от экрана. — Серьёзнее, чем я думал. Марат снова замычал, отчётливо и с ноткой раздражения. Его брови сошлись в мрачной складке. Он смотрел на мужчину с явным неодобрением, но тот проигнорировал. Рудик лениво убрал руку и опустился на подлокотник дивана, развернув экран телефона к себе. Его голос зазвучал чуть выше обычного, нарочито насмешливым тоном: — «Мне приснился сон, где мы целый день были вместе, гуляли, ходили по магазинам, вокруг только снег…» — протянул он, едва скрывая ухмылку. — Ну, романтик. Прям поэт с подбитым глазом. Марат рванулся вперёд, чтобы выхватить телефон, но Рудик в последний момент отстранил руку, удерживая гаджет высоко в воздухе. Смеялся он негромко, сдержанно, будто не из издёвки, а просто потому что не мог удержаться. — Тебе бы стихи писать, — сказал он, поднимаясь на ноги, держа телефон чуть в стороне. — Хотя ты и в жизни ходячая драма. — Отдай, — прошипел Марат сквозь зубы, встав, шагнув ближе. В его голосе дрожала злость, но в ней же была и нота уязвимости. — Ты не в том положении, чтобы командовать, — сухо заметил Рудик, развернувшись и направляясь к столу. — Я всего лишь проверяю, как у тебя дела. Заодно напоминаю: ничто не должно мешать работе. Даже снежные девочки из твоего прошлого. Марат сжал кулаки. Грудь тяжело поднималась и опускалась от злости. Он чувствовал, как от унижения горит шея. Но он ничего не сказал. Только стоял, уставившись в спину Рудика, думая, что в другой жизни, при других обстоятельствах, он давно бы уже свернул ему шею. А Рудик, будто почувствовав этот взгляд, остановился на секунду и, не оборачиваясь, бросил: — Не смотри на меня так. Твои мысли у тебя на лице написаны. Он положил телефон на стол. Марат посмотрел на него, потом — на тёплое, чуть светящееся сообщение от Анастасии. Всё ещё не отправленное. Всё ещё слишком личное. Он взял гаджет и, не глядя на Рудика, вышел из комнаты. Иногда Рудик казался Марату не надзирателем, а режиссёром всей его жизни. Он не просто следил — он командовал ему что и как он должен был делать. Знал, когда у Марата спад настроения, когда у него голова болит, когда он что-то задумал. Знал даже то, что Марат сам о себе ещё не понял. Съёмки шли одна за другой. Иногда — глянцевые бренды, иногда — странные концептуальные журналы. Рудик всегда был рядом. Сидел в углу, смотрел. Не вмешивался — но если модель вдруг отказывался надеть что-то из образа, Рудик мог всего лишь встать со стула — и спор затихал. — Я бы предпочёл не носить это, — однажды буркнул Марат, глядя на нелепую рубашку в сетку. — Я бы предпочёл сейчас быть в Турции и пить мохито, — пожал плечами Рудик. — Но вот стою здесь, наблюдаю, как ты мрачнеешь у зеркала. Надень. Не позорь меня. После съёмки — машина. Всегда одна и та же. Чёрная, как его настроение. Рудик заводил, врубал музыку — чаще всего старый немецкий рок — и ехал молча. Если Марат включал телефон — Рудик бросал взгляд: — Десять минут. Потом отдаёшь. — Я не ребёнок, — буркнул как-то Марат. — Нет, ты хуже, — усмехнулся Рудик. — Ребёнка хотя бы можно усадить мультиками. А вечерами... всё повторялось. Еда, душ, витаминка в стакане, и рука, плавно вытаскивающая из пальцев телефон, если тот залипал дольше положенного. Однажды Марат взбунтовался. Он вырвался, вскочил, крепко схватил Рудика за запястье: — Отстань уже, мудак старый! У тебя что, своей жизни нет? Рудик, не теряя самообладания, заломил его руку и прижал к стене. Не со злобой, но с таким хладнокровием, что у Марата по спине побежал холод. — Если я отстану, твоя жизнь полетит в тартарары. Хотя ты и сам стремишься туда со скоростью метеора. Веди себя хорошо и не поднимай мне давление. Он отпустил резко, но не больно. Просто дал понять, кто из них двоих главный. Марат злился. Шипел. Плевался раздражением. Но подчинялся. Потому что знал: сейчас Рудик — единственная причина, по которой он ещё не скрыл себе вены. Съёмочный день выдался особенно длинным. Команда измотана, освещение переставляли трижды, костюмы постоянно не подходили, а Марат был на грани. Он уже несколько дней почти не спал — бессонница душила по ночам, а мысли об Анастасии, звонки от отца и постоянный контроль Рудика доводили до тонкой грани. — Надень это, Марат, — проговорил стилист, подавая ему нечто напоминающее обтягивающий топ с прозрачными вставками. Марат молча посмотрел на него, затем на одежду… и бросил её на стол. — Я не буду. — Это концепт. Ты подписал контракт. Надевай, — раздражённо ответил стилист, даже не посмотрел в глаза. Марат шагнул ближе. Лицо — каменное, губы сжаты в линию, челюсть ходит. Ещё секунда — и он сорвётся. — Пошел нахуй, — выдохнул он, глядя в упор. Стилист опешил, сделал шаг назад — но уже было поздно. Марат рванул вперёд, сжав кулаки… — Стоп, — раздался голос Рудика. Рука схватила Марата за волосы и оттащила в сторону с силой, будто тот весил совсем ничего. — Ты чего творишь, малой? — Рудик впился в него взглядом, прижав к стене в тень за декорациями. — С ума сошёл? — Он разговаривает со мной как с тряпкой. Я ему... — Ты сейчас разговариваешь, будто хочешь угробить себе карьеру. Ещё одна такая сцена — и тебя не спасёт даже мой авторитет, понял? Марат вырвался, потёр шею, отводя взгляд. Он тяжело дышал, но молчал. Внутри всё кипел от бессильной злости. Рудик сгладил голос: — Съёмка — это не бойцовский клуб. Ты хочешь сбежать домой? Тогда веди себя так, чтобы до этого дома хотя бы дожить. Или скажи прямо: ты хочешь всё запороть? Марат молчал. Он опешил от слов Рудика. Челюсть всё ещё сводило от сдержанной ярости. Но в этот раз он просто кивнул. — Вот и славно, — усмехнулся Рудик и хлопнул его по плечу. — Пошли. Твоя сцена через пять минут. Сделай красиво. А потом куплю тебе бургер. Диету к чёрту сегодня. После съёмок Марат не ушёл сразу. Он переоделся, молча захлопнув за собой дверь примерочной и на мгновение задержался у зеркала. Лёгкий синяк под глазом ещё не прошёл, и взгляд из отражения был чужим. Но его внимание зацепилось за голос — стилист громко смеялся в соседней примерочной, обсуждая с кем-то новый лук. Тот самый стилист, который сегодня на площадке щёлкал пальцами и подгонял Марата как куклу: — Колени шире, спина ровнее, смотрим страстно! Ну, не замирай так, принцесса, давай-давай! Это звучало снисходительно. Противно. И Марат не забыл. После фотосессии он медленно подошёл к примерочной. — Ты не думал, — глухо сказал он, — что можно разговаривать с людьми нормально? Стилист вздрогнул, но быстро и высокомерно придумал ответ: — О, ты ещё тут? Тебе разве не сказали, что модели молчат и делают, что им говорят? Марат подошёл ближе. Он не кричал. Не размахивал руками. Он просто встал рядом, чуть склонив голову: — Скажи это ещё раз, и я тебе вежливо объясню, почему люди после таких слов потом чистят кровь со своей одежды. Стилист побледнел. Улыбка исчезла. Марат отвернулся и спокойно ушёл. Позже, в машине, Рудик поднял бровь, глядя на Марата: — Что случилось? — Ничего, — бросил тот, опуская взгляд. — Еле сдержался чтобы не ударить этому уроду. — Ну смотри, — усмехнулся Рудик, — если будешь бить в челюсть каждому, кто тебя раздражает, тебе скоро придётся жить в будке. Они ехали в машине молча. Рудик что-то напевал себе под нос и постукивал пальцами по рулю. Марат сидел, уставившись в стекло. За окном мерцали огни, размазанные дождём. Бургеры оказались горячими и сочными, но Марат почти не ел. Он жевал машинально, взгляд блуждал в пустоте. Мысли разбегались, сталкивались, возвращались к одному и тому же лицу — её. Анастасия. Он не понимал, что с ним происходило. Всё было как будто под заклинанием — он вспоминал её голос, её мимику, смех. Сны с её участием стали почти постоянными. Иногда он просыпался, потому что во сне просто держал её за руку, и от этого становилось тошно и тепло одновременно. Он хватался за телефон каждые пять минут — проверял, не ответила ли она. Если она не писала дольше суток — внутри всё крошилось. Возникало странное давление — не в голове, а где-то в груди и в мышцах. Словно он болел. Настоящая лихорадка. Боль в теле. Ломота. Раздражение, как от потери чего-то жизненно важного. Иногда это напоминало как он корчился на полу от ломки. Иногда он сидел в ванной в тишине, сжимая телефон так сильно, что белели костяшки пальцев, и шептал: — Почему ты так на меня действуешь… Рудик в какой-то момент заметил, что тот не ест, а только дрожит. — Ты в порядке? — спросил он, вытирая руки салфеткой. — Не трогай меня, — отрезал Марат. — Ладно, не трогаю. — Рудик откинулся на спинку. — Ешь, убери телефон. — Не указывай что мне делать, — пробурчал Марат, глядя в бургер, как в бездну. Он не понимал, как любовь может быть похожа на зависимость. Он ненавидел это ощущение — как его собственное тело предаёт его. Как его воля растворяется при одном сообщении от неё. Но в глубине этой ненависти была безысходная тяга. Без права на спасение. Теперь он видел её иначе. Анастасия стала чем-то больше, чем просто человеком. Она была как утренняя дымка над рекой — неуловимая, мягкая, вечно ускользающая. Как сон, который так не хочется отпускать. Как лунный свет, касающийся лица в полусне, нежно, едва ощутимо, но до дрожи в сердце. В его памяти она всегда появлялась в свете — золотом, теплым, будто её кожа была соткана из сияния. Её волосы были всегда распущены, а глаза — как два озера, в которых хотелось утонуть без остатка. Иногда он представлял, как идёт за ней по лесной тропинке, а она смеётся, оборачиваясь через плечо — легко, по-волшебному. В его мире она стала феей. Или колдуньей, которая держала его душу в ладонях. Но теперь она спала. Где-то далеко. А он лежал, сжавшись, в темноте, глядя в потолок, прижимая телефон к груди, словно от этого зависела его жизнь. Она не отвечала. Он писал: «Ты спишь, да? Хороших тебе снов». «Очень скучаю». «Скоро приеду к тебе». Но никакого ответа. И тогда начиналось. Сначала лёгкая тяжесть в груди. Потом тревожный жар — будто всё тело пробирало изнутри. Мышцы ныл, ломило руки, тянуло позвоночник. Как при болезни. Голова пульсировала глухим, тягучим гудением. Он ворочался, пытался заставить себя уснуть, но проклятое сердце стучало словно в груди пряталась живая крыса, бьющаяся о ребра. «Почему всё так сильно…» Иногда он прижимал подушку к лицу, чтобы заглушить собственное рычание боли. Не злости. Не обиды. А отчаянной потребности. Как у зверя, потерявшего тропу домой. Как у солдата, застрявшего в чужом сне. Он боялся проснуться в мире, где её больше нет. Где никто не будет его ждать. Где никто не скажет «Я рада, что ты снова здесь». С самого утра день тянулся вязко, медленно и гнетуще. Рудик, как обычно, стоял у двери с равнодушным лицом и протянутой рукой. Марат, не произнеся ни слова, отдал телефон, стиснув зубы так сильно, что скулы заныли. Сегодня это ощущалось особенно жестоко. Без её сообщений, без возможности услышать, как она пишет, как дышит в голове Марата начиналась мигрень. Съёмки проходили в огромном, белом павильоне, воздух был сухим, вспышки камер обжигали глаза. Стилист прикасался к его лицу с равнодушием, поправляя волосы и натягивая воротник так, как будто перед ним был манекен. Но в теле у Марата бушевал шторм. Ломота пробиралась до костей. Сгибать локти было больно, а держать позу настоящей пыткой. Казалось, мышцы вот-вот откажутся подчиняться. В груди пульсировала тревога, а желудок сжимался в узел. Где-то издалека доносились слова фотографа "Плечи ниже", "Взгляд в сторону", "Чуть мягче", — но каждый из них звучал как через толщу воды. Иногда казалось, что даже кожа болит. Он тихо дышал, не потому что нужно было позировать, а потому что любое глубокое движение отзывалось спазмом. А где-то в кармане Рудика, на выключенный телефон возможно уже пришли её сообщения. И одно лишь воспоминание о голосовом, где она смеётся, могло заставить Марата стиснуть кулаки до боли, чтобы не потерять контроль. Вечером студия опустела, свет потушили, и лишь охранник дремал у входа. Марат сидел в машине рядом с Рудиком, уставившись в окно, но видел только расплывчатые пятна — мозг был затуманен тревогой, тоской, болью, которая ползла по телу. Когда они вернулись домой, Рудик, как обычно, положил телефон на верхнюю полку кухонного шкафа и ушёл в душ. Марат ждал. Секунды тянулись как часы. Сердце билось медленно, тяжело, будто пробиваясь сквозь грязь. Он встал, тихо подошёл к кухне, потянулся — не хватало пары сантиметров. Схватил табурет, подставил и поднялся. Рука дрожала, как у человека, находящегося на краю истощения. Наконец — пластик под пальцами. Он схватил телефон, чуть не уронив его. Прижал к груди, будто украденное сокровище, и побежал в свою комнату. Дверь закрыл тихо, как мог. Экран загорелся — 5 новых сообщений от Анастасии. И в ту же секунду всё оборвалось внутри. Тишина. Боль исчезла. Как будто кто-то провёл рукой по ране и она затянулась. Ни ломоты, ни слабости, ни паники. Только облегчение. Он рухнул на кровать, дрожа не от страха, а от восторга. Она писала: "Доброе утро, как настроение?..." "Ты позавтракал?" "Всё хорошо?" "Скажи хоть что-то." Марат закрыл глаза, и слёзы подступили к векам. Не от боли, а от слишком острого чувства жизни. Он вцепился в телефон, как в спасательный круг, и прижал его к щеке, чувствуя тепло экрана, будто это её ладонь. На мгновение мир стал мягче. Всё стало неважно: Вольфгам, Рудик, съёмки, синяки, тревожный сон — всё сгорело, растаяло, исчезло. Осталась только она. Его дом. Его свет. Его чудо. Наутро Марат проснулся не от будильника, а от громкого хлопка двери. Вскочил с кровати, сердце рухнуло в пятки. Он ещё не успел спрятать телефон, лежавший под подушкой. — Где он? — прозвучал голос Рудика из кухни. Глухо, но с опасной интонацией. Марат открыл дверь. На пороге уже стоял Рудик, высокий и тёмный, как грозовая туча. Он сверлил Марата взглядом, как будто знал ответ заранее, просто ждал подтверждения. — Ты серьёзно? — сказал он тихо, но в этом голосе была сталь. — Ты спёр у меня телефон ночью, как ребёнок. — Я… просто… — начал Марат, и тут же отпрянул — Рудик подошёл резко и слишком близко. — Нет. Молчи. — Он протянул руку. — Просто отдай. Марат медленно достал телефон. Его пальцы дрожали. Рудик вырвал устройство, включил экран. Он всё понял по одним только сообщениям на блокировке. — "Ты там?" "Я скучала…" — проговорил он, чуть приподняв бровь. — Вот значит как. Марат отвернулся, но Рудик зажал ему плечо и развернул обратно. Теперь они стояли лицом к лицу, почти вровень, только Марат чувствовал себя так, будто рядом стояла стена. — Я тебя кормлю, отвожу от дома до работы и обратно, слежу за твоим здоровьем. А ты ночью устраиваешь цирк. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь с собой? — он говорил низким, хриплым голосом. — Я просто хотел знать как она. — Марат сжал кулаки. Рудик наклонился ближе. — Пока ты под моей ответственностью, никакого телефона. Он убрал его в карман, сжал Марату челюсть двумя пальцами, не больно, но достаточно, чтобы дать понять — шутки закончились. — Сегодня на съёмке — идеально работаешь. Без истерик. Без капризов. Ни сантиметра в сторону. Понял? Марат смотрел в пол. Губы сжались в тонкую линию. Он кивнул. Рудик отстранился, натянул куртку и бросил через плечо: — Сегодня без завтрака, через 5 мину жду тебя в машине. И вышел, хлопнув дверью. Марат остался стоять посреди комнаты. Грудь горела от злости, но он чувствовал себя счастливым. Она написала. Она помнит. И этого было достаточно, чтобы пережить ещё один день. Съёмка шла вяло. Свет лупил в глаза, как раскалённый прожектор, а воздух в студии был липким от парфюма и пудры. Марат стоял в центре зала, в дизайнерском пиджаке, неестественно спущенном с одного плеча. Фотографу всё утро что-то не нравилось, визажист уже в третий раз поправляла волосы, а стилист, тот самый, ходил вокруг него кругами, высматривая, к чему бы придраться. — Ты что, забыл как держать спину? Я же тебе говорил, вытяни шею. Нет, вот так! Как будто ты не модель, а подиумный гоблин какой-то! — воскликнул он с показной насмешкой и лёгким презрением в голосе. Марат молчал. Он стиснул зубы. Лицо оставалось спокойным, но в груди уже клокотало. Боль в теле, бессонница, отсутствие телефона, Анастасия… всё слилось в единый ком раздражения, злости и усталости. — Нет, ты посмотри на себя! Ты что, с похмелья? Лицо как у бездомного щенка. Или опять нюхал что-то? Я же говорил Вольфгаму, что толку от тебя не бу... Стилист не успел договорить. Удар был быстрым и болючим — Марат врезал ему в переносицу кулаком, так что она неестественно съехала в другую сторону. Стилист вскрикнул, отлетел к стойке с вешалками, уронив несколько пальто. Фотограф ахнул. Все в студии замерли. Марат стоял и молча наблюдал за тем как опухает его нос и как из него начинает течь кровь. Он подошёл к нему, схватил за голову и ударил кулаком в передние зубы. Они мгновенно отлетели, а изо рта брызнула струя крови, растекаясь лужицей на полу. — Я предупреждал, ещё хоть слово и будешь собирать зубы — выдохнул он. Стилист, держась за щеку, вытащил телефон и, не сводя с него взгляда, набрал номер Вольфгама. Уже вечером Рудик вернулся домой и снял куртку с такой тяжестью, будто она весила килограммов двадцать. Марат, сидевший на полу у окна, только бросил на него взгляд. — Я поеду домой. — спокойно сказал Рудик, ставя пакет с едой на стол. — Твой папочка решил, что ты слишком слабо социализируешься. Завтра он прилетает. Марат резко поднялся. Он не хотел верить его словам. — Что? — Ты всё слышал. — Рудик повернулся к нему. — Он будет жить с тобой. Лично контролировать твою жизнь. Он сказал — "Хватит сюсюкаться, я его избаловал". Марат отпрянул, будто его ударили. — Зачем, ты же тут? Рудик пожал плечами и впервые не улыбнулся. В его взгляде промелькнула тень сочувствия. — А я не думал, что ты врежешь человеку на глазах у команды. Ты перегнул. Теперь вместо меня будет он. Удачи. Марат отвернулся к окну. Сердце гулко било в груди. Он помнил то чувство, когда впервые ему не было страшно в машине, наедине с отцом, но сейчас он чувствовал только животный страх. Внизу, в тёмном дворе, сквозь стекло уже казалось, что тень отца подходит всё ближе. Но это был просто прохожий. У Марата затряслись руки. Он понимал, что если вернётся отец, он не сбежит отсюда никогда. Когда Рудик уехал, квартира оглушающе замерла. Ни звука. Ни скрипа пола. Ни жужжания холодильника. Только гулкий стук в дверь, как будто кто-то бился в неё со всей силы. Марат застыл на месте. Он знал, что это не Рудик. Не сосед. Не доставка еды. Это был он. За дверью была видна его тень. Давящая, вязкая, словно смог. Как будто за дверью стоял не отец, а что-то первобытное и хищное. Что-то, что давно должно было остаться в прошлом, но вылезло обратно, как дым из выжженной памяти. Марат не пошевелился. Он чувствовал, как его собственные пальцы немеют. Грудь сжалась, как в тисках. Всё тело отзывалось тревогой, вплоть до каждого мускула. Ключ провернулся в замке. Дверь медленно открылась. Он вошёл. Высокий. В дорогом пальто, в чёрных перчатках. Сухой, ухоженный. Лицо мраморное. Губы сжаты. Глаза сверлят насквозь, как иглы в кожу. Вольфгам вошёл не просто в комнату. Он врезался в пространство как нож в мягкое яблоко — ровно, хладнокровно и уверенно. — Скучал? — спокойно спросил он, снимая перчатки, будто вернулся с благотворительного вечера, а не из ада. Марат не ответил. Он просто смотрел. Глаза его были сухими, но в них метались все формы боли. Презрение, страх, ненависть, отчаяние. Вольфгам прошёл внутрь. Окинул взглядом комнату, в ней не было ни пылинки, но он будто искал пятна. — Рудик больше не отвечает за тебя. Я сам буду лично следить за тобой. Он положил перчатки на подоконник, потом подошёл вплотную. Тень от его фигуры легла на Марата как холодное покрывало. — Ты пытался вернуться домой. Отвлекался во время работы. Ходил по клубам. Врал. Не слушался. Вольфгам наклонился ближе, его голос стал тише, почти шепотом: — За это ты будешь наказан. Он выпрямился, одёрнул пиджак и добавил уже громче: — С завтрашнего дня режим меняется. Новый график и новое расписание. И никаких Анастасий. Марат стоял, скованный, как бетон. Он хотел взорваться — кричать, кинуться, ударить. Но тело не слушалось. Он был словно замурован в теле своего детства. Он снова стал тем самым мальчиком, которого учили "закрыть рот", "убраться в свою комнату", "быть пустым местом". Он снова попал в ловушку. В тот день Вольфгам поставил в квартире камеры. На следующее утро в квартире стояла почти пугающая тишина. Марат проснулся рано, раньше, чем обычно. Он чувствовал как воздух словно стал тяжелее. Даже свет, падающий сквозь жалюзи, казался блеклым, будто сам день не хотел начинаться. Он вышел на кухню и Вольфгам уже сидел за столом. Спина идеально прямая, белая чашка в руках, холодный взгляд поверх очков. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Марат замер. Тот взгляд… Он знал его давно. В нем не было ярости, не было даже разочарования. Только ледяное ожидание. Вольфгам наблюдал, как он достал кружку, как наливал воду в чайник, как дрожала его рука, как он делал вид, что не замечает этого взгляда. Он почти слышал, как в голове щелкает метроном, отмеряя секунды до приговора. До настоящего ужаса. Когда он разлил немного воды, Вольфгам легко склонил голову и почти невидимо приподнял бровь. Никаких слов. Только это и всё внутри Марата сжалось в пружину. Он почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Весь день Марат чувствовал себя как кукла на ниточках. Он не спорил. Не задавал вопросов. Говорил только тогда, когда к нему обращались, — коротко, без выражения. Он двигался с натянутой точностью, как будто каждое его действие могло спровоцировать нечто страшное, и он боялся даже моргнуть не вовремя. На съёмочной площадке он стоял перед камерой, с напряжённой челюстью и пустым взглядом, а Вольфгам наблюдал из-за кулис, не проронив ни слова. Иногда он подходил ближе, просто чтобы поправить рубашку Марата или пригладить волосы, и этого касания было достаточно, чтобы сердце парня замерало. Он едва не вздрогнул от этого мимолётного прикосновения как от холода. — Выпрямись, — спокойно сказал Вольфгам, не повышая голос. Марат тут же послушно выпрямился. — Подбородок ниже. Он подчинился мгновенно, даже не взглянув отцу в глаза. Оператор бросил на Вольфгама удивлённый взгляд, но ничего не сказал. Съёмки продолжились. Все чувствовали напряжение. Атмосфера сгустилась. Даже фотографы говорили тише обычного. Позже, дома, Марат тихо разувался в прихожей. Он не включал свет в коридоре, зная, что Вольфгам не любит лишней яркости. Он снял куртку медленно, аккуратно повесил её. Все его движения были выверены и бесшумны, как у вора. Только этот вор боялся вовсе не быть пойманным — он боялся взгляда. Холодного, молчаливого и всевидящего. Вольфгам сидел в кресле, перелистывая журнал, когда Марат вошёл. Он не поднял глаз, не сказал ни слова. Но Марат знал, что он его заметил. Он прошёл мимо почти на цыпочках, как будто был чужим в собственном теле. И только когда закрыл за собой дверь, осел на пол, уткнувшись лбом в колени. Всё, что он чувствовал — это тихое, глухое внутреннее "я не могу дышать". Он боялся снова стать тем, кем был тогда. Боялся — и молча, без сопротивления — шёл обратно по той же дороге. Марат стоял под яркими вспышками света, как игрушка, выставленная на витрину. Его тело обтягивала почти невидимая ткань, которую кто-то за сценой назвал «концептуальной эстетикой». Он уже не чувствовал ни стыда, ни смущения. Вольфгам, сидевший в углу с каменным лицом, время от времени тихо подсказывал: — Повернись. Ниже голову. Не дыши так тяжело. Марат молча выполнял. Он боялся поднять глаза, боялся хоть на секунду не соответствовать. Его движения были механическими, точными, как у дрессированной собаки. Рядом стояли другие модели — они почти не смотрели на него. Марат ощущал себя предметом в чужом кадре. Он слышал, как операторы тихо обсуждали ракурсы, как кто-то хмыкнул: — Такой послушный при папочке. Даже не дёргается. Он не дёргался. Просто ждал, когда всё закончится. Съёмка проходила в огромном зале, освещённом бледным, почти мертвенно-белым светом. Воздух был тяжёлым, как будто пропитанным напряжением, и казалось, вот вот взорвется. Вольфгам стоял в углу, не говоря ни слова, с холодным выражением лица. Марат чувствовал его взгляд — он жёг кожу, как наждачная бумага. Не было нужды в словах. Один поворот головы, один жест и Марат уже понимал, что должен делать. Он не задавал вопросов. Он просто делал, потому что знал: сопротивление не имеет смысла. Комната будто сжималась вокруг него. Камеры щёлкали, вспышки били в глаза. Марат стоял на фоне странных декораций, одежда едва держалась на теле, он ощущал, как с каждым снимком теряет себя. Съёмочная команда шепталась. Атмосфера становилась всё плотнее, как дым перед пожаром. Казалось, даже свет становился холоднее, подчеркивая мертвенную отстранённость происходящего. А Вольфгам молчал. И от этого становилось только страшнее. После съёмки, когда все уже собирались расходиться, Вольфгам повернулся к Марату. Его голос прозвучал спокойно, даже почти мягко. — Теперь выходишь на улицу только с Аланом. Больше ни шагу без него. Марат не ответил. Только кивнул на автомат, и отвернулся, скрывая, как прикусил губу от злости. Он знал что это контроль. Абсолютный. Алан стал цепью, блестящей, вежливой, с улыбкой — но цепью. Теперь даже воздух был под присмотром. На следующее утро Алан уже ждал его у двери квартиры, держа в руках кофе и очки от солнца. — Погода ничего так, не правда ли? Погуляем? Марат молча прошёл мимо, чуть зацепив его плечом. Он чувствовал, как тает внутри. Как с каждым днём внутри него умирает что-то тёплое. Вольфгам всё ближе подбирался к его мыслям, к его взгляду, к его телу. Он уже почти не дышал без разрешения. Марат вел себя идеально. Улыбался в камеру, сыпал заученными фразами, сдержанно смеялся над неуклюжими шутками Алана, искренне (на первый взгляд) благодарил за каждый ужин, за каждый бокал вина, за каждый совместный выход. Они гуляли по вечернему городу, ели пиццу, заходили в кофейни, делали фото — всё выглядело как идиллическая жизнь молодой звезды. Но за её глазами жил совсем другой человек. Внутри кипел расчет. Холодная решимость, аккуратно укрытая за маской притворного дружелюбия. Он знал: если показать хоть намёк на прежнего себя — замкнутого, хмурого, опасного — бдительность усилится. А так… когда все думают, что ты приручён, цепь слабеет. Вот тогда и появляется шанс. Каждое фото в сторис, где он обнимал Алана за плечи, каждая публикация с подписью «Работа мечты», были частью плана. Он учился улыбаться «на автомате», так, чтобы лицо не выдавало ничего лишнего. Только его глаза оставались сухими, уставшими — и этот блеск в них мог заметить только тот, кто знал его по-настоящему.тОн наблюдал. Слушал. Запоминал. Алан оставлял ключи от квартиры в одном и том же месте. У него был распорядок. Он пил один и тот же кофе в одно и то же время. Он никогда не ставил пароль на компьютер… Марат готовился. И чтобы его никто не заподозрил, он должен был быть самым послушным. И он был. Сторис, улыбки, фото в одинаковых образах. «С Аланом — как дома», — гласила одна подпись. «Лучший наставник» — другая. Всё это для глаз наблюдающих, для тех, кто, как Вольфгам, хотел видеть только выдрессированную собаку. Марат научился быть незаметно опасным. Он перестал спорить. Перестал грубить. Он стал предсказуемым — настолько, что окружающие расслабились. Однажды вечером они с Аланом вернулись с ужина. Был поздний час, и Алан, слегка уставший, бросил ключи на полку, как всегда. Марат, бросив мимолётный взгляд, отметил это. Он мыл посуду, убрал за обоими со стола, и даже спросил, не принести ли Алану чай. Тот удивлённо кивнул. «Ты сегодня такой… домашний», — усмехнулся Алан. Марат лишь пожал плечами, опуская взгляд. Всё было ровно. Точно. Под контролем. Позже, когда квартира затихла и дыхание Алана стало глубоким, Марат встал. Он прошёл босиком, беззвучно, точно кошка в темноте. Взял ключи. Не для побега. Пока ещё нет. Он просто проверил. Подошёл к двери. Повернул в замке — легко, тихо. Открыл и снова закрыл. Всё работает. Спрятал ключи обратно, ровно туда, где они и лежали. Ни одна деталь не должна насторожить. Это была маленькая победа. На следующий день он вёл себя ещё мягче. Он даже засмеялся по-настоящему, на вид. А Вольфгам, сидя в студии во время съёмки, небрежно взглянул через экран. «Хорошо. Наконец-то он понял», — пробормотал он себе под нос, не замечая, что в глазах Марата больше нет пустоты. Там снова жила искра. Едва заметная. Но она была. Он не сбежит сегодня. Он не взорвётся завтра. Он сделает это тогда, когда все будут уверены, что он больше никогда не сбежит. Прошла неделя. За это время Марат стал почти неузнаваемым — в хорошем смысле, если верить Алану. Он не конфликтовал, не грубил, даже стилист на съёмке в шутку сказал: «Наконец-то этого парня заменили». Все хохотали. Однажды вечером, когда Вольфгам прислал новые инструкции, и Алан попросил Марата снова выложить пару видео в сторис, тот послушно сделал это. На фоне — пицца, бокалы с соком, два смеха. Весь образ: комфорт, стиль, легкомысленность. Но позже, когда Алан ушёл в душ, Марат остался с его ноутбуком. Он знал, что камеры в квартире всё снимают. Он знал, что звук тоже. Он не тронул ноутбук. Просто сел напротив и… смотрел в объектив. Не шевелясь. Долго. Минуту. Другую. Потом медленно улыбнулся. Не той улыбкой, что был в кадре. А холодной и безумной. Наутро Вольфгам впервые за долгое время позвонил лично. Говорил с Аланом. Долго. Голос звучал глухо, как грозовое небо через телефон. Алан кивал, бросая вз гляд на Марата, который ел бутерброд с ветчиной, будто ни при чём.