Они шепчут моё имя

Ветчина оказалась очень вкусной. Марат жевал бутерброд, запивая чаем так непринужденно, что на первый взгляд казалось, будто его мысли летают где-то в облаках. Доел и пошел мыть тарелку. А вот разговор между Вольфгамом и Аланом был долгим. — Он не срывается, наоборот... — Алан говорил тихо, глядя на раковину, в которой Марат мыл руки слишком долго. — Ведёт себя идеально. — Ещё бы, — резко оборвал Вольфгам. Его голос был как наждачная бумага. — Марат не умеет быть «идеальным». Он умеет притворяться. Ты знаешь, на что он способен. — Он почти не говорит… — попытался возразить Алан. — Следи. Всё записывай. Любую паузу, слишком длинный смех, любое молчание — всё мне. — Думаете, он что-то задумал? На том конце линии повисла тишина. Потом Вольфгам сказал: — Загнанная в угол крыса начинает бросаться в ответ. А он та ещё крыса. — Хорошо… Я сообщу, если будет хоть что-то. — Не если. А когда. Алан молча положил трубку и поднял взгляд на зеркало в прихожей — в нём отразился Марат. Он стоял в дверях и смотрел прямо на него. — Всё в порядке? — голос Марата был притворно вежливым. — Конечно. Просто рабочие звонки, — ответил Алан, сдавленно улыбаясь. — Тогда хорошо, — сказал Марат и ушёл в спальню, не отводя взгляда. Комната была погружена в полумрак. Уличные фонари отбрасывали тусклый свет сквозь неплотно закрытые шторы, рисуя на потолке зыбкие силуэты. Алан стоял возле стола, склонившись над раскрытым блокнотом. Его пальцы едва слышно перелистывали страницы дневника, глаза медленно скользили по строкам, написанным торопливым почерком. Он наткнулся на страницу с чужим женским именем "Анастасия", обведённым в рамку. Но что его озадачило больше всего так это фамилия, подписанная на самом первом листе дневника — "Леман". Алан перечитал ещё раз. Имен было два: привычное сценическое имя и другое — чужое, грубое, совсем не соответствующее европейскому стилю, даже какое-то безобразное, как ему показалось, оно ни как не хотело сочитаться с красивой немецкой фамилией, принадлежащей Вольфгаму. Но кто был этот "Марат" и почему у него была точно такая же фамилия? Он начал листать дальше, русский язык он не понимал, поэтому ему было тяжело разобрать смысл написанного. Всё это не вязалось с образом, который Вольфгам выстраивал вокруг сына. Алан нахмурился, озадаченный. Он не заметил, как кровать за его спиной заскрипела. Из темноты раздался резкий вдох. Алан повернул голову. На кровати сидел Марат. Его тело было напряжено, плечи сдвинуты вперёд, как будто он собирался набросится, но замер, когда его заметили. Лицо скрывала тень, но глаза... два безумно распахнутых, ледяных глаза блестели в полумраке, сверкая с нечеловеческой яростью. Он не произнёс ни слова. Только смотрел. Долго. Жутко долго. Алан, вдруг осознал, что до сих пор держит дневник в руках. Марат не двинулся. Лишь слегка наклонил голову набок, совершенно не моргая и не отводя взгляда от Алана. — Прости, — шепотом произнес Алан и попятился назад, — Что с тобой? Марат не отводил взгляда. Его глаза были по прежнему широко распахнуты, зрачки расширены. Алан застыл, не смея ни шелохнуться, ни сглотнуть. Он чувствовал, как от этого взгляда пробегает мороз по позвоночнику. Марат начал двигаться. Сначала чуть-чуть подался вперёд — еле заметно. Потом, медленно опустил руки и, не отрывая взгляда, пополз по кровати. Тихо. Беззвучно. Колени касались простыней, пальцы царапали ткань. Алан не мог пошевелиться его будто пригвоздило к полу. Марат встал. Без резких движений — плавно, выпрямляясь, как нечто, что не должно было двигаться в этом мире. Он медленно ступил ногой на пол, обогнув кровать. Ступни босиком коснулись пола почти беззвучно. Шаг. Второй. В глазах было что-то такое, от чего хотелось отвернуться. Он подходил всё ближе. Медленно, не моргая. Алан открыл было рот, чтобы что-то сказать, может, извиниться, но не смог. Воздух застыл в горле. Он остановился совсем рядом. Глаза его были распахнуты так широко, что казалось веки вот-вот порвутся. Он всё ещё не моргал. И тут — он усмехнулся. Коротко. Дергано. Беззвучно. На один миг уголки его губ дёрнулись вверх, как будто кто-то невидимый дёрнул за ниточки. Алан вздрогнул. Он попытался отступить, но натолкнулся на край стола за спиной. В его руке дневник, раскрытый на середине. Пальцы чуть подрагивали, взгляд метался по строчкам, где имя "Доминик" то и дело сменялось на другое — незнакомое и чужое. — …Что ты уже успел прочитать? — раздался голос. Низкий, тихий, срывающийся на шёпот, но от этого только страшнее. — А? — прошипел Марат, наклоняясь к нему миллиметр за миллиметром — Что ты там... успел понять? Его дыхание стало тяжёлым, грудь ходила вверх-вниз. Руки были опущены, но пальцы напряжены, готовые сомкнуться в любой момент. — Хочешь, — прошептал он, приблизив лицо, — Чтобы я сломал тебе руки? Алан замотал головой. Марат едва слышно усмехнулся. Короче, чем смех, но в тишине это прозвучало, как треск ломающейся ветки в лесу. — Тогда теперь положи дневник, Алан, — произнёс он почти ласково, но с тем же неотвратимым холодом. — Или я расскажу тебе, что было на страницах, которые ты не успел прочитать. В ту ночь Алан так и не смог заснуть. Он ворочался до утра, боясь человека, который жил в соседней комнате. Никогда прежде он не видел Доминика "таким". Даже после драки он не боялся его так, как сейчас. Доминик или Марат, кем бы он ни был вызывал в нем первобытный ужас, от которого хотелось спрятаться под одеялом. С тех пор в Марате что-то окончательно переломилось. Он всё больше и больше чувствовал, как его разум заставляет его думать об Анастасии, даже когда это было неуместно, даже когда он сам уже не хотел о ней думать. Но его мысли раз за разом заставляли его думать о ней, её образ всплывал тошнотворно часто, его кишки выворачивало наружу от головокружения, от этих быстрых мыслей, сменяющихся одна за другой и все они были о ней. Это ощущалось не как розовый туман, не как сладкий морок влюблённости. Это было нечто ужаснее. Оно проникало под кожу, вытягивало наружу самое уязвимое, самое дикое в Марате. Оно не околдовывало, оно обнажало. И то, что выходило на свет, было... жутким. Оно искажало саму суть его личности. Разум уже не принадлежал ему. В голове постоянный звон, как тонкая трещина в стекле, которая растёт с каждым днём. Его характер становился всё резче, раздражительнее. Он то замирал в апатии, то срывался в приступы ярости. Сам не узнавал себя. И каждый раз, когда пытался собрать мысли — перед глазами вспыхивало лицо Анастасии. Он тосковал по ней с такой физической силой, что тело ломило в судорожных спазмах. Не было ни одной минуты, когда он не чувствовал этой черной пустоты. Её образ приходил в сны. Каждую ночь. Мягкий голос, запах её волос, движение её рук — и каждый раз сон обрывался, как падение в пропасть. Он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и тяжёлым дыханием, словно задыхался в собственных эмоциях. Он начинал бояться сна — и жаждать его одновременно. Кости ныли так, словно их пытались разрезать тупым ножом наживую. Тупая, тягучая боль расползалась от позвоночника к лопаткам. Иногда по ночам он просыпался, обхватив себя за плечи, дрожа — от холода, от злости и одиночества. Но хуже всего была жажда. Не та, что утоляют водой. Это была другая жажда — нечеловеческая, изматывающая. Жажда прикоснуться к ней, услышать её голос, просто знать, что она где-то рядом. Горло сжималось, как будто на нём затянут ремень, когда она не отвечала. Воздух казался пыльным и сухим. Как будто он выживал в пустыне, где единственным источником жизни была Анастасия. У него не просто усиливались чувства. Из него вытесняли светлую, чистую любовь, как масло — из пробитой банки. То, что было трепетным, стало болезненным. Он больше не чувствовал бабочек, только ломку. Он стал бояться даже себя. Мысли, что проносились в его голове, были чужими. Он знал: это не он ревниво хочет контролировать каждый её шаг. Это не он мысленно вычеркивает из её жизни всех, кто был ей дорог, кроме него. Это не он... но эти мысли приходили. И они оставались. Любовь загрязнялась. Она была похожа на чернила, разлитые в стакан с чистой водой. Прозрачное становилось мутным. Прекрасное — одержимым. И хуже всего было то, что он не мог это остановить.      Раньше хватало простого «Доброе утро» — его бросало в тепло, сердце смягчалось. Теперь всё было иначе. Её ровный тон был как вода сквозь пальцы. Ни капли насыщения. Ни капли спасения. Ломка не уходила. Она лишь нарастала, когда Анастасия была доброй и ласковой. В груди что-то начинало скрести — неудовлетворённость и голод. Теплота её слов стала слишком… лёгкой. Он жаждал весомых, острых эмоций. Злость, обида, раздражение — вот что давало передышку. Вот что становилось его новой дозой. Он начинал холодно отвечать. Отрывисто. Безэмоционально. Иногда нарочно пропускал её важные сообщения. Сдерживал нежность. Думал: Разозлись. Покажи, что тебе не всё равно. Закричи. Ударь. Только не молчи так мягко. Искажённый любовью, испачканный приворотом, теперь он питался её болью. Не потому что хотел, а потому что иначе — умирал. Он даже не понимал, кто именно отвечает на её сообщения: Марат — или тот, в кого его превращала эта зависимость.      Он не устраивал сцен, не поднимал голос, не кидался кулаками. Наоборот, снаружи он стал ещё тише, сдержаннее, даже улыбчивее. На съёмочной площадке снова появился «Доминик» — покладистый, слегка застенчивый, с ленивой полуулыбкой на губах и глубоким, отстранённым взглядом. Марат всё чаще отпускал язвительные фразы в сторону Алана. Его сарказм был тонким, колючим, как морозный ветер — вроде бы ничего страшного, но оставлял на коже холодный след. — О, Алан, опять этот костюм? Ты уверен, что у тебя с чувством вкуса всё в порядке, а не просто... стадия отрицания? — Ты ведь всё ещё читаешь мои вещи по ночам? Дай знать, когда дойдёшь до главы с твоим именем. Очень драматично. Когда Алан включал камеру или записывал сторис, Марат начинал вести себя нарочито мерзко. Писклявым и насмешливым голосом он каждый раз придумывал фразочки: "Обними меня покрепче, Алан" или "Уже возбудился, пока смотрел как я ем?" Алан нервно посмеивался в ответ. Но с каждым днём его глаза смотрели на Марата чуть осторожнее. Он чувствовал — что бы ни произошло той ночью, Марат больше не был прежним. На публике и в кадре они были идеальной парой: визажист и модель, союз вдохновения и стиля. Под светом софитов Марат держал лицо, улыбался, выполнял указания, глядел в камеру с хищной грацией. Но стоило объективу погаснуть и в его взгляде снова проскальзывало что-то ледяное. Острота в словах, брезгливая насмешка в голосе. Он перестал скрывать презрение. И каждый вечер Алан всё больше боялся, что не заметит момент, когда эта маска — «Доминик» — окончательно спадёт. Ломка накрывала Марата всё чаще. Казалось, всё внутри медленно гниёт, как дерево, в которое вгрызся червь. Теперь кости ныли так, будто их выламывали изнутри. Суставы хрустели при каждом движении, кожа горела, будто под ней копошилось что-то живое и липкое. Ночами он извивался на постели, зажимал голову подушкой, сжимал пальцы до хруста. Тело просило её — не любви, не близости — а эмоций. Её страха. Её злости. Её разочарования. Когда Анастасия злилась, хоть немного, всё затихало. Будто кто-то выключал ад внутри него. Это была пустота, но не мёртвая. Это была тишина, благословенная и пугающая. Он садился в неё, как в тёплую ванну. Без боли. Без мыслей. Не было мучений и он начинал бояться, что они вернутся с новой силой. Потому что затишье длилось не больше часа. Потом всё снова начиналось. Пульсация под кожей. Сухость во рту, которую не утолить водой. Холод внутри, который не согреть даже под солнцем. И снова — жажда. Не по ней. А по её ненависти. Он ненавидел себя за это. Но продолжал. Потому что другого пути к тишине больше не было. Марат ворочался на кровати, сжимая в руках простынь. Он возбуждался от одного только имени. Потом представлял её в коротком шелковом халатике, который чуть задрался, оголяя ягодицы. Хотелось сжать их, стянусь с себя ремень и оставить на её коже алые следы. Домашние штанишки натирали вставший член. Между ног всё пульсировало, а внизу живота приятно тянуло. Он представил как она сейчас лежит между его ног, готовая взять член в рот, представил как она неумело будет посасывать его головку и как обильно он кончит ей глубоко в глотку. Он стянул с себя штаны вместе с трусами. Его член уже был мокрым от его собственной смазки. Нижнее белье тоже немного испачкалось. Он обвел указательным и большим пальцами головку, представляя что это её рот. Облизал губы, смакуя эти прикосновения. Невесомо провел пальцами по всему члену. Другой ладонью провел по животу. Представил как она заглатывает и давиться собственной слюной вперемешку со спермой. Обхватил член с грубой силой, размазал выделившуюся смазку по всей длине и начал ритмично мастурбировать. Брови собрались в кучку, лицо обрело жалобно скулящее выражение. Губы приоткрылись и он рвано вдохнул воздух, случайно издав жалобный звук. Он тут же зажал рот рукой, продолжая мастурбировать, шикоро расставив ноги. Снова представил как кончает ей на лицо, как закручивает непослушные волосы на кулак и втрахивает в кровать. Марат громко простонал себе в руку, так, что ему показалось Алан мог это слышать. На секунду он остановился, вслушиваясь в звуки, доносящиеся из коридора. Он убрал руку, провел большим пальцем по губам, повернулся набок и укусил краешек подушки зубами, чтобы стонать тише. Рука набирала темп, то ускоряясь, то останавливаясь прямо перед оргазмом. Он не любил кончать сразу, хотел как можно дольше наслаждаться этим приятным возбуждённым чувством. Представил как он нежно целует её с языком, как она задыхается под ним и дрожит от касаний. Марат зарылся лицом в подушку, приподнявшись на коленях и упираясь на локти, он начал дрочить себе очень быстро. Второй рукой сжал себе горло, начал задыхаться и возбуждаться ещё больше, пока не кончил прямо на простынь. Сперма выплескивалась струйками, он сел на колени, выпрямившись, немного выгнувшись в спине и облокотился одной рукой на матрас. Другой выжимал из себя остатки выделений, наблюдая как вязкая сперма впитывается в мокрую простынь. Наволочка тоже была мокрой, от слюны. Марат выдохнул с облегчением, провел рукой по волосам и облизнулся. Спазмы в теле стихли на какое-то время. Он стащил постельное белье с кровати вместе со своей одеждой и закинул в стиральную машину, предварительно ополоснувшись.      Марат знал, как держать на крючке. Выстраивал этот жестокий спектакль с особым талантом: то тянул к себе теплом, то с отвращением отталкивал. Алан не понимал, за что. Не успевал адаптироваться. Ещё в тот вечер Марат был другим. Почти родным, когда кушал бутерброд и мирно запивал чаем. — С тобой реально кайфово, — сказал он однажды, хлопнув Алана по плечу. — Алан, ты лучший! В тот вечер они смеялись, делились историями, ели чипсы, обсуждали какие-то глупости под музыку. Алан ушёл спать с ощущением, что, может быть, он действительно нашел с ним общий язык. Но после недавней кошмарной ночи всё изменилось. — Свали отсюда, — бросил Марат, когда Алан подошёл к нему на перерыве от съёмок. — С тобой стрёмно стоять, ты как лишний орган. — Что?.. — растерянно выдавил Алан. — Уши почисти, я сказал: вали. Или тебе перевести на язык недоразвитых? Он говорил это так спокойно, с ледяной насмешкой. Через день всё менялось снова. — Чё с тобой, кислый весь? Я же прикалывался. Не обижайся, не будь девочкой, — говорил Марат, уже с улыбкой, будто ни при чём. — Пошли, посидим покушаем. Куплю тебе что-нибудь, жвачку там, например. На кофе у меня не хватит. Но завтра всё опять повторялось. — Ты серьёзно думаешь, что ты мне друг? Не смеши. Ты так, рядом тусуешься, для фона. Ты думаешь, что значишь хоть что-то? Не льсти себе. Я с пидорасами не лажу. Эти перепады сшибали с ног. Марат как будто читал мысли — точно знал, когда дать тепло, а когда хлестнуть. Алан терялся. Он жил между весельем и болью. Каждое слово, каждое движение Марата он ловил, как сигналы: сегодня он будет хорошим? Или снова превратит его в ничто? И самое ужасное — он ждал доброты от него, как собака, которую уже били, но она всё ещё виляет хвостом, надеясь, что хозяин погладит. Сначала Марат просто подшучивал, вроде бы невинно, будто ради смеха. Но с каждым днём его слова становились всё резче, а в голосе появлялась та самая язвительная насмешка, от которой хочется сжаться. Он начал цепляться к мелочам: как Алан говорит, как сидит, что надевает. Мог с усмешкой перебить посреди фразы, закатить глаза, бросить язвительное «гений, блин» или «ну ты и позор». Шутки Марата уже не веселили, они жалили. Он умел сказать так, что окружающие смеялись, а Алан опускал глаза. Марат будто специально выискивал слабые места, давил туда, наслаждаясь как кровоточат ранки. Это была уже не просто дерзость — это было унижение, поданное с улыбкой, чтобы никто не придрался, но каждый почувствовал, кто здесь главный. — Алан, ты что, с утра головой ударился? — усмехнулся Марат, когда тот случайно уронил кружку. — А, нет, погоди… ты ж с рождения такой. Алан натянуто улыбнулся, сделал вид, что не услышал, но в груди уже что-то сжалось. С каждым днём Марат переходил черту всё смелее. — Ты серьёзно это надел? — фыркнул он однажды, оценивая его одежду. — Ты выглядишь, как будто тебя вырвало прямо в шкаф и ты в этом и вышел. — Нормально же… — пробормотал Алан. — Да? Ну, наверное, ты живёшь в параллельной вселенной, придурок. Он подкалывал, язвил, смеялся в лицо. Иногда резко, иногда мягко, но всегда с той мерзкой ухмылкой, которая давала понять: ты — просто пидор. — Ты сам себя слышишь? — громко бросил Марат в компании, перекрикивая Алана. — Дебил блять. Алан пытался шутить в ответ, но это только давало Марату повод добивать его дальше. — О, он ещё и говорить пытается. Ты смелый сегодня, да? С мамой с утра не поссорился? Ой, я забыл, у тебя же вместо неё два папы. — Слушай, хорош уже, — сказал Алан однажды, сжав зубы. — Ой-ой-ой! Он обиделся! И что ты мне сделаешь, Алан? Убьёшь меня своим пидорским взглядом? Или оставишь по ошибке свой "интеллектуальный" комментарий? Для Марата Алан стал клоуном, которого разрешено унижать. Ему даже не нужно было кричать. Он бил словами — точными, ядовитыми, словно знал, куда целиться, чтобы резонуло глубже. И каждый раз, когда Алан молчал, не знал, что ответить, Марат ухмылялся: — Вот и всё. Сиди молча. Умнее выглядишь, когда рот не открываешь. Иногда, в перерывах между съёмками, когда напряжение внутри становилось почти невыносимым, Марат уходил в один из дальних туалетов, где можно было запереться и остаться наедине с собой. Там, за тонкой дверью и гулкими стенами, он представлял её голой, испачканной в его сперме, спускал штаны до щиколоток и мастурбировал себе, пока его не потеряют и не пойдут искать. После этого он умывался, смотрел в зеркало с красными глазами, надевал улыбку и возвращался обратно.      Съёмка затянулась. Свет от софитов бил прямо в глаза, а голос стилиста звучал всё назойливее. Он подходил всё ближе, хватал Марата за плечо, поправлял воротник, снова и снова просил изменить позу, чуть нагнуться, чуть приподнять подбородок — его слова впивались в виски иголками.      Марат едва мог сидеть на стуле. Его ломало. Тело ныло, особенно в груди давило, будто не хватало воздуха. Мысли метались, как мотыльки у пламени. Где-то глубоко в сознании вспыхивали образы Анастасии. Его пальцы дрожали, но не от усталости. — Доминик, ты меня слышишь? — раздражённо спросил стилист. — Встань ровно. Ты не на улицах Варшавы, ты в кадре. Соберись. Он снова дотронулся до Марата. — Не трогай меня, — угрожающе предупредил он. Голос был низкий. Стилист отпрянул, сжав губы, что-то прошептал, и отступил. В комнате повисла тишина. Даже фотограф на секунду замер, не щёлкнув затвором. Марат стоял, тяжело дыша. Глаза блестели от напряжения. Он чувствовал, как внутри снова поднимается волна боли. Той самой, которую на час мог заглушить только один человек. — Он будет трогать тебя как захочет и где захочет. Собака должна закрыть пасть и слушаться хозяина, — внезапно откуда-то со спины раздался жуткий голос отца. Звук цокающих мужских туфлей по кабелю разнёсся эхом по помещению. — Или ты забыл кто твой хозяин? Вольфгам подошёл к нему со спины и грубо схватив за волосы, швырнул на пол, выдрав клочек локонов. Марат прикусил губу до крови чтобы не вскрикнуть от боли. Отцовская рука опустилась на шею, когда Марат попытался подняться. Вольфгам удерживал его на четвереньках, мягко поглаживая пульсирующую венку на шее. — Вот, теперь ты похож на собаку, — прошептал отец, — Скажи "Гав" Марат искося посмотрел на него, не поворачивая головы. — Я СКАЗАЛ ПОГАВКАЙ! — заорал отец, — Или мне нужно посадить тебя на цепь, как настоящую псину? Вольфгам сжал его шею, теперь уже надавливая на вену под пальцем с такой силой, будто своей хваткой он собирался сломать ему шейные позвонки. Марат захрипел. Рука дернулась к шее, но отец всем своим весом наступил на нее ногой. Марат хрипло и надрывисто застонал от боли, его вопль прозвучал совсем тихо из-за нехватки воздуха. Другой ногой он ударил сына в живот. Удар туфлей пришелся прямо под ребра, отчего тот согнулся в болевом спазме, выдохнув остатки воздуха. — Скули, скатина, — приказал Вольфгам. Марат замотал головой. — Не хочешь? — Отец отпустил его шею и поднял лицо, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. Марат судорожно вдыхал воздух, откашливаясь, продолжая мотать головой. — Тогда не заставляй меня нервничать. Сядь и молча выполняй свою работу, — Он сжал его горло и отшвырнул на стул, с которого тот чуть не упал. — Ты гадкий невоспитанный ублюдок! — сквозь зубы процедил отец. Марат откинулся на спинку стула, шикоро расставив колени — Яблоко от яблоньки... — Не успел он договорить как почувствовал острую боль в челюсти. Его голова безвольно отшатнулась в сторону, но он вернул ее обратно, глядя на отца исподлобья. — Не далеко падает. Снова удар, на этот раз в скулу. Марат выхаркнул на себя сгусток крови. — Не провоцируй меня портить твою красивую мордашку. — Красивую мордашку? У тебя что, тоже на меня член твердеет? Вольфгам снова ударил его в челюсть, с такой силой что Марату показалось что сейчас проглотит все свои зубы. Он провел языком по ряду верхних и нижних зубов, проверяя все ли на месте. Изо рта лилась кровь вперемешку со слюной, стекала струями по подбородку и красной шее. — Заткнись пока я тебя не убил. Марат распался в безумной улыбке. Издал истеричный смешок и закатил глаза. — Больше поверю в то что Алан натурал, чем в то, что ты... Вольфгам ударил в последний раз и всё что Марат помнил, прежде чем отключиться это кулак, летящий ему прямо в висок. Марат очнулся не сразу. Голова гудела, каждый вдох отзывался звоном в ушах. Он моргнул и увидел потолок. Потолок, который мгновенно узнал. Грубый, с облупленной краской. Тот самый, что видел каждое утро, просыпаясь в кладовке, которую в семье называли его «комнатой». Попытался пошевелиться и тут же вскрикнул. Челюсть ныла, острая боль пронзила шею. Левая рука, туго перебинтованная до локтя, лежала поверх одеяла, вся в отёке. Пальцы почти не слушались. В горле стоял привкус крови, и воздух казался пыльным, как в старом сундуке. Медленно сел. Комната покачнулась. Деревянные стены давили, как будто сдвинулись ближе, сжавшись вокруг него. Он провёл рукой по лицу и под пальцами нащупал царапины. Он вспомнил — Алан. Где он? Где телефон? Марат спустил ноги с кровати, едва не рухнув на пол. Боль пронзила снова, но он стиснул зубы. Он сделал вдох и прошептал в темноту: — Сука...      На кухне стояла натянутая тишина, нарушаемая лишь звоном посуды. Отец молча ел, аккуратно разрезая мясо ножом. Мать, сидевшая напротив, с тревожным выражением лица наблюдала за Маратом, который медленно, лениво ковырялся в тарелке. Он выглядел мрачно, но не испуганно. Взгляд снизу вверх, брови слегка приподняты, губы сжатые в лёгкой усмешке. Он сидел с перевязанной рукой, с пластырем на скуле и тенью под глазом. — Марик, — осторожно сказала мать, будто боялась, что голос может его спугнуть. — Что с тобой случилось? Он медленно поднял взгляд. Улыбнулся. Но не доброжелательно — улыбка была режущей, как лезвие. — Упал, — сказал, пожав плечами. — На чьё-то эго. Мать нахмурилась, не до конца поняв, но бросила взгляд на Вольфгама. Тот не отреагировал — продолжал есть с полной сосредоточенностью. Как будто не услышал. Марат снова посмотрел на мать, склонил голову вбок и с преувеличенной лаской добавил: — Но ничего страшного, мама. Папа рядом. Он ведь всегда мне во всем помогает. Он вытянул последнее слово, глядя прямо в лицо Вольфгаму, в котором не дрогнул ни один мускул. Они продолжали ужин в напряжённой тишине. Только звуки вилок и резкие глотки воды. Когда за матерью захлопнулась дверь спальни, на кухне повисла гнетущая тишина. Часы на стене тикали слишком громко. Марат продолжал сидеть за столом, откинувшись на спинку стула, раскачиваясь чуть вперёд и назад, с лёгкой, вызывающей полуулыбкой на лице. Его глаза были полны дерзости. Отец медленно положил вилку, вытер губы салфеткой. Поднял взгляд. — Что это сейчас было? Голос был ровным. Ни капли раздражения, ни эмоции вообще. Марат усмехнулся, глядя ему прямо в глаза: — Это? Просто... небольшая театральная вставка. Ты же сам учил — на публику надо играть уверенно и убедительно. Вольфгам смотрел на него долго, внимательно. Потом чуть склонил голову. — Значит, ты решил играть? — его голос был почти ласковым, но в нём чувствовалась ледяная угроза. — Тебя мои воспитательные уроки вообще ничему не учат? Марат молча провёл языком по внутренней стороне щеки. Медленно встал из-за стола, подойдя к мойке, сполоснул тарелку. Потом, не поворачиваясь: — А ты хочешь чтобы я не дышал без твоего разрешения? — Я хочу, — произнёс отец спокойно, — чтобы ты знал своё место. Марат застыл. Он стоял к отцу спиной, руки сжались в кулаки. Тишина стала звенящей. Даже часы, казалось, прекратили свой ход. — Оно под тобой? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Это моё место? Вольфгам встал из-за стола. Его шаги были тяжёлыми, размеренными. Он приблизился почти вплотную, и, не дотрагиваясь, произнёс чуть слышно: — Твоё место — там, где я скажу. И ты туда вернёшься. Добровольно... или в кандалах, Марат. Парень стиснул зубы. Сердце бешено колотилось. Но он не обернулся. Он знал, что любое слово, любое движение может стать спусковым крючком. Вольфгам задержался за его спиной ещё несколько секунд… потом просто отошёл и исчез в коридоре. Свет погас. Оставив Марата одного на кухне, в полном мраке, с гулким звоном в ушах и пульсирующей болью в груди.      Каждое утро, когда дом замирал в тревожной тишине, Марат крался по коридору, стараясь не скрипнуть половицами, и ускользал в свою кладовку — не спать, как думали родители, а писать. Сначала он просто сел и смотрел на чистый лист бумаги. Его пальцы дрожали, не от страха, а от избытка чувств. Он выдохнул и слова пошли. Сначала неуверенно, потом всё увереннее, всё глубже. «Привет… Я не знаю, смогу ли когда-нибудь сказать тебе всё это вслух. Но здесь, в письме мне будет гораздо легче это сделать». Он писал о боли — физической и душевной, о съёмках, о Рудике, об отце. О том, как теперь каждую ночь он просыпается в поту и с дрожью от её образа, как будто эта магия, о которой он всё чаще думал, проникла не только в сердце, но и в кости. «Я схожу с ума от этой тишины. От того, что не слышу твоего голоса. Я бы сейчас вытер тебе слёзы, если бы знал, что ты плачешь. Или рассмешил бы тебя. Хоть как-нибудь. Просто чтобы напомнить что я рядом». Он писал обо всём. Иногда — с болью, иногда — с яростью. А иногда так нежно, что самому становилось не по себе. Письма получались длинными, по три-четыре страницы. Писал от руки, аккуратно, даже когда пальцы болели и под ногтями пульсировало. А потом ночью, дождавшись, когда отец уйдёт спать, он выскальзывал из дома в куртке с капюшоном. Проходил два квартала до круглосуточного почтового ящика. Открывал створку, опускал письмо. Тихо, как будто это было что-то запрещённое. Письма он не подписывал именем. Только инициалами. Но адрес писал всегда — один и тот же. Дом, где она жила. Он знал, что почта у них бесплатная — старая льгота, которая когда-то была в их городе. И знал, что если будет отправлять не с одного адреса, отследить его будет почти невозможно. Марат стоял у зеркала. Он провёл пальцами по влажным волосам, зачесывая их назад и пряди легко легли, подчёркивая линию лба и скул. Волосы блестели, как шёлк, а сам он смотрел на своё отражение с тем полупрезрительным интересом, с каким красивые мужчины глядят на то, что уже давно привыкли видеть. Серая водолазка облегала торс плотно, подчеркивая худобу и мускулы — её ткань будто вливалась в его тело. Сверху чёрный строгий костюм с узкими лацканами, идеальной посадки. На ногах лаковые туфли цвета воронова крыла.На запястье часы в тон: белое золото, циферблат цвета графита, ремешок из чёрной кожи. Хриплый голос как дым дорогой сигары время от времени срывался на тихое: — О да, да я прям, ух! — буркнул он, усмехаясь уголком губ. Аромат духов шёл за ним шлейфом: густой, пряный, с восточными, дубайскими нотками — древесина, кожа, немного специй и тёплый амбра. Тот запах, что остаётся в памяти потому что слишком редкий. За окном затормозил чёрный Mercedes. Марат мельком взглянул в окно: на улице стоял Вольфгам в классическом пальто. Марат вышел из подъезда с лёгкой полуулыбкой, будто знал, что сегодня все взгляды будут на нём. Вечер был в самом разгаре, ресторан утопал в мягком золотом свете, пробегающем по мраморному полу и зеркальным панелям. Густой аромат дорогих сигар, виски и парфюма смешивался в плотное облако над круглыми столами, за которыми сидели мужчины в костюмах за тысячи евро, обсуждая цифры, контракты и власть. — Господа, — громко, но спокойно произнёс Вольфгам, входя в зал. Его голос заставил несколько голов обернуться. — Хочу представить вам того, о ком вы столько слышали. Мой сын. Марат. Следом за ним, с лёгкой небрежностью, зашёл он. В походке почти кошачья плавность. Он не шёл, он скользил. Чёрный костюм сидел на нём так, будто был сшит не портным, а самим дьяволом. В зале воцарилась короткая тишина, полная оценки. — Марат Леман, — произнёс он с лёгкой усмешкой, оглядывая стол. Лёгкий смешок прокатился по залу. Один из мужчин, широкоплечий, с сигарой в зубах, протянул руку: — Я слышал, вы модель. Что вы забыли в кругу бизнесменов? Марат медленно опустился на стул, откинулся на спинку, закинув руку за подлокотник, как будто сидел на кухне у старого друга, а не в собрании миллионеров. Провёл рукой по волосам, убирая прядь со лба. — А кто сказал, что я не подхожу по вашим интересам? — дерзко бросил он, глядя прямо в глаза мужчине. — Когда-нибудь моя фамилия разрастётся по всему миру как эпидемия. Вольфгам покраснел от такой дерзости. В первую очередь сучонок носил ЕГО фамилию, а говорил так, будто она началась с него. — Молодой, а с характером, — усмехнулся седой мужчина. — Слишком смелый, — пробурчал третий, наливая себе коньяк. — Или просто не держит язык за зубами, — вмешался Вольфгам с едва заметной злостью. Официант бесшумно подал бокал вина. Марат взял его, легко прокрутил в руке, понюхал, не отводя взгляда от говорившего напротив. — А что насчёт возраста? — прищурился седой бизнесмен с кольцом-печаткой. — Главное что в голове в этом возрасте, — ответил Марат, отпив глоток. Молчание. Кто-то хмыкнул. Кто-то заинтересованно посмотрел на Вольфгама. А тот только кивнул с лёгкой полуулыбкой. Марат говорил, и каждый его слог ложился на золотые тарелки перед слушателями, как монета, звеняще, чётко, весомо. — Весь рынок держится на амбициях, господа, — произнёс он, крутя бокал в пальцах, — на умении подстраиваться под современные тенденции. Бизнес не про силу. Он про баланс. Он говорил с идеальным немецким акцентом, сухо, чуть отстранённо, но при этом не теряя обаяния. Словно профессор в дорогом костюме, который только что вышел из-за рояля. — Вы про политику или про рынок? — уточнил мужчина с кольцом, не сводя взгляда. Марат усмехнулся. — А разве между ними есть разница? В зале снова раздался приглушённый смех. — Марат, вы говорили, что изучали искусство? — вмешалась дама лет пятидесяти с жемчугом на шее и ярко-красной помадой. — Современное или классику? Он чуть наклонился вперёд, позволяя мягкому свету подчеркнуть скулы и тень под глазами, делая его лицо кинематографично выразительным. — Я люблю эпоху декаданса. Там всё было честно. Боль не прятали, чувства не прикрывали. А потом всё стало пластиковым. Даже трагедии. Сейчас мы даже страдаем стилизованно. Он посмотрел на женщину и добавил: — Но при всём этом… я люблю Бёклина. «Остров мёртвых». И музыку Рахманинова. — Хм, — кивнул кто-то из молодых за столом. — Неожиданно. Я думал, ты скажешь «Канье Уэст» и «Бэнкси». Марат хмыкнул. — Я слишком старой закалки для новых трендов, — подмигнул он и чуть повёл плечом, одёргивая серую водолазку под строгим пиджаком. — Хотя иногда интересно быть в тренде. Все взгляды были прикованы к нему. Вольфгам наблюдал молча, с выражением "замолчи нахрен". — Мы планируем расширяться — вдруг произнёс он, не глядя на Марата. — Наше агентство ищет инвесторов. — И я, как лицо этого бренда — с усмешкой перебил Марат, — Да что там лицо, почти как основатель, буду рад каждому жесту помощи. Даже самому незначительному. Разумеется, не на безвозмездной основе. Он откинулся назад, снова закинул руку за спинку стула и позволил себе выдох — неторопливый, расслабленный, как будто уже выиграл этот вечер. И, кажется, действительно выиграл. Вольфгам кипел от такой наглости. Марат сидел чуть откинувшись на спинку кожаного стула, правая нога закинута на левую, хрустальный бокал с янтарной жидкостью блестел в пальцах, украшенных строгими, но дорогими перстнями. Серебристая иголочка часовой стрелки касалась безупречно белого запястья — белое золото сияло под светом люстры, отражаясь в его зрачках. — Интересный феномен, — негромко сказал он, обращаясь к пожилому мужчине напротив, — как человек, чья риторика, по сути, была построена на боли, обиде и манипуляции массами, сумел увлечь миллионы и превратить их в инструмент разрушения. — Вы о ком сейчас, Марат? — усмехнулся мужчина, поднеся бокал к губам. — О любой харизматичной личности прошлого, — пожал плечами он, и глаза его лукаво прищурились. — Люди же не становятся чудовищами внезапно. Они приходят к этому шаг за шагом. Из голода, из страха, из чувства, что их никто не слышит. А потом они начинают слушать первого, кто говорит громче всех. — Превосходно сформулировано, — вмешался другой гость. — Но вы всё же опасно балансируете на грани романтизации. — Романтизировать и анализировать — не одно и то же, — спокойно отрезал Марат. — Если вы не изучаете, что породило чудовище, — вы дадите ему вырасти снова, возможно в другом обличии или с другой прической, но с тем же голосом. Повисла короткая пауза. Вольфгам, наблюдая за сыном, сдержанно улыбался. Марат производил впечатление. Он был холодно красив, обворожительно начитан, остроумен и абсолютно в своей тарелке. Марат бросил взгляд в сторону окна, поправил волосы движением запястья, как будто скучал. — А вы что думаете, коллеги? Наступила тишина, в которой отчетливо звенел лёд в бокалах. На террасе ресторан был почти безлюден. Мягкий вечерний воздух Берлина окутывал всё лёгкой прохладой, а за массивными стеклянными окнами продолжались разговоры и звон бокалов. Марат стоял у перил, прикрыв глаза и медленно выдыхая дым. Табак был крепким, с ароматом кедра и специй. В кармане брюк лежал новенький серебряный портсигар, только что вручённый ему мужчиной в тёмно-зелёном костюме. — Носите со вкусом, молодой человек, — сказал тот, улыбаясь, — в моём жесте к вам только уважение. А вы его заслужили. Марат благодарно кивнул, не добавив ни слова. Ему было достаточно взгляда. Он вытянул очередную сигарету, щёлкнул зажигалкой и снова позволил себе уйти в короткое, но желанное одиночество. — Удивительно, — раздался вдруг голос позади. — Даже в таком возрасте — столько харизмы. Он обернулся. Женщина лет тридцати пяти, с платиновыми волосами, тонкими запястьями и губами. Она стояла близко, слишком близко для светского разговора. — А вы наблюдательны, — произнёс он с лёгкой полуулыбкой и стряхнул пепел с кончика сигареты. — Я просто умею распознавать тех, кто не боится разговаривать. Вас ведь не пугает ни молчание, ни взгляды? — Меня пугает только одно, — сказал Марат, задержав взгляд на её ожерелье, — скучные разговоры. Женщина рассмеялась, и это был приятный, обволакивающий смех. Она протянула руку: — Клара. — Марат. — Он пожал её руку, коротко, уверенно. — Я слышала, вы сын Вольфгама. Но... вы совсем не такой, как он. — И слава Богу, — прошептал он, снова отводя взгляд в город, пульсирующий огнями. Сигарета догорала между его пальцами. Гольф-клуб располагался на окраине Берлина: ухоженные изумрудные поля, зеркальные лужайки, cпокойствие, нарушаемое только мягким щелчком клюшек. Мужчины, с кем они трапезничали накануне решили напоследок посетить гольф. — Ну что, посмотрим, как ты держишь клюшку? — усмехнулся один из них. Марат, не меняя выражения лица, медленно натянул перчатку, посмотрел на мячик. С первого же удара он показал, что в гольф играет не первый раз. Его движения были отточены, резкие и точные — мяч летел дальше, чем у кого-либо на площадке. Смех, кивки, лёгкая зависть — он собрал всё это. За два часа он обыграл каждого, включая одного бывшего чемпиона, после чего небрежно бросил клюшку и, закурив, сказал: — На сегодня достаточно. Победу заберу с собой. Вольфгам лишь усмехнулся, но в глазах всё ещё была злость. В машине, на пути домой, они оба молчали. Солнце медленно клонилось к закату, заливая салон оранжевым светом. Марат смотрел в окно, слегка прикусив ноготь большого пальца — его личная, старая привычка. Вольфгам вёл машину, изредка бросая на него взгляд. Вернувшись домой, Марат первым делом снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку кресла. Галстук на кровать. Рубашку туда же. Он прошёлся босиком по полу, ощущая прохладу паркета, и надел простую серую футболку и спортивные штаны. За окном начинал сгущаться вечер, легкие отблески заходящего солнца играли на стенах. Он рухнул на кровать, уставший, как будто не только гольф отнял силы, но и все разговоры, взгляды, скрытые ожидания. Его ладонь скользнула по лицу, зарылась в волосы, прошлась по груди, будто пытаясь выгнать из тела накопившееся напряжение. Дыхание сбилось. Он закрыл глаза. Он просто лежал, вслушиваясь в собственное дыхание, давая себе выдохнуть. Ему снова снилась она. В коротком черном платье она сидела на переднем сиденье его БМВ и поправляла задравшуюся ткань. А он так и хотел коснуться её голых ног, провести ладонью по коленке, поднимаясь выше. Хотел заползти рукой ей под трусики, услышать как она тихо застонет. — Марат, ужинать! — раздался стук в дверь. Он подскочил, вытащив руку из штанов. Даже не заметил как она там оказалась. (Ах, но как оно там оказалось? 0_0) — Иду! — бросил Марат, прежде чем закатить глаза и прошептать: "Даже подрочить спокойно не дадут" На кухне пахло чем-то жареным — Вольфгам, редкость редчайшая, сегодня решил сам приготовить ужин. Что-то мясное, острое, с чесноком. Марат спустился в футболке, небрежно заправленной в домашние штаны, волосы растрепаны, но всё равно чертовски красиво. Он сел за стол, закинув ногу на ногу и облокотившись локтями на спинку стула. Вольфгам подал ему тарелку, сел напротив и, не отрываясь, посмотрел на сына. — Не знал, что ты умеешь быть умным, — бросил он между делом, беря вилку. Марат даже не моргнул. — Интеллект, как известно, передаётся по материнской линии. Так что не льсти себе, — отрезал он, нарезая мясо. Вольфгам хмыкнул, но не стал спорить. Он уже знал, что на этого парня нельзя давить в лоб. Марат продолжал есть, неторопливо, с какой-то ленивой грацией. Потом поднял глаза. — Хотя спасибо, — вдруг сказал он. — За то, что дал высказаться. Сегодня вечером. — Ты понравился. Даже тем, кому вообще не нравятся люди, — заметил отец, отпивая вино. — Ну, я прирождённый лидер, — фыркнул Марат, улыбнувшись уголком губ. — Приятно знать. — Надеюсь, ты вёл себя достойно пока я не видел? Без твоих… этих… показных флиртов? Марат притворился, что задумался. — Вёл себя безупречно. Почти. Почти не просил сигареты у женатого банкира. Почти не спорил с доктором философии. Почти не устроил перепалку по поводу Второй мировой. В целом, я был паинькой. — Господи, — выдохнул Вольфгам. — Кто тебя воспитывал? Марат не ответил. Только слегка усмехнулся. — Прекраснейшая женщина, — тихо сказал он. — А ты даже не платил за это. Вольфгам замолчал. А Марат продолжил есть, как будто ничего не сказал. Вольфгам использовал Марата как цепного пса. Пока сам он подписывал бумаги, вел переговоры или просто наблюдал за происходящим из тени, Марат входил в зал, притворялся, заговаривал зубы. Он кокетливо подмигивал ассистенткам, кивал бизнесменам и сдержанно улыбался, если кто-то из женщин подходил ближе, чем позволяли формальности. Его задачей было расположить, очаровать и ослепить. И он знал, как это делать. Толпа вокруг него никогда не догадывалась о том, что Марат носил в кармане брюк. Однажды, после званого ужина в швейцарском отеле, Вольфгам, стоя у балкона с сигарой, бросил Марату: — 15 грамм для Натана чтобы попробовал, дальше договоримся о количестве. Марат только фыркнул и откинулся на кресло, поправляя манжет водолазки: — А что мне за это? — Сам факт того, что ты здесь, в этом отеле, и носишь часы, которых у него нет, уже что-то — холодно ответил Вольфгам. Позже Марат появился в лаунж-зоне отеля. Он сел прямо напротив Натана, между ними были бокалы вина и глянцевый блеск золотой люстры. Пара слов, жест, пауза, полуулыбка. Всё было точно отмерено. Через полчаса Натан уже сам предлагал обсудить цену утром. Вольфгам позже шепнул сыну: — Ты был чертовски убедителен, — Марат лишь прошептал в ответ: — Я не уговариваю, всего лишь даю повод захотеть. На следующий вечер приём проходил в будапештском особняке с колоннами, где звучал джаз и пахло дорогими духами и винтажной кожей. Марат зашёл в зал, поправляя ворот водолазки, и сразу приметил его. Даггер. Высокий, с пронзительными серыми глазами и наглой полуулыбкой, он держал бокал шампанского и рассказывал анекдот группе инвесторов, явно чувствуя себя центром комнаты. Марат не отвёл взгляда и Гарри это заметил. На полуслове оборвал фразу, повернулся и, не отводя взгляда, подошёл к Марату. — Ну здравствуй, конкуренция, — с усмешкой сказал он, оглядывая Марата с головы до ног. — Или инвестор, — холодно парировал Марат, бросая быстрый взгляд на запонки Гарри. — Только я предпочитаю классику, не дешёвый эпатаж. — И всё же ты смотришь, — сказал Гарри, отхлебнув. — Интересно. Я считаю классика это то, что уже давно устарело. — Лучше устаревшее, чем безвкусное, — ухмыльнулся Марат. — Хотя откуда тебе знать. Гарри засмеялся. Настоящий, громкий, нахальный смех. — Ладно, ты мне нравишься, — сказал он. — По крайней мере, ты умеешь говорить. В отличие от этих зануд в галстуках. Может, сыграем в одну игру? — Я не играю, — ответил Марат, медленно отходя к бару. И бросил через плечо, не оборачиваясь: — Но если догонишь, обсудим правила. Марат неспешно шел вдоль зала, не оборачиваясь, но чувствуя на себе взгляд Гарри, тот не отставал. Уже через минуту они вновь оказались рядом, возле полупустого бара, где играл саксофон, а бармен с ленивой точностью полировал бокалы. — Ты всегда оставляешь собеседника посреди разговора, — начал Гарри, появившись сбоку, садясь на барный стул и поворачиваясь лицом к Марату. — Или просто не привык, чтобы кто-то говорил с тобой на равных? Марат усмехнулся, дерзко откинув волосы назад. — Ты слишком самоуверен. Это редко заканчивается хорошо. — А ты слишком красив, чтобы быть опасным. Но мне нравится, когда вещи путаются, — ответил Гарри, наклонившись ближе. Марат медленно повернулся к нему. — Ты чё, из этих? — Наоборот, — Гарри посмотрел в глаза, не отводя взгляда. — Я обожаю женщин с сочными формами и гладкими кисками. Марат отпил глоток из бокала и поставил его на стойку. Затем медленно сказал: — Тогда ты ошибся лесом. Тут не клуб, а дипломатический ужин. — А ты дипломат? — прищурился Гарри. — Нет, — Марат ухмыльнулся. — Я просто уборщик. Гарри прикусил губу, будто сдерживая смех. Затем выдохнул: — И сколько стоит твой клининг? — Мои услуги, — поправил Марат. — В зависимости от количества. Он поднял бокал. Гарри тоже. И в этот момент их заметил Вольфгам. Вечер только начинался. Они чокнулись, едва слышно, кристалл бокалов встретился почти беззвучно, но в этом была какая-то странная интимность. Ни один из них не убрал взгляда. — Ты куришь или колешься? — спросил Марат, поднимаясь с барного стула и медленно направляясь к витражным окнам. Гарри пошёл следом. — Главное чтобы дурь расслабляла. — А я по-твоему муку в пакете пришел пихать? — Я не знаю что у тебя в пакете. Кота в мешке никто не хочет. Марат остановился у окна, глядя на отражение Гарри в стекле. — Тебе нравится играть словами? — Тебе нравиться слышать их. Марат слегка усмехнулся, не отводя взгляда от ночного города за стеклом. — Осторожней, Гарри. Я не люблю пустых разговоров. — Но ведь именно они и вызывают интерес, правда? В этот момент к ним подошёл официант и шепнул Марату на ухо: — Господин Вольфгам просит вас к столу. Марат развернулся, поправляя манжет на запястье. — До скорого, — бросил он, проходя мимо Гарри и едва коснувшись его плечом. — Слишком, — тихо сказал Гарри ему в спину. — Что? — Марат остановился на полшага, не оборачиваясь. — Слишком хорошо ты это делаешь. Слишком уверенно. Мне интересно, как далеко ты зайдешь. Марат повернул голову, бросил взгляд через плечо: — Просто подожди. А потом исчез в толпе. Гарри остался стоять, руки в карманах, взгляд цепкий и задумчивый. Даже для него, Марат казался загадкой, обернутой в дорогой костюм. Вольфгам уже ждал за столом, осушая бокал белого вина. Его взгляд скользнул по залу, задержавшись на Марате. Он резко махнул рукой: — Долго же ты кокетничаешь. Мы здесь не на кастинге, Марат. — Не все готовы платить за то, чего не пробовалт, — спокойно ответил тот, подходя и садясь рядом. — Некоторые предпочитают дозировать. — Дозируй его потом, — проворчал Вольфгам, передавая ему планшет с деталями сделки. — Сейчас ты нужен мне сосредоточенным. Это — важная встреча. Без твоих фокусов. Марат скользнул взглядом по экрану, потом откинулся на спинку стула и, скрестив пальцы, взглянул на отца. — Слушаюсь и повинуюсь. Что нужно: очаровать, унизить или сбить с толку? — Просто сиди и не говори лишнего. Хотя бы полчаса. — Так скучно, — выдохнул он, глядя куда-то вглубь зала, где всё ещё стоял Гарри, будто выжидая. — Хотя… может, не зря я опоздал. Кажется, я нашёл повод остаться подольше. — Марат, — голос Вольфгама стал жестким. — Это не шутки. Марат повернулся к нему, приподняв бровь. — Для тебя — нет. А для меня просто весёлое времяпровождение. Вольфгам стиснул челюсть, но промолчал. А за соседним столиком Гарри всё ещё наблюдал. Интерес угасать не собирался. Ночь выдалась тёплой. Лёгкий ветерок рябил дым сигарет, а редкие фары проезжавших машин выхватывали из темноты очертания пальм и углы зданий. За рестораном, на заднем дворе, где был служебный выход, Марат стоял, облокотившись на перила. Он курил медленно. Вскоре рядом появился Гарри, в руках тоже сигарета, на губах ленивая полуулыбка. — Вот и встретились, — бросил он, став рядом. — Или ты нарочно сюда вышел? — Ты меня заебал, Гарри, — ответил Марат, даже не взглянув на него. — Быстро ты. Думал будешь притворяться джентльменом до талого. Марат хмыкнул, глянув в сторону. В свете уличного фонаря его лицо казалось вырезанным из мрамора: холодное, точное, с тенями под скулами. — Съеби нахер, — произнёс он наконец. — Не хочу, — парировал Гарри, делая затяжку. — Я могу ударить. — А ты попробуй. Повисла пауза. Где-то вдалеке хлопнула дверь, кто-то громко засмеялся. Марат выдохнул дым, медленно перевёл взгляд на Гарри. — Ты вообще кто? — Гарри. Можно просто самый очаровательный мужчина на свете. Марат усмехнулся, скинул окурок вниз и тихо проговорил: — Самолюбия у тебя хоть отбавляй. — Мне не жалко, — сказал Гарри, бросая свою сигарету следом. — Могу поделиться. Марат потянулся к карману брюк. Достал пакетик с наркотиками и швырнул их Даггеру. — Нюхай, псина. Гарри заулыбался. Открыл пакетик, высыпал на тыльную сторону ладони, зажал одну ноздрю и глубоко вдохнул. Порошок снюхал до последней крошки. Даггер запрокинул голову и простонал: — Охуенно, я беру, — достал из кармана пачку долларовых купюр. Отдал Марату. Они обменялись рукопожатием и Марат поспешил скорее убраться. Отсчитал половину от пачки и спрятал в пиджак, оставшееся принес Вольфгаму. Отец пересчитал и одобрительно кивнул, не проронив ни слова, даже не догадываясь что Марат пихал его дурь в два раза дороже. В другой раз он стоял у массивной двери, ведущей на террасу. Вечер был тёплый, воздух пах сигарами и дорогим парфюмом. Марат чуть приподнял подбородок, глядя на мужчину, стоящего напротив. Тот был уверен в себе, выверен до жеста, и явно привыкший ко вниманию. На седой голове почти не осталось волос, но выглядел он накаченным и сложенным, гораздо массивнее его самого. — А ты не скажешь, как тебя зовут? — с полуулыбкой бросил Марат, играя своим голоском. — А зачем тебе имя? — усмехнулся мужчина, не отводя взгляда. — Чтобы потом знать, что выкрикивать в постели, — хмыкнул Марат, делая шаг ближе. Он флиртовал легко, как по привычке, играя на грани между любопытством и презрением. Мужчина не отступил, наоборот, сделал шаг навстречу. — Ты всегда так внимательно смотришь? — спросил Марат, не глядя, снимая пиджак. — Только когда передо мной интересное зрелище. Марат усмехнулся, медленно достал сигарету и выпрямился. Подошёл ближе, на шаг, ровно на тот, что нарушает личное пространство, но делает это красиво. — Ты думаешь, я не знаю, кто ты? — спросил он, чуть склонив голову. — А кто же я? Просто депутат, в прошлом военный. Марат молчал. Его взгляд скользнул по рукам мужчины, по вороту рубашки, по холодному выражению лица. — Должник, друг мой, вот ты кто, — наконец сказал он, надевая на руки кожаные перчатки. Он развернулся и пошёл к выходу. Мужчина последовал за ним, с ухмылкой, с уверенностью, что сейчас это перерастёт во что-то интимное. Мужчина сделал шаг вперёд, и тогда всё случилось молниеносно: Марат резко повернулся, схватил его за ворот пальто и с силой прижал к стене. — Где деньги? — угрожающе спросил он. — Мне плевать госслужащий ты или политик. Роди мне пятнадцать тысяч прямо сейчас. Мужчина растерялся. Осторожно взял за руку, удерживающую его пальто и отвёл в сторону. — Можно же было спокойно попросить, — прошептал он, — Я бы ни за что не отказал этому красивому личику. — Может тебе ещё отсосать надо было? — злобно прошипел Марат. — Ещё не поздно, — заулыбался тот и получил кулаком в лицо. — Считаю до трёх, — начал Марат и глаза мужчины удивлённо расширились, — Eins... Он ударил мужчину в солнечное сплетение, отчего тот согнулся вдвое и задохнулся собственным вздохом. — Zwei, — лениво продолжил считать Марат, наслаждаясь чужой болью. С этими словами он вытащил из кармана кастет и надел на костяшки пальцев. Мужчина выпрямился и тут же получил металлическим оружием в челюсть. Кость со скрежетом раскрошилась прямо во рту. Мужчина стек по стенке на пол. — Drei, — хрипло прошептал Марат, закатывая рукава и оттаскивая мужика за ногу на середину террассы, — Мне вернуться к началу? Мужчина замотал головой. Он откашлялся. — Ты всегда такой жестокий? — пытался заговорить зубы мужик, отползая от Марата подальше. — Только когда передо мной интересное зрелище. Марат пнул его ногой по голове. Тот упал, зажав лицо руками и умолял того остановится. Но Марату было плевать. — Eins... — улыбаясь, произнес он, смакуя на языке этот идеальный немецкий акцент. И опустился на колени, сев прямо сверху мужчины, одной рукой развернув его голову лицом к нему, а другой начав ритмично наносить удары. Кастет врезался в череп, дробил кости с треском, пока лицо его не потеряло форму и не превратилось в плоскую массу из костей и мяса. Он ушел быстрым шагом, сворачивая за угол, и каждый шаг отдавался болью в суставах пальцев — костяшки горели, а на левой перчатке уже проступала кровь. Плевать. Главное не останавливаться. В переулке никого, только мусорные баки и сигаретный дым, стелющийся по асфальту. Он снял перчатку, вывернул её наизнанку и аккуратно свернул, сунув в карман. Кастет холодный, одновременно липкий и гладкий вызывал отвращение, но был всё ещё в руке. Марат пробежался взглядом и заметил люк. Тяжелая крышка приоткрыта. Под ней чёрная воронка городской канализации. Он обернулся. Никого. Звук глухого всплеска и кастет исчез. Он вытер руки влажной салфеткой, заранее прихваченной из машины, сложил её в фольгу от жевательной резинки и затолкал всё в стоящий рядом мусорный бак. Потом достал антисептик, залитый в бутылку из-под парфюма, и тщательно обработал пальцы. Запах "Aventus" перебил запах крови. Оставалась только одежда. Он снял пиджак, завернул рукава, вышел на проспект и поймал первое попавшееся такси до дома. Вольфгам сидел в кабинете, скрестив ноги и задумчиво крутя в пальцах бокал с коньяком. Когда Марат вошёл, тот даже не сразу поднял взгляд. — Ты вернулся довольно быстро, — спокойно отметил он, не поднимая голоса. — Он расплатился? Марат сбросил пиджак на спинку кресла, прошёл к окну, посмотрел на улицу. — Ты хотел спросить оплата жизнью или наличными? — он рассмеялся, — Нет. Всё решилось гораздо проще, чем я ожидал. Даже… приятно. — Он усмехнулся, облокачиваясь о подоконник. — И? — Вольфгам наконец перевёл на него внимательный взгляд. — Я умею быть аккуратным, — мягко ответил Марат. — Никто ничего не заметил. Вольфгам кивнул, сделал глоток и поставил бокал на стол. — Вот и хорошо. Знаешь, я иногда удивляюсь, насколько ты быстро учишься. Говорят, у некоторых талант во всём, за что бы они ни взялись. — Гены, — лениво отозвался Марат. — Воспитание, — Вольфгам едва заметно улыбнулся. — Отдыхай. Сегодня ты поработал достаточно. Марат кивнул и направился к выходу. Испания была её идеей, но Вольфгам посчитал это хорошим шансом "залечь на дно" на какое-то время. Джулия хлопала ресницами и с томным придыханием говорила: — Ну пожалуйста, ну съездим, ну хоть на недельку, а? Нам же всем надо отдохнуть, ну кроме тебя. И Вольфгам, как обычно, сдался. Он, который мог отказать министру или выбить лучшие условия у самых упрямых партнёров, совершенно таял, когда Джулия начинала свои капризы. Он улыбался, переводил разговор в шутку и брал всё на себя. Заказал билеты, оформил визы, достал наличные и даже лично положил их в кошелёк Марата, пока тот закатывал глаза. — Трать, не бойся. Это тебе тоже, — сказал Вольфгам, похлопав сына по плечу, но только при Джулии. Марат ничего не ответил. Просто взял деньги, убрал в боковой карман сумки и больше к ним не прикасался. Когда они прибыли в Мадрид — а Джулия всё это время была уверена, что столица Испании это Барселона — она тут же растерялась. А Марат задумался, действительно ли интеллект ему достался от нее. Солнце, шум улиц, язык, который она не понимала, водители, которые неслись по дорогам, как безумные. — Где тут вообще можно снять номер? — спросила она у Марата, будто он — местный гид. — Ну ты же молодой, ну разберись, зайди в интернет, не знаю, ну найди что-нибудь. Только, чтобы вид был красивый, и завтрак в номер. — Я испанский не знаю, — напомнил Марат, выгнув бровь, глядя в телефон. — Ну у тебя же английский есть, — раздражённо вздохнула она. — Ты у нас умный. И Марат, шокированно подняв брови, действительно нашёл. Через переводчик, через три звонка и одну странную переписку, но нашёл. В отеле был просторный номер с двумя кроватями и видом на оживлённую улицу, где вечерами играли уличные музыканты. — Вид красивый? — спросил он у неё вечером. — Хмм... ну... солнечно, — буркнула Джулия, уже разваливаясь на кровати с бокалом белого. На следующий день они пошли в центр. Джулия скупала всё подряд — яркие платья, сумки, тапочки на платформе, бижутерию с надписью Madrid amor. Сыпала фразами вроде: — Ой, ну это же надо брать, это же бренд! — и — Ay caramba, как смешно, правда? А Марат шёл рядом. С прямой спиной, в чёрной футболке и тёмных очках. На нём не было ничего нового — те же джинсы, те же кроссовки. Он даже не оглянулся на витрину с часами, хотя отец дал денег на то, чтобы и он «порадовал себя». Но он не хотел ничего. Ни вещей. Ни туристических фото. Ни воспоминаний с матерью, которая не знала, где находится, но уверенно указывала, куда идти. Ему было достаточно просто идти рядом. Иногда она хватала его за руку: — Смотри, как красиво! А он кивал. Но смотрел совсем не туда, куда она показывала. Мадрид сиял. Тёплый ветер гнал по улицам аромат апельсиновых деревьев, закатное солнце мягко скользило по старинной плитке площадей и гулким теням от соборов. Каменные фасады домов были обрамлены чёрными балконами, на которых сушилось бельё, внизу звенели стаканы террасных кафе и звучала гитара. В воздухе висел запах кофе, кожи и моря, которого здесь даже не было. Марат шёл чуть позади, рассеянно оглядываясь. Здесь было красиво. Не вылизанно-идеально, а просто красиво. Здесь пели, смеялись, спорили, бежали, флиртовали, курили и целовались на ходу. Марат шёл молча, а Джулия говорила без остановки. — Ой, это я точно беру! — воскликнула она, снимая с витрины ярко-жёлтую шляпу. — Надо же, такие цены! Ты посмотри, Марат! Он не посмотрел. В следующий момент она уже шла впереди, уткнувшись в телефон что-то печатала в сторис или выбирала фильтр, и совершенно не заметила, как вышла на проезжую часть. Секунда. Визг тормозов. И она бы оказалась на капоте машины, если бы не резкая, почти грубая хватка сына. — Глаза. Разуй. — голос Марата прозвучал низко и резко. Он схватил её за локоть, рванул назад. Машина пронеслась в сантиметрах. — Ай! — воскликнула Джулия, чуть не выронив сумочку. — Ты чего, Марат?! Я чуть руку не вывихнула! — Ты чуть шею не свернула, — спокойно сказал он и отпустил её. Она фыркнула и пошла дальше, будто ничего не было. Через пять минут уже улыбалась продавцу мороженого, потом подмигивала официанту, потом рассматривала уличного художника с тем самым взглядом, игривым, наивно-глупым, будто не знала, как выглядит флирт. — Hola, señor... muy caliente hoy, verdad? — сказала она мужчине в тёмных очках, откровенно залезая в словарь своего отеля. Марат встал рядом и, не меняясь в лице, спокойно показал испанцу пальцем кольцо на её руке и с невозмутимым видом черкнул пальцем по горлу, едва заметно. Тот рассмеялся и кивнул, поняв всё без перевода. Джулия даже не заметила. Они шли дальше. Она болтала и смеялась, фотографировалась с уличными танцорами, задавала глупые вопросы и постоянно говорила фразы типа: — Мадрид... ну, Италия, конечно, лучше, но здесь тоже ничего. А Марат просто шагал рядом как телохранитель. Полдень в Испании был жарким и медленным. Воздух вибрировал над раскалённой плиткой улиц, а солнце лениво текло по плечам, шее и щекам как золотой мёд. Марат и Джулия сидели на ступеньках у старой каменной лестницы в центре Севильи, расстёгнутый ворот серой льняной рубашки открывал чуть влажную от жары ключицу. Он провёл рукой по волосам, зачесал их назад вяло, с ленивой грацией, небрежно, но будто специально. Белые часы на запястье поблёскивали, когда он прикрыл глаза, подставляя лицо солнцу. Их заметили сразу. Трое девушек, подростки и чуть старше, с длинными ногами, тонкими запястьями и горячими глазами под завитыми ресницами. Испанки. У одной алая юбка с разрезом, у другой серьги в форме колец. Они шли неуверенно, переглядываясь, немного смеясь, пока одна не решилась первой. — Guapo, — с хитрой улыбкой сказала она, склонив голову. — Eres de aquí? Он посмотрел на неё — снизу вверх, оценивающе, лениво. Потом так же медленно поднялся. Рост, осанка, всё в нём от тяжёлого взгляда до чуть поджатых губ говорило: «Чё за хуйню ты несёшь?». — No hablo con turistas, — холодно бросил он, хотя прекрасно знал, что они местные. Они смутились. Он не извинился. Только поправил рукав и, кивнув — вежливо, но отстранённо — сделал шаг прочь, оставив аромат древесных нот и тёплого кожи за собой. Одна из девушек пробормотала восхищённо: — Dios mío... Qué hombre... — Боже мой... Какой мужчина... Но он уже исчез в солнечном мареве улицы, красивый, грубый и абсолютно недосягаемый. Вечером Джулии надоел город и она купила билеты во Францию. Париж встретил их туманом. Утренним, мягким, почти нарисованным дымкой, как в старом французском кино. Из-под облаков едва выныривала верхушка Эйфелевой башни, по мостовой проносились черные зонты, и пахло дождём, кофе и выпечкой. Марат шагал уверенно. Здесь он уже был. Этот город не казался ему чужим. Он знал, в какой булочной самый ароматный круассан, где кофейни подают крепкий, как пуля, эспрессо, а где только внешний лоск и пыль. Он знал, на каком мосту лучше всего молчать, и какой угол улицы даёт лучший вид на Нотр-Дам, особенно ближе к вечеру. — Regarde là-bas, — сказал он Джулии и указал в сторону набережной Сены. — Видишь этот дом с зелёными ставнями? Там когда-то жил Камю. Он писал свои заметки прямо у окна, глядя на воду. — А кто это? — невинно спросила она, вцепившись в его руку. Марат усмехнулся. — Потом расскажу. Сейчас ты должна запомнить, как будет "спасибо" по-французски. — Он посмотрел на неё строго. — Merci. Давай. — Мерси, — повторила она, смешно вытягивая губы. — Слушай, а "пожалуйста" это... эм... — S’il vous plaît. Медленно. — Он стал говорить чётко и ритмично. — Си-ву-пле. — Как будто я на уроке! — обиженно надулась она. — Ты и есть, ты на уроке, — бросил он, но мягко, почти с улыбкой. — Париж не терпит безграмотных туристов. Джулия, конечно, всё равно вскоре запуталась в простых словах и снова уткнулась в телефон, но Марат всё равно рассказывал ей. Он водил её в Лувр и шептал, что "Мона Лиза" вживую гораздо меньше, чем ожидаешь. Он показывал, где в переулке жили друзья Жоржа Батая. Он знал, как пройти к старой типографии, где печатались первые экземпляры запрещённых романов. Он рассказывал, что Париж — это город теней и отражений, и что под ним целый подземный город, катакомбы, где лежат миллионы костей. — Откуда ты всё это знаешь? — удивлённо спрашивала Джулия, когда они стояли у подножия Сакре-Кёр, глядя вниз на залитый огнями Монмартр. Марат пожал плечами. В Париже он впервые с момента их поездки по-настоящему улыбался. Вечером, когда тени стали длиннее, а фонари на парижских улицах разлили по булыжникам золотой свет, Марат задержался возле входа в метро "Abbesses". Там, на ступенях, сидел уличный музыкант — пожилой, с седыми вьющимися волосами, одетый в потёртый пиджак и клетчатый шарф. Он перебирал струны старой гитары и пел что-то нежное, чуть грустное, с той особенной меланхолией, которую способны передать только французы. — Bonsoir, — произнёс Марат и остановился напротив него. Музыкант кивнул, не переставая играть. Марат прислушался. Мелодия была знакомой, но слова он не знал. И всё равно ощутил, как что-то в груди откликается, тянет к этой песне. Через мгновение он опустился на корточки рядом с музыкантом и, не спрашивая, вплёл в музыку голос. Он не знал настоящего текста, но начал выдумывать: что-то о ветре в волосах, о девушке в синем платье, о перроне, где никто не дождался поезда. Слова лились сами собой на ломаном, но живом французском, с акцентом, но с душой. Музыкант удивлённо посмотрел на него, а потом заулыбался. И подстроился. Струны пошли мягче, теплее, он сменил темп, чтобы Марату было легче подстроиться. Мимо проходили люди, замедляли шаг. Один мужчина остановился и вытащил телефон. Двое подростков хлопали в ладоши в такт. Кто-то кинул пару монет в футляр от гитары, но Марат не заметил. Он пел. О свободе и о любви, что пахнет хлебом по утрам. Когда песня закончилась, на секунду повисла тишина, а потом раздались аплодисменты. Музыкант усмехнулся и хлопнул Марата по плечу: — Tu as une voix de vérité, mon garçon. Merci. Марат кивнул и встал. Глаза у него блестели, но он не сказал ни слова. Только одёрнул толстовки и, с лёгкой полуулыбкой, растворился в вечернем воздухе Парижа. После Парижа они с Джулией рванули в Рим. Италия встретила их теплом не только солнечным, но и каким-то душевным. Воздух пах морем, пиццей, мятой и кофе. Рим, Неаполь, может, Флоренция — уже не имело значения. Главное в момент, когда они вышли из аэропорта, Марат увидел его. Мотоцикл. Глянцевый, чёрный, с массивным баком и хромированными деталями, он стоял у тротуара, как будто ждал только его. Глаза Марата вспыхнули. Не говоря ни слова, он оставил чемодан у ног Джулии и пошёл прямо к нему не идя, а почти бегом. — Марат? Ты куда? — крикнула она, но он даже не обернулся. Он погладил кожаное сиденье, наклонился, осмотрел как эксперт. Идеальная форма. — Bellissimo... — выдохнул он, почти влюблённо. Прошло меньше получаса и он уже катался по узким улочкам старого города, будто родился на этих дорогах. Волосы развевались на ветру, глаза блистали азартом. Он не соблюдал правил, ни одного. Ни поворотов с нужной стороны, ни ограничения скорости, ни даже светофоров. Он дрифтовал на площадях, разгонялся по шоссе, ловко проскальзывал между машинами, будто на спор с жизнью. Потом, ближе к вечеру, он познакомился с молодым итальянцем, владельцем мастерской. Пара шуток, пара искренних улыбок и через двадцать минут Марат уже забирал ключи от старенькой, но дерзкой Alfa Romeo. Тот же ветер в лицо. Те же повороты под визг шин. Но теперь громче, быстрее и опаснее. Он гонял весь день. Джулия поначалу злилась, но потом смирилась. Поздним вечером, припарковав машину у переулка рядом с отелем, он просто оставил ключи на переднем колесе, зажав их под крылом. Не позвонил, не передал. Даже не посмотрел назад. Просто устало потянулся, прошёл мимо ресепшн тихо, с довольной полуулыбкой. А потом они вернулись домой. К концу второй недели писем скопилось больше двадцати. Он начал бояться, что если кто-нибудь их перехватит, всё закончится. А ещё больше он боялся, что она вообще их не читает. Или выбрасывает. Или… уже не живёт там. Но продолжал писать. Потому что в этих письмах он чувствовал дыхание. Своё и её. Как будто каждый конверт был окном между их мирами. В его темной реальности это было единственное светлое пятно. Ломка накрывала его волнами — не сразу, а медленно, изнутри, как поднимающаяся вода в плотно закрытом помещении. Сначала ныли кости. Словно в каждую суставную щель засыпали соль. Потом начинала кружиться голова, дыхание становилось прерывистым, будто в лёгких заканчивался кислород. Он сидел на полу у стены своей комнаты — по сути, старой кладовки, переделанной в спальню и тёр ладонями лицо, пока кожа не стала горячей. Пальцы подрагивали, челюсть сводило. Его бросало то в холод, то в жар. Он мог одновременно дрожать и потеть. А главное он не мог думать ни о чём, кроме неё. Анастасия. Образ, голос, лицо. Он помнил, как она смеялась. Помнил изгиб её губ. Как она злилась. Его ломало от этой памяти. Не только физически — хуже. Эмоционально. Внутри стояла пустота, и единственное, что могло её заполнить, это она. Он даже не понимал, любил ли он её на самом деле, или уже нет. Но жажда осталась. Голод. Как у дикого зверя. Он попытался заснуть. Закрыл глаза. Но её образ вспыхивал на внутренней стороне век. И он не выдержал. Резко встал, пошатываясь, вышел в коридор и спустился по скрипучим ступеням в гостиную. Вольфгам сидел в кресле, пил чай и читал. Марат остановился в дверях, пошатываясь от слабости. Лицо у него было бледным, губы пересохшими. — Пап... — начал он, голос хрипел от долгого молчания. — Сколько раз говорить тебе, чтобы ты называл меня по имени? — Вольфгам? — Что? — Верни мне телефон. Пожалуйста. Мне плохо. Мне просто нужно... просто написать. Одно сообщение. Мне станет легче. Вольфгам не отрывал взгляда от книги. — Нет, — сказал он ровно. — Ты не понимаешь, — Марат шагнул ближе, задыхаясь, — это не просто каприз. Я ломаюсь. Меня трясёт. Я не могу дышать. Мне нужно это... умоляю тебя! — он сорвался на крик и сжал кулаки, ногти врезались в ладони. Отец поднял глаза. Холодно, спокойно. Как врач, который уже сто раз видел эту истерику и знает, что она пройдёт. — Нет, — сказал он. — А сейчас — спать. Марат застыл. Затем сделал шаг, будто хотел ещё что-то сказать, но... не нашёл слов. Только тяжело выдохнул. Его губы дрожали. Внутри всё кричало, но наружу вырвался только хриплый шепот: — Ты не понимаешь... Она — всё, что у меня осталось. Но Вольфгам уже снова читал.     Марат словно стекал на пол — медленно, без сил. Он не пошёл в комнату. Он упал на колени прямо посреди гостиной. Деревянный пол был холодный, но он не чувствовал ни температуры, ни боли в коленях. — Вольфгам... пожалуйста... — голос сорвался на шепот, хриплый, с надрывом. — Я сделаю всё, что ты скажешь. Всё. Только дай мне телефон. На одну минуту. Одно сообщение. Любую цену. Хочешь — завтра на съёмки, хочешь — вернусь в агентство. Всё, что угодно. Только дай. Я не могу больше. Он опустил голову, как будто молился, как будто молча молил о пощаде не человека, а Бога. — Хочешь — я не выйду из комнаты. Запрет на замок. Я подпишу всё. Только... пожалуйста. Мне больно. — последние слова были почти беззвучными. Он почувствовал, как из глаз вытекает что-то горячее, слёзы или остатки жара, уже было всё равно. Он не плакал показно. Он рассыпался. Беззвучно. Марат даже не поднял головы, он стоял на коленях перед отцом — тем, кого ненавидел, боялся, презирал. Но сейчас... он был единственным мостом к её голосу, к её словам, к тени её тепла. — Делай со мной что захочешь, только верни телефон. И в этой тишине часы на стене тикали так громко, будто отсчитывали последние секунды его достоинства. — Скулишь ради какой-то бляди? Марат разозлился от этих слов, но понимал что лучше промолчать. Иначе он не получит то что так отчаянно просит. — Ты уверен, что твои страдания окупятся в будущем? Всё женщины похотливые сучки, любящие купаться во внимании других мужчин. Не пройдет и года, как она завертит телом перед другим. И скажи, твои ползания сейчас у меня между ног стоят того? Но Марат не слушал его. Ему было плевать на унижение, плевать на последствия, плевать на собственную жизнь. Он просто хотел её. — Если не веришь мне, спроси у своей матери, она как никто другой должна знать что такое похотливая женщина. А я теперь вынужден видеть плод её ошибки, ползающей у меня в ногах. Ты не нужен своей маленькой дуре, у меня есть куда более стоящие варианты. Марат ничего не понял. Он и не хотел понимать. Просто слушал, не перебивая. — Я дам тебе телефон, но только для того чтобы ты послал её нахрен. Увижу что ты забиваешь себе голову подростковой любовью, переломаю тебе пальцы, чтобы ты больше не мог писать. — Дай телефон, прошу, я сделаю как ты скажешь. Вольфгам долго молчал. Стоял, глядя сверху вниз, как Марат на коленях дрожит, как сдавленно дышит, как сцепил пальцы в замок и уткнулся лбом в пол. На мгновение на лице отца мелькнуло что-то похожее на… усталость? Или раздражение? Но в конце концов он достал телефон из внутреннего кармана пиджака и медленно, почти церемониально, протянул его сыну. — Одна ошибка — и ты его больше не увидишь, — бросил он и вышел из комнаты. Марат не ответил. Он уже вырвал телефон из руки. Его пальцы дрожали, как у человека на грани припадка. Он метнулся в угол, как будто боялся, что сейчас у него его отберут. Смахнул блокировку. Открыл мессенджер. Имя: "Анастасия". — Малышка... родная… — прошептал он, почти не веря, что снова видит её аватарку, переписку. Он начал писать с энтузиазмом, с дрожью счастья: «Прости, что пропал, я… я не могу без тебя. Я думал о тебе каждую ночь. Ты мне снилась. Мне так жаль…» Но потом… потом мысли оборвались. Внутри словно что-то хрустнуло. Он прочёл её последнее сообщение. Она писала, что устала, что ей тяжело ждать, что всё это давит. И вдруг его дыхание изменилось. Пальцы остановились. Затем он стёр сообщение, начал заново. «Ну конечно. Ты не знаешь что такое плохо» Сердце бешено колотилось. Глаза были безумны. Он набрал ещё: «Ты даже не представляешь, что я переживаю.» Он отправлял, удалял, снова писал. Тяжёлые, острые слова. Он мгновенно обесценил все её проблемы, которыми она поделилась с ним ранее. Каждое слово противоречило его настоящему желанию — обнять, поцеловать, защитить. Но в этот момент он не мог иначе. Ломка, злость, боль, грязь внутри — всё вырвалось в текст. А потом он выпустил телефон из рук, уронил голову назад, прикрыл глаза. Он слышал, как поступают новые сообщения от неё — взволнованные, обиженные, сбитые с толку. Но вместо ответа, он сжал кулаки и зашипел сквозь зубы: — Почему я всё порчу… даже это… Марат медленно протянул руку к телефону. Экран мигал — входящие от неё. Одно за другим. «Что с тобой?» «Что происходит?» «Ответь!» Он смотрел на эти слова как в бездну. Каждое сообщение било током по сердцу. Но он знал чем дальше, тем больше он будет её ранить. Он уже не владел собой, его тянуло в эту черную воронку снова и снова. Он не хотел, но делал. Он любил, но кидался. — Хватит. — выдохнул он еле слышно, почти по-детски. Он потянулся к чату. Нажал и удержал. Мелькнуло меню. «Удалить переписку у обоих?» Палец завис. Потом дрогнул. Он нажал "Подтвердить". Экран мигнул. Тишина. Ни имени, ни слов, ни следа. Словно её никогда не существовало. Он долго сидел, глядя на пустой экран. Пальцы медленно разжались. Телефон упал на пол. Марат опустился на пол рядом, прислонился лбом к коленям. Дрожь вернулась. Невыносимая, как перед ломкой. Но вместе с ней — появилась странная пустота. Пустота без боли. Без мыслей. Покой. Глухой, мрачный, тяжелый, как после крика в пустом зале. Он отключился прямо на полу, вжавшись в холодный паркет.      Утром за окном было тихо. Город только просыпался, а в кухне пахло поджаренными тостами и кофе. Марат сидел за столом в мятой футболке, с растрёпанными волосами, тяжёлым взглядом уставившись в кружку. Под глазами синяки, лицо всё ещё отекшее. Он почти не ел, только отламывал корочку хлеба и крошил её пальцами. — Ты всё время такой грустный, — начала мама осторожно, наливая чай. — Марат, я тут подумала… У моей подруги, Оксаны, есть дочка. Очень хорошая девочка. Умная, воспитанная, и, между прочим, очень красивая. Он медленно поднял взгляд. Сначала — просто недоумение. Потом — лёгкое прищуривание. Молчал. — Она давно тебя видела в Инстаграме… — продолжала мать, с почти наивной улыбкой. — Ты ей очень нравишься. Может, ты бы встретился с ней? Просто… пообщались бы. Марат поставил кружку. Без звука. — Не надо, — коротко сказал он, хрипловато. — Ну почему? — мама попыталась улыбнуться мягче. — Просто сходить в кафе, ни к чему не обязывает. — Не надо, — повторил он, уже более резко. Глаза вспыхнули на секунду — как у человека, которому только что посыпали соль на открытую рану. Мать замолчала. Атмосфера в кухне уплотнилась. Он опустил глаза, будто не хотел, чтобы она видела, как он дышит неровно. Как его кулак дрожит на колене. А ведь она и не знала, что он каждую ночь видел только одно лицо. Не девушку из модельного агентства. А ту, которую он сам же оттолкнул.      К вечеру во дворе пахло сыростью и вечерним асфальтом. Марат в старой тёмной худи, с капюшоном, натянутым на голову, вышел выкинуть мусор. Он шёл медленно, будто специально тянул время. Пакет в руке казался чем-то бессмысленным, почти карикатурным — он словно не чувствовал его веса. Когда открыл контейнер, сначала не придал значения. Но потом взгляд упал на что-то знакомое среди смятой бумаги и картона. Письма. Его письма. Чёткий корявый почерк. Он узнал каждый изгиб. Каждую сложенную вчетверо страницу. Один. Второй. Третий. Пятый. Всё письма лежали в грязи, смешанные с обрывками упаковок, старой капустой и пылью. Как будто кто-то выбросил его самого. Он стоял молча. Жар поднимался к лицу, но руки оставались холодными. Он вынул одно из писем. Краешек был грязным, но слова были видны: "Даже сквозь бумагу я чувствую, как пахнут твои волосы, и это сводит меня с ума." "Я бы продал всю свою гордость, всё, что есть во мне, лишь бы однажды быть рядом с тобой." Он сунул письмо в карман, схватил остальной скомканный пучок, выудил из мусора и прижал к груди, как человека, которого пытались утопить. Отец. Он понял. Это не случайность. Он стоял у бака, тяжело дыша. В горле стоял комок. Было больно. Он спрятал письма в коробке из-под обуви, завёрнутые в чёрную футболку, и положил в самый дальний угол шкафа, где хранились старые вещи и прошлогодние пиджаки отца. Не тронул больше ни одного. Даже не смотрел в ту сторону. Синяки сошли. Сначала на скуле, потом на шее. Кожа постепенно вернулась к привычной бледности, но всё внутри по-прежнему пульсировало, глухо, как незажившая трещина в кости. Отец не говорил ни слова про письма. Ни замечания, ни упрёка. Просто однажды вошёл в его комнату и, не глядя, сказал: — Завтра билет. Варшава. Восемь утра. Алан тебя встретит. Марат ничего не ответил. Даже не поднял головы. На следующее утро в машине он смотрел в окно, слушая, как покрышки шуршат по мокрому асфальту. Всё было серым — небо, дороги, дома. Только внутри ярко, болезненно вспыхивало одно имя: Анастасия. Он пытался не думать о ней. Пробовал. Но мысли обволакивали его, как туман: как она держала чашку обеими руками, как чуть щурилась на солнце, как её волосы падали на глаза. Он не мог остановить эти картинки. В самолёте, в такси, даже когда ключ поворачивался в замке квартиры — она была в нём. Алан встретил его с лёгкой усмешкой, как будто они виделись вчера. — Привет! Я уже успел соскучиться. Марат только кивнул, проходя мимо. Он не замечал Алана. Не замечал улицы, сумки, даже запаха города. Внутри всё стягивала жгучая тоска. Он не знал, чего хочет больше: написать ей снова или стереть из себя все воспоминания о ней, чтобы не ломало каждую ночь, чтобы не вздрагивать от звонка, чтобы не задыхаться, когда видит чужое имя вместо её. Он прошёл в комнату, бросил рюкзак на пол и лег на кровать, смотря в потолок. Ему казалось, будто время зависло. "Просто один раз… услышу её голос. И отпустит," — подумал он. Но не отпускало. Никогда. И он уже не был уверен, отпустит ли вообще. Съёмки в Варшаве возобновились так же внезапно как и закончились. Вообще стилист по имени Яцек, был одним из тех людей, кто чувствовал настроение комнаты кожей. А теперь он чувствовал и власть. После того случая на съёмках, когда Марат сорвался и его реакция не осталась без последствий, Яцек понял: Вольфгаму нравится ставить Марата в неудобное положение. И Яцек решил зайти дальше. На следующей фотосессии он начал прикасаться к Марату слишком часто и слишком долго. Исправляя воротник дольше, чем нужно. Прикасаясь к лицу, будто поправляет локон, которого там не было. Легко хлопая по плечу, задерживая пальцы на лопатке. Это происходило всегда на глазах у Вольфгама. Марат чувствовал, как внутри всё сжимается каждый раз. Он смотрел на Яцека исподлобья, не двигаясь, не реагируя — как дрессированный пёс, которому велели не кусать. И Яцек наслаждался этим молчаливым напряжением. Он улыбался при каждом касании, делая вид, что это часть его работы, а Вольфгам молча наблюдал из угла, перекинув ногу на ногу. Иногда он слегка кивал, как будто одобрял. Марат чувствовал, как вся сцена превращается в спектакль, но сопротивляться он не мог. Не при Вольфгаме. Иногда его пальцы подрагивали от ярости, но лицо оставалось каменным. К вечеру съёмки стали походить на сцену в театре абсурда. Марат стоял на фоне серого брезента, в образе полураспахнутая рубашка и влажные от искусственного дождя волосы. Яцек ходил вокруг него кругами, как будто примерялся. В пальцах зажим для воротника, но в жестах — нечто личное, лишённое профессиональной дистанции. Он снова подошёл вплотную, выравнивая ткань на груди Марата, хотя ничего там не требовало выравнивания. — Nie ruszaj się... — шепнул он. — Ты же хочешь быть идеальным, правда? Слова казались вкрадчивыми, как яд. Марат не ответил. Он смотрел вперёд, в объектив, но не видел камеры. Он слышал лишь поскрипывание туфель Вольфгама в углу студии. Тот сидел в кресле, щёлкая костяшками пальцев. Яцек снова медленно провёл пальцем по его скуле. Марат вдохнул резко, но не двинулся. Он знал, что если сейчас двинется, наказание будет не от Яцека, а от другого человека. Он сглотнул сухость во рту. — Masz piękne kości twarzy, — небрежно добавил Яцек, присматриваясь к его профилю. — Тебе повезло с лицом... жаль, что с характером не так просто. Марат резко отступил на шаг, но тут же остановился. На полу заскрипели доски. Тишина. Камера ещё не выключена. Он знал, что Вольфгам видел всё. Он знал, что от этого его молчание становилось тяжелее воздуха. — Всё хорошо, Доминик? — раздался его голос из темноты. — Всё отлично, — Марат ответил сдержанно, но голос был натянут, как струна. — Я просто... устал. — Тогда снимем последние кадры, — сказал Вольфгам. — А потом ты отдохнёшь. С Яцеком. Он поможет расслабиться. У Марата задрожали пальцы на ремне. Марат сидел на заднем сиденье, прижавшись плечом к окну, глядя в промозглую темноту за стеклом. Вольфгам вёл машину молча, не включая музыку. Яцек расположился рядом. Тесно. Слишком тесно. Машина была просторной, но почему-то ему казалось, что места не хватало. Яцек сидел небрежно, как будто они едут домой с вечеринки. Его колено то и дело скользило по ноге Марата, будто случайно. Но Марат знал, что случайностей не бывает. Он вцепился пальцами в ткань брюк, стискивая кулаки на коленях, чтобы не отреагировать. Чтобы не выдать, как внутри всё сводит от желания снести ему череп. — Ты напряжён, — Яцек наклонился ближе, будто желая прошептать, но сказал почти в ухо. — Это же просто съёмка. Мы же одна команда. Марат повернул к нему лицо, медленно. — Не прикасайся ко мне, — прошептал он злобно, глядя в упор. Яцек отстранился на пару сантиметров, но усмехнулся. Легко. С вызовом. А Вольфгам на переднем сиденье чуть заметно поправил зеркало заднего вида, наблюдая за ними. Не вмешиваясь. Почти с интересом.      Они остановились перед высоким зданием отеля. Ни вывески, ни персонала у входа. Вольфгам вышел первым, хлопнул дверью, не оборачиваясь, и шагнул к входу. Марат вышел последним, чувствуя, как холод ударяет по разогретому лицу. Номер находился на последнем этаже. Лифт ехал медленно, с глухим гулом. Внутри никто не говорил, только слабое мерцание красной цифры над дверью, которая отсчитывала этажи. Марат стоял между Яцеком и Вольфгамом. Когда они вошли в номер, Марат сразу понял: здесь не отдыхают. Комната была слишком чистой, слишком пустой. Посреди неё один кожаный диван и кофейный стол. В углу штатив с закреплённой камерой. Ламп не было, только встроенный в потолок свет, слепящий и бездушный. — Садитесь, — коротко бросил Вольфгам, заперев за собой дверь. Марат замер в проходе. Вольфгам подошёл к камере, медленно включил её и красная лампочка загорелась. — Это нужно для рекламы, — сказал он, и, глядя прямо в лицо Марату, добавил: — Не бойся. Просто будь собой. Яцек сел первым, по-хозяйски закинув одну ногу на другую. Его ладонь легла на диван, впритык к тому месту, куда Вольфгам кивком указал Марату. Тот не двинулся. — Марат, — голос Вольфгама стал тише. Почти ласковым. — Я просто хочу увидеть, что ты умеешь. Марат медленно прошёл вперёд и сел, стараясь не касаться Яцека. Он чувствовал камеру, как будто она была направлена не на лицо, а в самую глубину его души. — Ты уже совершеннолетний, — напомнил отец, медленно опускаясь в кресло напротив них, — веди себя соответствующе. Яцек улыбнулся. Марат не видел этого, но он почувствовал. Мужчина провел рукой по его волосам. — Ты так вкусно пахнешь, — прошептал он в самое ухо. Затем провёл ладонью по торсу. Марат первые десять минут изображал недотрогу, потом в один момент, когда Яцек уже перелапал его всего и принялся раздеваться, Вольфгам жестом поднял указательный палец вверх и Марат слетел с катушек. Руки впились в шею Яцека, толкая того в стену с телевизором. Стилист не успел удариться, Марат схватил его за ухо и со всей дури проломил его головой 12 дюймовый экран. Из виска тут же полилась кровь, но Марат не остановился, он ударял его о ломающийся телевизор несколько раз подряд, пока Яцек полностью не обмяк в его хватке. Затем, небрежно уронив тело на пол, Марат спустился на колени, прямо на Яцека и закатал рукава своей белоснежной рубашки. Теперь он бил в голову кулаками. Долго, мучительно долго. Он всегда бил с правой руки, пока она сама не начнет пульсировать от боли, Марат не останавливался. От лица прежнего Яцека теперь оставалось только красное месиво, опухшее и изуродованное. Осколки экрана с его лица впивались Марату в кожу между костяшками, но он продолжал бить, пока в один момент отец не цокнул языком. — Достаточно, — скомандовал он и Марат мгновенно остановился. Он поднялся на ноги, весь забрыженный кровью и молча ушел в ванную. Адреналин кипел в крови. Марат посмотрел на свое отражение в зеркале. Лицо испачкано чужой кровью. Он облизнул губы, ощутив во рту металлический привкус. Он полностью разделся и включил холодный душ. Забравшись под стуйки воды он вдруг понял, что всё это время был очень возбуждён. Член был вялым, но тянущее ощущение в низу живота давало о себе знать. Он представил Анастасию. Как она стояла бы вместе с ним в душе, как он вдавливал бы её своим телом в кафельную плитку под струи воды, как растирал по мягкому телу гель для душа. Представлял её голое тело в мельчайших подробностях. Грудь, талию, бёдра, в которые хотелось войди грубо и без предупреждения. Просто насадить на себя хрупкое тело стоя прямо в душе. Член запульсировал. Он коснулся своих губ кончиками пальцев и провел вниз, к подбородку, затем к горлу. Хрипло выдохнул и обхватил член ладонями. Душ смывал с тела кровь, а вместе с тем и выделяющуюся сперму. Яцек, как Марат узнал позже был конченным наркоманом. Особенно популярным среди клиентов его отца. И когда Яцек перестал платить, Вольфгам снял на камеру как тот приставал к его сыну, показав это видео полиции. Конечно, обрезанное, без того, что произошло потом. Яцека доставили в больницу только на следующий день. Мужчина всю ночь пролежал в агонии, пока его не обнаружила уборщица номеров. Стилисту наложили больше пятнадцати швов, буквально "перекроив" ему всё лицо. И Яцек был напуган, так, что уволился с работы и вскоре улетел из Польши навсегда. На очередной съёмке, в старом отреставрированном театре другого города, всё началось с запаха табака. Он заполнил фойе, смешиваясь с пылью бархата и дешёвыми духами костюмеров. Марат вышел наружу, на пожарную лестницу, чтобы отдышаться и укрыться от визажистов. — Сигаретки не найдётся? — лениво бросил Марат, кокетливо прислонившись к прохладной металлической ограде. Парень, стоявший чуть в стороне, обернулся. Высокий, с копной тёмных волос, в потрёпанной кожанке, он протянул ему пачку. — Конечно. Только осторожно, — добавил с мягким акцентом. — Они с перцем. — Мне только таких и не хватает, — хмыкнул Марат, взял сигарету и, подкуривая, вдруг взглянул внимательнее. — Ты новенький? Парень кивнул, затягиваясь. — Хьюго. Только вчера прилетел. Из Лиссабона. — Модель? — Угу. Контракт на пару месяцев. Марат полуулыбнулся, выпустив дым в сторону дождливого горизонта. В его взгляде появилось что-то почти игривое. — Тогда добро пожаловать в ад. Хьюго усмехнулся, но не ответил. Он казался спокойным. Даже слишком. Этот тип спокойствия начинал раздражать. Когда они вернулись на площадку, Вольфгам уже говорил с продюсером. Все смотрели на Хьюго. Алан что-то шептал визажисту, и оба бросали быстрые взгляды на Марата. На съёмочной площадке витал запах лака для волос, кофе и нервного напряжения. Новенький Хьюго стоял у зеркала, поправляя воротник своей рубашки. Высокий, с идеально выбритыми скулами и легкой небрежностью в прическе, он выглядел так, будто шагнул с обложки журнала в реальность. Марат подошёл к нему, закусив губу с театральным интересом. — Ты случайно не влюбляешься с первого взгляда? — спросил он с полуулыбкой, качнув головой, будто действительно задумался. — А то у нас с тобой проблемы, Хьюго. Тот приподнял бровь. — Тебе что-то от меня нужно? — Пока нет, — Марат достал из-за пазухи чужую зажигалку. — Есть сигаретка? — Я из тех, кто не ведётся на такие шуточки, — с усмешкой ответил Хьюго, не отводя взгляда. — Упс, — Марат сделал вид, что потрясён. — Ну, теперь я точно влюбился. Кто-то из гримёров усмехнулся. Стилист уронил кисточку. Он не заигрывал всерьёз, но и не отпускал ситуацию — как будто тестировал границы: свои и чужие. Хьюго ещё несколько раз бросал на него взгляды, настороженные, но не без интереса. А Марат… Марат продолжал с ухмылкой.      Каждое утро на съёмках начиналось с поисков кофе, света и сигарет. А Марат будто бы выработал новый ритуал, подходить к Хьюго и просить сигарету. Но ни разу — одинаково. — Хьюго, — вкрадчиво начал он однажды, прислонившись плечом к косяку. — Ты выглядишь так, будто мог бы спасти этот мир. Или хотя бы мои лёгкие. У тебя случайно не найдётся чего-нибудь... ароматного и тлеющего? Хьюго закатил глаза и молча протянул пачку. Марат, не торопясь, вытащил одну сигарету, прикусив фильтр. — Ха, снова купился, лошара. На следующий день он подошёл уже с другим выражением лица — игривым и почти серьёзным. — Я к тебе не как к модели, а как к человеку. Будь милосерден. Дай сигарету. Хьюго сдержал усмешку. — У тебя вообще свои есть? — Конечно, — Марат достал мятую пачку из кармана. — Но твои гораздо приятнее. Третий раз он появился неожиданно сзади, шепнув Хьюго на ухо: — А ты знал, что отказать мне — это плохая примета на съёмочной площадке? — А ты знал, что ты драматичнее, чем все стилисты вместе взятые? — Это был комплимент? — Марат широко улыбнулся. — Потому что я его приму. И сигарету тоже. И каждый раз он как будто бросал вызов, небрежно, будто в шутку, но глаза у него блестели по-особенному. Хьюго делал вид, что не поддаётся, но постепенно и сам начал ждать этих сценок, гадая — в какой форме Марат попросит сегодня. На обеде, когда все сидели в шумной столовой, Марат подошёл к Хьюго, уселся рядом и не глядя на него произнёс: — Сегодня день, когда ты даришь мне последнюю сигарету из пачки. Это романтично. Почти как кольцо, только дешевле и с раком в комплекте. Хьюго фыркнул. — Ты хочешь сигарету или признание в любви? Марат задумчиво посмотрел вдаль: — Сложно, сложно, очень сложно... На съёмочной площадке, в перерыве между кадрами, когда они стояли у ворот старого отеля, Марат протянул руку: — Не хочешь согреть мою душу огнём своей “Marlboro Gold”? Хьюго закатил глаза: — Это уже было. Где креатив? Марат прищурился. — Ладно. Тогда… дай мне сигарету, и я больше не буду флиртовать с тобой. До завтрашнего утра. Однажды он подошёл, держа в руках кофейный стаканчик, и сказал: — Тут кофе. Горячий. Я предлагаю сделку — ты мне сигарету, я тебе кофе. Позже вечером, когда они остались вдвоём на балконе студии, Марат наклонился ближе, глядя в глаза Хьюго: — А что если мне не столько курить хочется, сколько почувствовать твои пальцы на коробке? Мелочь, но с драматургией. Хьюго только усмехнулся: — Ты лжец, Марат. — А ты наивный, — ответил тот, взяв сигарету, не отводя взгляда. Близилась осень. Он нашёл её случайно. Гитара. Старая, поцарапанная, забытая кем-то в углу заброшенного павильона, где проходили съёмки. Видимо, кто-то из команды тащил её на фотосет, но забыл. Марат воровато оглянулся. Никто не видел. Он схватил её и будто сбежал с места преступления прижимая к груди, как нечто сокровенное. Дома он вытер с неё пыль, настроил дрожащими пальцами струны, поржавевшие, тугие… и осторожно, будто боясь разрушить её окончательно, провёл по ним рукой. Глухой, хриплый аккорд пробежал по комнате. Он снова провёл, на этот раз увереннее. Словно впервые после долгой тишины его пальцы нашли голос, который был только его. Он записывал ночами короткие фрагменты, аккорды, несовершенные мелодии. Иногда он пел — хрипло, срываясь, будто выдыхал с каждым словом всё то, что не мог сказать вслух. В этих аудио не было виртуозности, не было полированного звука, только голая, живая, болезненно искренняя душа. Он не отправлял их ей. Просто… хотел, однажды, как-нибудь невзначай показать, чтобы она услышала. Чтобы знала: он всё ещё где-то рядом. Каждый раз, нажимая «отправить», он замирал. В груди сворачивалась дрожь, как клубок ниток. Это было единственное настоящее, что у него осталось. Просто он. И его любовь. И гитара, которая звучала так, будто тоже скучала по ней. Он играл ей и на пианино, стоявшее в углу фотостудии, покрытое лёгким слоем пыли. Он подошёл к нему и провёл пальцами по клавишам. Холодные, гладкие, они вздрогнули от прикосновения, издав дрожащий, одинокий звук. Марат сел. Медленно. Мелодия была простой, но за каждым аккордом стоял кто-то, кого он не мог забыть. Пальцы сами находили путь по клавишам, будто где-то в глубине него жила память о звуке, который он не мог произнести словами. Он не смотрел на руки. Он закрывал глаза и исчезал. Растворялся. Мир становился мягким, будто снег. Голова падала чуть вперёд, и казалось — в этом приглушённом биении, в этих прозрачных звуках он почти касался чего-то настоящего. Может, её? Может, себя прежнего, до всего?Печаль в нём превращалась в музыку. И если кто-то бы послушал, то, может, и не понял бы, но почувствовал. По ночам он больше не спал. Сон стал роскошью, которую отняла у него тоска. Он лежал в темноте, глядя в потолок, сжатый как пружина, весь в дрожи, как будто его тело пыталось вырваться из собственной оболочки. Сначала это была просто тишина. А затем — крики. Марат кричал в подушку, в стену, в потолок. Крик от боли, от пустоты, от жгучей, слепящей ломки по ней. Он звал её. Бессознательно, хрипло. Хотел домой. Не туда, где стены и еда, а домой — в её ладони, в её голос, в её глаза. Иногда он вставал. Босиком, пошатываясь, ходил по комнате, царапая стены ногтями. У него ломило кости, сводило челюсть, спина болела. Но страшнее всего было то, что это не проходило. Ни водой. Ни едой. Ни сном. Приворот стал ядом в его крови. И всё, что раньше было нежностью, теперь выжигало его изнутри. Марат скулил, рычал, ударял кулаком по стене. И каждый раз всё равно думал о ней. Она снилась ему каждую ночь. Такая живая, что сердце в груди билось так яростно, что он просыпался в холодном поту. Протягивал к ней руки, но видел только потолок. Он хотел вернуться. Он готов был на всё, лишь бы снова дышать её воздухом.      Кашель начался почти незаметно. Сухой, частый, будто что-то мешало дышать. Он списал это на усталость, на стресс, на холод, который пробирал Варшаву даже сквозь стены. Но с каждым днём он усиливался. Становился громче, надрывнее. Как будто изнутри его глотку раздирал песок. Марат не говорил об этом никому. Просто каждый вечер уходил в ванную, включал воду, и долго кашлял в стиснутую ладонь, чтобы не было слышно. Иногда даже пытался себя перехитрить — не дышать слишком глубоко, не смеяться, не петь. Но кашель всё равно возвращался. А потом случилось кое-что. Он наклонился к раковине, как обычно, держась одной рукой за край, и на вдохе горло сжалось настолько сильно, что он чуть не задохнулся. Воздуха не хватало. Он кашлянул резко, с усилием и тут же увидел, как на белоснежной фарфоровой поверхности расплескалось буро-красное пятно. Горячая, свежая кровь. Он застыл. Несколько секунд просто смотрел на неё. На капли, что стекали по раковине, оставляя за собой следы. Потом медленно отодвинулся, глотая дрожь. Прислонился к стене. Живот сжало, руки похолодели. В ушах гудело, голова плыла. Он не испугался. Нет. Он принял это как должное. Как будто тело решило сказать вслух то, что разум давно пытался скрыть: "Ты умираешь без неё". Он вытер раковину молча. Помыл руки. Посмотрел на своё лицо в зеркале — постаревшее, бледное, с потемневшими под глазами кругами. Он вышел, как будто ничего не случилось. Спрятал кашель за улыбкой. На следующий день Варшава была укутана в мелкий, холодный дождь. Капли тихо стекали по зонтам, по стеклу витрин, по капюшону Марата. Он молчал, медленно идя по брусчатке рядом с Аланом, который в противоположность ему шёл с улыбкой, как будто дождь был ему в радость. — Скажи, что хотя бы запах мокрой булки с корицей тебя радует, — усмехнулся Алан, подмигнув и показав на пекарню. Марат чуть пожал плечами. — Я не голоден. — А если я скажу, что куплю тебе кусок пиццы, а себе два? На это он ответил слабо, почти невидимо, уголками губ. Что-то вроде «ладно». И вскоре они уже сидели в маленькой пиццерии, с окнами в пол, сквозь которые струился серый свет дождливого города. Пицца была горячей, жирной, с хрустящей коркой — Марат ел молча, но глаза были где-то далеко. Алан, тем временем, снял сторис: «Вернулся мой король», — при этом на видео показал Марата, который сидел с опущенным взглядом, как будто не слышал. — Ты хоть бы улыбнулся. Пиар, бро, пиар, — пробормотал Алан. После еды они направились в аэропорт. Алан что-то напевал себе под нос, вертя в пальцах ключи от машины, пока Марат в полудрёме наблюдал за стеклом. Огни города размазывались в полосы, как будто сам воздух был теперь водой. У выхода из терминала стояла она. Татьяна. Высокая блондинка. Волосы аккуратно собраны в гладкий хвост. Большие, внимательные глаза. В руках — чемодан цвета шампанского. Она выглядела не как человек, а как идеальная обложка журнала, сошедшая на землю — чёткая, безукоризненная, холодно-красивая.ьАлан вышел первым, раскрыв зонт над ней. — Ну наконец-то! — с широкой улыбкой сказал он. — Добро пожаловать в Варшаву, Татьяна. Она вежливо кивнула, и в её взгляде скользнула лёгкая усталость от дороги. Марат вышел за Аланом чуть позже. Молча. Глаза его скользнули по ней — равнодушно, почти с механическим интересом. Он откинул волосы назад, водрузил на лицо ту самую маску, что надевал на публику, и выдавил: — Привет. — Привет, — ответила она коротко, но тепло. И вот они втроём направились к машине. Дома Алан с воодушевлением сообщил новость: — Квартира готова. Трёхкомнатная, светлая, с видом на старый город. Вам с Татьяной придётся ужиться — у нас запланированы совместные съёмки и, кстати, билеты в Китай уже у меня на руках. Через неделю вылет. Марат не ответил. Он просто уставился в чашку, наблюдая, как по белому фарфору плывёт тонкий кружевной след от кофе. Слово "ужиться" звучало как приговор. Татьяна с самого первого дня в новой квартире держалась сдержанно, почти холодно. У неё всё было по графику, по списку, по порядку. Чистота, тишина, порядок. Марат же намеренно создавал хаос. Его одежда всегда валялась на кресле. Его чашки оставались на подоконнике. Он включал музыку в наушниках, но иногда забывал, что они не подключены — и басы били по стенам. — Ты можешь хотя бы раз убрать за собой волосы в ванной? — раздражённо сказала она однажды утром, выйдя с полотенцем на голове. — Или ты думаешь, твоя гениальность это оправдывает? — А ты можешь хотя бы раз не трахать мне мозги по утрам? — лениво бросил Марат, даже не подняв взгляд от телефона. Она хмыкнула: — Сложно поверить, что ты — лицо бренда. Ты скорее антипример. Как плохо себя вести, чтобы не лишиться контракта. — Не переживай, — усмехнулся он, — с тобой в кадре меня всё равно никто не заметит. Так что могу себе позволить. Приезд Татьяны — тщательно продуманный альянс. Она — узнаваемая украинская модель. Он — популярная звезда Европы. Всё фотосессии были направлены на то, чтобы заснять романтичную картинку "молодой и счастливой пары" Каждый день между ними вспыхивали мелкие огоньки ярости. Татьяна — холодная, остроязычная, дисциплинированная. Марат — колючий, ядовитый, непредсказуемый. Алан пытался гасить их диалоги, как пожарный — то шутками, то едой, то просто сменой темы. — Вы как кошка с собакой, — ворчал он однажды, разливая макароны по тарелкам. — А кто из нас собака? — в унисон спросили они. — Вот именно! — всплеснул руками Алан и ушёл на балкон покурить. К съёмкам в Китае нужно было готовиться вместе — у них были общие сцены, общая история, и их дуэт должен был выглядеть, как сказка. Но вместо искры они вызывали напряжение в комнате. Настоящее, ощутимое, как гул электрического тока перед грозой. — Сделай взгляд мягче, — говорила Татьяна на репетиции. — Я не умею делать его мягким специально, — отвечал он, — только если ты завалишь свой ебальник. Меня корёжит от тебя. — Ах ты пидор! — Татьяна заехала ему смачной посщечиной, а Марат схватил её за волосы сжав с такой силой, будто хотел снять с нее скальп и процедил сквозь стиснутые зубы: "Ещё слово и я сделаю из тебя инвалида". Марат не упускал возможности скорчить рожу или закатить глаза пот виде Тани. А та раздражалась буквально от всего: от того как он поднимал уголок губ в презрении, как противно выгибал брови и смотрел на нее сверху вниз или как изображал "рвотный" позыв каждый раз когда та брызгалась духами. Китай принял Марата шумно и пестро. Сначала он растерялся — мегаполис гудел на непонятном языке, воздух пах уличной едой и смогом, а в переходах мелькали сотни лиц, все похожие друг на друга. Но уже через пару дней он начал чувствовать ритм этого города. Он не знал китайского, разве что несколько фраз из туристических фразников, произносил их с таким акцентом, что продавцы за прилавками просто взрывались от смеха. Марат смеялся вместе с ними, не обижаясь. Смеялся громко, искренне, хлопая кого-нибудь по плечу. — Я тебе что, Джет Ли? — подмигивал он охраннику на ресепшн, когда тот в сотый раз показывал, как работает карта от лифта. — 你太搞笑了! — смеялся тот, даже не подозревая, что Марат только что понял, что «搞笑» значит «смешной». Местные заведения стали узнавать его. У него появился любимый ларёк с лапшой — хозяйка каждый вечер делала ему в подарок дополнительное яйцо и острый перец. Он кланялся, изображая театральную благодарность, и каждый раз говорил: — Нихуя подгон! — и женщина хохотала, краснея, даже не понимая значения слов. Он играл с детьми в настольный теннис во дворе, а старички в парке учили его правильно делать дыхательную гимнастику тайцзи. Он был чужой, высокий, с европейским лицом и походкой льва. Но Марат умел находить общий язык с любым — не языком, а взглядами, жестами, самоиронией и обаянием. И именно за это китайцы принимали его как своего. В небольшом чайном магазинчике в центре старого района Пекина Марат стоял перед пожилым продавцом, держа в руках пакетик улунского чая. Он нахмурился, вытащил из кармана смятый листок с китайскими фразами и, прищурившись, медленно попытался произнести: — Wǒ xiǎng mǎi zhè ge… qī… chá… wǔ... — он запнулся, будто запутался в собственном языке, — chá wū long? Продавец, сухонький дедушка с косичкой на затылке вдруг фыркнул. А потом не выдержал и рассмеялся во весь голос — тот самый добрый, почти детский смех, от которого смеяться хочется даже без причины. — Wūlóng chá! — поправил он, прижав ладонь к животу. — Ты сказал, будто хочешь купить "жену чая в семь пятниц"! Марат усмехнулся. Смеялись оба и дед, и Марат, и даже два прохожих, зашедших за жасмином. Вскоре продавец сжалился, взял у него листок и начал терпеливо учить его нужным фразам, водя пальцем по иероглифам. Марат повторял, напрягаясь, язык не слушался, звуки путались, но он старался, каждый раз наклоняя голову и переспрашивая: — Че... ма? Не "ча-ма", да? Ма-ча? Ча-ма? Да чтоб тебя, блять... Он шутил, а продавец уже угощал его бесплатной заваркой и рассказывал о разных сортах, указывая на расписанные коробочки. Именно за это его и любили, не за знание языка, не за правильные интонации, а за то, что он был собой. Искренним и весёлым. Возобновление общения с Анастасией пришло, как глоток воздуха после долгого погружения. Она написала первой — коротко, осторожно, будто прощупывая почву: "Привет. Зачем ты удалил чат?" Марат долго смотрел на сообщение, пальцы дрожали над клавиатурой. Он не знал, что сказать, потому что в голове шумел ветер, в груди — пустота, а где-то глубоко внутри шевелился страх: А вдруг снова исчезнет? Он ответил: "Просто так" Так всё и началось. Несколько сдержанных фраз — потом больше, теплее, искреннее. Он писал ей с нарастающим волнением, как будто всё то, что он хранил в себе месяцами, наконец вырывалось наружу. Они снова разговаривали ночами. Смеялись. Молчали вместе. Он снова почувствовал её, как будто она сидела рядом, как будто её дыхание касалось его плеча. Но… о Тане — не сказал ни слова. Он даже не думал врать. Просто… избегал темы. Говорил о съёмках, о Варшаве. Но не о ней. Не о тех взглядах, что они обменивались на площадке. Не о том, как Таня с отвращением вытирала губы после общего бокала. Не о том, как её голос звучал в его голове, даже когда он засыпал с мыслями об Анастасии. Иногда он чувствовал себя предателем. А иногда — просто разбитым человеком, который не знает, как жить в нескольких мирах сразу. Он не мог понять, почему не рассказывал. Может, боялся разрушить то хрупкое доверие, которое только начинало возвращаться. А может… боялся, что, произнеся её имя, он придаст Тане какую-то важность, которой она не заслуживала. Он стирал набранный текст трижды, прежде чем отправить: "Я очень по тебе скучал." А внутри его ломало, горело, крутило. Он не знал, что происходит. Он не знал, что чувствует. Он просто хотел её. Её тепло. Её голос. Её присутствие, чтобы остальное просто исчезло. 20 июля 2022 год. 02:06 Сообщение от Анастасии: «Слушай» «Я действительно так часто отвлекаю тебя от работы?» «Она против меня...» «Я честно пыталась с ней познакомиться и показать себя с хорошей стороны, но она сказала что у нее в планах на тебя и что она хочет чтобы сделала я. Я пыталась объяснить, но ей это не понравилось и кажется она психанула... Потому что последнее что она сказала "я все сказала"»      Однажды утром, пока Марат ещё лениво крутил в руках чашку с остывшим кофе, он заметил, что Анастасия отвечает с каким-то новым настроением. Не просто тепло в её словах было что-то живое, лёгкое, будто она говорила не только с ним. Позже она мельком упомянула: "Кстати, мы с твоей мамой немного пообщались." Он замер на долю секунды. Сердце едва заметно кольнуло — смесь неожиданности и странной радости. Они общались. Две важнейшие части его мира — и между ними что-то завязалось. Он даже улыбнулся про себя:  «Может, это к лучшему. Может, моей девочке станет чуть проще меня понять…» Он не стал расспрашивать. Не хотел вспугнуть этот хрупкий мостик, который вдруг возник между двумя женщинами, каждая из которых знала его по-разному, но одинаково глубоко. И хотя Джулия не сказала ему ни слова о том, что писала, и Анастасия не делилась подробностями, Марат чувствовал — что-то между ними происходит. Что-то важное. Что-то, чего он пока не понимал… но отчаянно надеялся, что что-то хорошее. После долгих лет внутренней борьбы и безмолвного расстояния, в Джулии что-то перевернулось. Она начала писать Марату каждый день. Короткие, тёплые сообщения: «Ты как? Съел что-то? Тебя не продуло?» «Снилось сегодня, как ты был маленький и прятался под столом. Помнишь?» Она звонила. Просто чтобы услышать его голос. Иногда плакала, иногда молчала. Но была. Присылала посылки — странные, иногда трогательные вещи: его старую детскую одежду, фотографии детства, вязаные носки. Она начала напоминать о себе так, как Марат даже не мечтал. А потом, не предупредив, прилетела. Встретив его в аэропорту, Джулия сдержанно, но уверенно обняла его. — Ты уже такой взрослый, — сказала она, глядя в лицо сына. И теперь, каждый её взгляд был наполнен любовью. Каждое прикосновение осторожное, будто боялась снова потерять. И не проходило дня, чтобы она не напоминала: «Ты мой сын. Не важно, что было. Я тебя люблю». Для Марата это было странно непривычно. Джулия теперь будто старалась наверстать все потерянные годы. Она выкладывала фотографии Марата в соцсети, иногда не совсем удачные, снятые украдкой, когда он не знал. «Сына» — просто, почти застенчиво, но с бесконечной теплотой в этих пяти буквах. Она приглашала его на ужин, готовила то, что он любил в детстве или думала, что любил, просто потому что хотелось угадать. Курица с золотистой корочкой, тёплый картофель с маслом, компот, как когда-то в кухне с занавесками в цветочек. В этот момент Марат ненадолго позволял себе быть сыном. Не моделью, не взрослым, не чужим. Просто её ребёнком, хоть и ненадолго. «Пожалуйста, мы можем обсудить это утром? Я очень плохо себя чувствую» 02:11 Анастасия ответила мгновенно. «А что с тобой?» «Плохое самочувствие» — все что смог сказать Марат. Он не знал как описать чувство жажды от нехватки эмоций. Не было ссоры, не было истерик и злости, которые были для него дозой, способной унять боль в теле. Он не мог подобрать слов, чтобы описать свои ломки, ему казалось, что Тася просто посчитает его сумасшедшим. «Ты что-нибудь предпринял?» — написала она. «Хорошо, прости» «Отдыхай и спокойной тебе ночи» Мышцы снова запульсировали. Марату казалось, что он уже привык к этой боли. Списывал всё на усталость, тяжёлые перелёты и долгие фотосессии. Ночью они крупно поссорились. «Пойду, может хотя бы с Вольфгамом будет о чем поговорить» 23:18 «Удачи» 23:20 «Иди в задницу» 23:20 Последнее сообщение от неё. 23 июля. «Кстати» «Ты так и не ответил на один вопрос» «Для чего твоя мама к тебе приезжала?» 00:03 «Соскучилась» 00:06 «О чем разговаривали хоть?» Сообщение от неё. «Обо мне» 00:09 «И всё?» — Вопрос прозвучал так, словно она уже знала ответ. «Почему ты спрашиваешь?» — Марат не понимал. «Ладно, забудь» 00:09 «Либо говори что опять не так либо вообще не говори» — Он нервничал. «Просто поинтересовалась» 00:10 Марат знал, что не просто. «Никогда моими родителями не интересовалась» 00:11 «Как и они твоей жизнью» 00:11 Марата слова неприятно кольнули. Вот значит как. «Иди к чёрту» — единственное, что пришло в голову. «Что прости?» «Хочешь сказать я не права? Или тебя это задело?» «Было всегда плевать, а сейчас задело» «Сам скрываешь многое в своей жизни, а потом тебя бесит если я что-то узнаю» 00:14 Марат сжал телефон. Такой родной и любимый человек сейчас говорил вещи, которые он хотел услышать меньше всего на свете. Ему стало очень неприятно, но он сдержал порыв нагрубить в ответ. «Не смей затрагивать эту тему» «Значит так надо. Разве тебе приятно было бы слушать как я ругаюсь на работе?» — передразнивала его Тася, повторяя его же слова в переписке до этого. «Значит врал что плевать» 00:16 Так и было. Марат попросту не мог рассказать о том, что на самом деле творилось в его душе. Никто бы его не понял, особенно сейчас, когда его ткнули носом в его же чувства. Всю ночь он не мог найти себе места. Ворочался, вставал выпить воды, пил снотворное, но сна не было ни в одном глазу. Наступил рассвет, за ним полдень. От нее не было сообщений. Вот так, выговорилась и оставила его наедине со своими мыслями. Он много думал о маме. О словах, что напомнили ему, что он ничего для нее не значит. Ни для нее, ни для отца. Единственный человек, для кого Марат имел значение была Аделина. Но её больше нет. Анастасия написала лишь в 13:00. Короткое: «Ладно, прости, погорячилась» Но Марату было обидно. Лишь тогда, когда он освободился от работы, ответил ей «Я же сказал, иди к черту» в 14:41 «Окей» — прислала она в 15:27 и следом «Раз ты решил выебнуться, то продолжай в том же духе» Марат попытался ей ответить: «Научись думать, потом говорить» «Выебываешься сейчас ты» «И засунь своё прости себе в задницу» Жизнь с Татьяной была невыносимой и нескончаемой драмой, как будто они оба стали героями дешёвой мыльной оперы, из которой не было выхода. Татьяна не скрывала: её от него воротит. Она могла скривиться просто от его присутствия в комнате. — Не мог бы ты, ну я не знаю… дышать потише? — бросала она с презрением, листая ленту в телефоне. Марат отвечал не сразу, но его взгляд становился ледяным. — А ты не думала, что, может, ты сама слишком громкая пизда? — отрезал он, не поднимая глаз. Ссоры были на ровном месте. То посуда не так вымыта, то кто-то занял ванную на 10 минут дольше, чем «полагается». Мелкая собака Татьяны, истеричная и лающая, была для Марата сущим наказанием. Он вздрагивал каждый раз, когда она начинала визжать, и порой всерьёз хотел открыть окно и… ну, просто выпустить её. — Убери этого черта с дивана, — сквозь зубы говорил он. — Не прикасайся к ней вообще. У неё аллергия на мразей, — отвечала Татьяна с ехидной улыбкой. Но каждый день они всё равно возвращались в одну квартиру. На одну съёмку. В один контракт. Как два антипода, связанные невидимой цепью. Джулия, как мать, которая наконец почувствовала себя нужной и включённой в жизнь сына, ликовала. Её всегда манило ощущение «нормальности» семейного уюта, пусть даже на показ. Татьяна ей нравилась: блондинка, ухоженная, целеустремлённая, с модельной внешностью и умением говорить то, что хочет услышать собеседник. — Вы с Татьяной такая красивая пара, — говорила Джулия, глядя на Марата с лёгкой улыбкой. — Серьёзно, я вас представляю вместе… где-нибудь на Бали, или… внуков, может, скоро? Марат, не моргнув, натягивал на лицо маску. Ложную, натренированную ещё с детства — улыбка, через которую не пробивалась ни одна искра правды. Таня сидела рядом и смеялась с тонкой игривостью: — Ой, Джулия, не торопите события… — Ну а почему нет? — продолжала Джулия, — вы такие гармоничные. Ты же любишь Таню, Марат? Он чуть прищурился. — Конечно, мама, — сказал с отточенным теплом в голосе, и потянулся положить руку на плечо Татьяны. Та неохотно улыбнулась, но в пальцах её напряглись жилы. Как только дверь за Джулией закрывалась, маски спадали. — Убери от меня руку, — бросала Таня, откидываясь на диван. — С удовольствием, овца немытая, — язвил Марат. — Ты воняешь дешевыми духами. — А ты самовлюблённый псих с манией величия. — Ого, какие словосочетания мы знаем. Пытаешься доказать что не все блондинки тупые пробки? Они ненавидели друг друга с отточенной грамотной ложью, как два актёра, вечно играющих роли перед чужими глазами. Но игра затягивалась. И чем больше Джулия их сближала — тем сильнее внутри у Марата копилась злость, ирония, и жгучее, едкое чувство: он снова в клетке. Только теперь клетка пахла духами Татьяны и ожиданиями матери. Им казалось, что хуже быть не может, но… — Марат, ну улыбнись, это же просто фото. Пиар — всё ради карьеры, — Джулия держала в руках телефон, готовая запечатлеть момент. Она так гордилась им. Её сын — с красивой девушкой. И вроде бы счастлив. Марат стоял у окна, мрачно жуя яблоко. — Что, прям поцелуй? — Прям. Пиар дело тонкое. — Она подмигнула. — Губы целее будут. Ну давайте, страсть, обожание, и все такое. — Мама... — он тихо вздохнул, не решаясь смотреть ей в глаза. — Ради меня, сынок. Всего один поцелуй. Таня, надевшая короткий чёрный топ и выпрямившая волосы, кинула на Марата испепеляющий взгляд: — Почисти рот раза четыре, прежде чем мои губы коснутся твоих. Кто знает где они побывали до этого. — Я бы лучше лимон с солью лизал, — огрызнулся он, склонившись ближе. — Хоть польза была бы. Она приблизилась медленно, как к чему-то неприятному, но необходимому. — Не дёргайся, — процедила. — Я не дёргаюсь. Просто сдерживаю рвотный позыв. Щёлк. Камера запечатлела момент, где их губы слились в почти-правдоподобном поцелуе. На фото: идеальная пара на фоне клуба. Он бы лучше терпел ломку, чем снова притворялся, что рядом с ним не та женщина, которую он хочет видеть во сне. Не та, по кому тосковало тело. Не та, чьё имя он до сих пор шептал сквозь зубы в ночи — Анастасия. Он не знал, что она видела его сторис, ему не давали доступа к социальным сетям, только команды как нужно снимать, что и где. Анастасия была в бешенстве. Поцелуй с Татьяной увидели не только подписчики и Джулия, увидела и она. «Пиздец...» подумал он, увидев на экране несколько сообщений от своей любимой и фотографию. Анастасия не слушала его, ей было больно, обидно, казалось, что её предали. Марат понимал, он видел это, но объяснять всё было слишком долго. Да и кто бы поверил в то, что на самом деле они с Татьяной друг друга на дух не переносят. Он представил как это бы выглядело: его уличили в измене, а он оправдывается тем, что это только для фото. Что маме было бы приятно это увидеть, что... Марат кинул телефон о стену. Экран пошел трещинами, упал на пол и откатился куда-то под кровать. Всё звучало как оправдание, как бред, в котором ему приходилось жить. Ему было стыдно рассказывать как он ползал перед отцом на коленях, вымаливая телефон чтобы написать ей, как таял от маминой ласки и хотел её хоть чем-то угодить. Он смотрел на фото в телефоне, на этот фальшивый кадр, где чужие губы касаются его, как будто могут заменить её — Анастасию. Он знал, что поступил неправильно. Он знал, что это будет больно. Он знал, что любой честный человек бы всё рассказал. Но он не был честным. Он стёр фотографию с телефона, не в силах смотреть на неё ни секунды дольше. Он даже не написал Анастасии ничего, не соврал, но и не признался.      Общение с Анастасией стало редким. Сначала короткие переписки, потом редкие реакции на сторис. Марат каждое сообщение перечитывал по пять раз, будто выжимал из него тепло, которого не хватало в его холодной и шумной жизни.      Съёмки не прекращались. Китай, Варшава, снова Китай. Модели, вспышки, переезды. Только одно жило в нём — её день рождения. Он выучил дату наизусть, как свою. Писал заметки, рисовал наброски, искал билеты. Планировал всё до мелочей — подъехать внезапно. Купить тот красивый букет, который она когда-то упомянула в разговоре. Он даже репетировал перед зеркалом, как скажет: «Я просто не смог не прилететь. Сюрприз.» Он не знал, примет ли она его. Он не знал, будет ли рада. Но внутри горело простое, упрямое чувство: он должен быть рядом в этот день. Он мечтал об этом. Как будто один полёт мог бы всё исправить. Как будто один миг рядом с ней — вернёт ему себя.      Казалось бы, обычный конец съёмочного дня. Варшава шумела за окнами. Марат молча прошёл в ванную, прикрыв за собой дверь. Внутри было тускло, лампа дрожала, отражаясь в кафельных стенах. Он снова кашлял. Как всегда в последние недели. Кашель вырвался из груди, мгновенно лишая воздуха. Марат судорожно схватился за раковину, но ноги подкосились, и он сполз на пол, сгибаясь в два раза. Горло полыхало. Лёгкие пылали, как обугленные листья. Он захрипел — резко, грубо и изо рта хлынула кровь, густая и алая. Кровь на белой плитке. Кровь на губах. Кровь на ладонях, когда он пытался утереться. Он задыхался. Бессильно стонал, сжимая грудь. Он не кричал. Просто лежал. Склонившись на холодный кафель, замирая от боли, и почему-то, даже в этом полуобморочном состоянии — думал о ней. «Если бы она сейчас написала… хоть одно сообщение… хоть голосовое...» Сквозь мучительную тьму его сознания пронеслось её имя. И только оно.      Он вышел из ванной, всё ещё тяжело дыша, оперевшись о стену. Кровь всё ещё горела где-то внутри. Из зеркала на него смотрел человек, которого он почти не узнавал — бледный, с покрасневшими глазами, губами, на которых всё ещё оставались пятна алой ржавчины. Он не мог смотреть на себя. Марат медленно прошёл в свою комнату и закрыл за собой дверь. Он сел на пол, привалившись спиной к стене, и замер. В его ушах стоял тонкий, почти электрический писк, будто тишина была не молчанием, а звуком, который не слышен другим. — Блять — прошептал он сам себе, хотя голос внутри не звучал как его собственный. Он повернул голову в сторону, словно кто-то действительно сидел рядом. Никого не было. Только кресло у окна. Но он слышал — дыхание. Мягкое. Ритмичное. Он закрыл глаза и сжал виски. Сны теперь не приходили, вместо них были вспышки. Лица. Письма. Крик матери. Губы Анастасии. Смех Татьяны, пронзающий, раздражающий. Чей-то шаг за спиной. Он вскочил. Резко. Дёрнул штору. Пусто. Он знал, что никто не стоит за окном. Но проверил. Потому что ощущение было реальным. Всё стало зыбким. Иногда он забывал, какой сегодня день. Иногда он слышал звонки, которых не было. Он записал голосовое Анастасии и удалил его. Потом ещё одно. И ещё. Ни одно не звучало правильно. Он лёг на кровать, не раздеваясь. И лежал, глядя в потолок. Там, в трещинке штукатурки, ему виделись глаза. Сначала её. Потом матери. Потом вовсе чужие. Он моргнул и они исчезли. "Наверное, я просто устал," — сказал он вслух. Но даже его собственный голос уже казался чужим. По вечерам его что-то начинало разбирать изнутри. Сначала — непонятный жар, будто под кожей текла не кровь, а кипяток. Потом — звенящая пустота в голове. И наконец — смех. Он смеялся. Беззвучно сначала, губы растягивались в широкую, неловкую усмешку, глаза расширялись, дыхание сбивалось, а потом… раздавался хриплый, режущий уши смех. Иногда он начинал смеяться без причины, уткнувшись лицом в подушку. Иногда сидел на полу, обняв колени, и смеялся до слёз. Смеялся так, будто кто-то сжимал изнутри его грудную клетку, выдавливая остатки разума наружу. Смех был судорогой. Смех был кашлем. Смех был единственным, что он ещё мог выдать наружу. Соседи стучали в стену. Один раз кто-то постучал в дверь. Марат открыл, просто посмотрел в глаза мужчине и рассмеялся. Мужчина ничего не сказал. Просто ушёл. Больше никто не приходил. Он начал записывать свои монологи на диктофон, а потом стирать их. Рисовал на стенах простым карандашом. Слова. Контуры лиц. И снова слова. Он выучил наизусть расположение всех трещин на потолке. Он говорил с ними. Он спрашивал у них совета. Ночами он снова кашлял кровью.     День съёмок начался с серого неба и гудящей боли в висках. Марат почти не спал, всё ещё слышал звон собственных смешков в голове, даже когда на улицах было тихо. Его кожа была бледной, губы потрескались от внутреннего жара, а под глазами осели глубокие мешки. Съёмочная площадка встретила его как всегда глянцем искусственного света и голосами, говорящими "улыбайся", "встань ровнее", "выше подбородок". Стилист с самого утра был особенно оживлён. Он с притворной вежливостью поправлял воротник на рубашке Марата, слишком долго удерживая прикосновение. — Ты как? — спросил с нарочитой заботой. — Опять не спал? Тебе надо сходить в солярий и сделать автозагар, а то совсем уже бледный. Марат замер. Он ничего не ответил. Только посмотрел на него, медленно, будто взглядом хотел прожечь сквозь. Стилист хмыкнул. — Что, обиделся? Улыбайся, Маратик. Не хмурь своё очаровательное личико. Марат стиснул челюсть. Костяшки на пальцах побелели. Он знал, что должен молчать. Ради съёмки. Ради контракта. Но в груди уже копилась злость и этот тихий, дрожащий смех, снова подступающий к горлу.     Съёмка началась в индустриальном ангаре — бетон, металлические балки, камеры, холодный свет. Марат стоял в центре площадки, в неестественной позе, из которой сводило плечо. Он должен был выглядеть вызывающе, почти агрессивно. Свет бил прямо в глаза, грим съедал его лицо, а где-то за кадром голос стилиста снова раздавался: — Повернись левее! Нет, не так! Ты выглядишь так, будто тебе плохо. Хотя, может, это и правда. Марат медленно повёл взглядом. — Ещё раз, — Стилист насмешливо щёлкнул пальцами. — Вытяни шею. И не смотри так, будто убить кого-то хочешь. Это модный журнал, а не допрос. Марат ушёл со съёмочной площадки прямо посреди дубля. Ассистенты начали суетиться, Алан звонил ему несколько раз, но он не отвечал. Поздним вечером он сидел в своей комнате — всё ещё в съёмочной одежде, весь взъерошенный, взгляд в потолок. В комнате было тихо. Слишком. И вдруг — хриплый, рваный смех. Он возник изнутри, как будто кто-то другой смеялся его голосом. Марат не понимал, смешно ли ему на самом деле — просто не мог остановиться. Он хохотал, пока из глаз не потекли слёзы, пока грудь не сжалась от нехватки воздуха. Он упал на бок, свернувшись, уткнулся лбом в подушку, и снова рассмеялся — глухо, безумно. Голоса внутри спорили, кто из них на самом деле всё испортил. Кто виноват. Смех перешёл в кашель. К утру он чувствовал себя разбитым, но это было уже нечто другое. Не просто слабость, не просто кашель. Его лицо стало бледным, кожа ледяной. Он не ел, не пил. Были какие-то дела, но Марат не пришёл. Никто не знал, где он. А когда дверь в его комнату наконец взломали — он уже не реагировал. Просто лежал, полуоткрытые глаза смотрели в потолок, но ничего не видели. Он впал в кому. Ровно за несколько дней до её дня рождения. Старая больница на окраине, белые стены, запах лекарства и тишины, которой невозможно было сбежать. Вольфгам стоял у окна палаты. Смотрел на капельницу, слышал глухие сигналы аппаратов и ни разу не говорил вслух то, что думал. Он собирался забрать сына к себе, распорядился насчёт врачей, условий, полной изоляции. Ни друзей, ни съёмок, ни чужих взглядов. Только Вольфгам, белые стены и Марат — неподвижный, хрупкий, почти невесомый в больничной кровати. Иногда пальцы его слабо подёргивались во сне. Иногда казалось, что он вот-вот откроет глаза. Но всё оставалось, как есть. Над ним всё ещё висел неотправленный подарок и ненаписанное сообщение. И чужой день рождения, в котором он не смог быть рядом. 7 ноября 2022. В помещении пахло белыми лилиями. Их было слишком много. Воздух стоял тяжёлый, влажный. Гроб стоял в середине комнаты. Джулия лежала в белом, как снег платье. Впервые без улыбки. Впервые не глядя на него. Её руки были сложены, как будто она просто заснула в молитве. Кожа бледная, почти прозрачная. Губы тонкая линия. Мама. Его мама. Он не позволил никому прикасаться к ней. Сказал, что сделает всё сам. И никто не возразил. В комнате было тихо, даже стены затаили дыхание. Она лежала спокойно. Руки сложены, ресницы опущены, словно она просто спит. Он подогрел воду, осторожно налил её в таз, разложил чистые полотенца. Двигался без резких жестов. Без спешки. Он промывал ладони, пальцы, протирал лицо, осторожно. Шептал про себя: «Извини.» «Прости.» «Я люблю тебя.» Аккуратно одел её. Сгладил ткань на груди, на рукавах. Поправил волосы. Положил руки поверх живота. Он стоял над ней и чувствовал, как внутри у него опустела душа. Как будто что-то вырвали с корнем. И осталась только тишина. Такая… Бесконечная. Сердце сжалось так, будто кто-то воткнул в него гвоздь. — Мам... — прошептал он. Её руки были холодны, как камень. Его пальцы дрожали, когда он дотронулся до них. Это уже была не она. Просто тело. Оболочка. Джулия, та, что писала ему каждый день, та, что обнимала на прощание, та, что называла его сыном с такой гордостью — ушла. Марат закрыл лицо ладонями. Он не плакал. Он рыдал. Беззвучно, сдавленно. Слёзы текли по лицу, по шее, падали на толстовку. Его сотрясали судороги. Он не успел, не приехал, не обнял. Не сказал «я люблю тебя». Не успел. Отца не было рядом. Он просто исчез, не приняв ни одной попытки помочь с похоронами. Марат упал на колени у гроба, склонившись к её рукам, как к святыне. — Прости… Голос дрожал. — Прости, что не был рядом… Он всхлипнул. — Я ведь хотел… Ты же знаешь… Но она уже не слышала. Он сам настоял что нести гроб будет он и ещё пару людей. Никто не спорил. Да и некому было. Тяжесть была почти нечеловеческой. Но он шёл. Медленно. Прямо. С застывшим лицом. Под ногами скрипел снег с землёй. Или это был гравий. Он не помнил. В голове звенело, словно тишина переросла в настоящий звон. Слепой, оглушённый, обожжённый — он нёс свою мать в последний путь. Когда гроб опустили, он не ушёл в сторону. Он снял пальто, закатал рукава и сам спустился вниз. В яму. — Марат… — сказал кто-то. Но он молча начал копать. Пригоршнями. Лопатой. Грязь липла к пальцам, земля была плотной, влажной. Каждое движение отзывалось в спине. Он не замечал. Лишь смотрел на крышку гроба и клал сверху лопату за лопатой. Как будто только сам, своими руками, он мог по-настоящему проводить её. Сколько прошло времени — никто не знал. Никто не смел остановить. Когда вся земля легла ровным холмом, он поставил крест. Сам. Вырезанный из тёмного дуба. Вбивал молотком, изо всей силы, пока не дрожали руки. Потом встал рядом. И стоял. Долго. Очень долго. Прошёл час. Второй. Могила уже остыла, как и он сам. Но он не шевелился. Ветер трепал его волосы. На щеках засохли слёзы. А он всё смотрел. На холм, на крест, на имя: Леман Джулианна Вагнер. Любимая мама. И всё, что он чувствовал — это пустоту. Такую, которая не лечится временем. Такую, которая делает человека старше на десятки лет за один день. Мокрый воздух прилипал к коже, пахнул сырой глиной и цветами, которые уже не пахли жизнью, а только прощанием. Руки дрожали. Он пытался сказать что-то, хоть одно слово, но голос не слушался. И в этой гробовой тишине всё внутри него сжалось до крика, до сухого, бесшумного рыдания, которое пряталось где-то глубже лёгких. Где-то в сердце. Он стоял и думал: "Я больше не хочу никого хоронить. Никогда." Потому что это как вырвать часть души и закопать её вместе с телом. И как жить без этой части он не знал. Он вспоминал, как мыл её руки. Как закрывал глаза. Как ставил крест. Каждое воспоминание било в грудь, как гвозди в крышку гроба. Всё началось на четвёртую ночь после похорон. Сначала просто звуки. Ветер, скрип половиц, лёгкое постукивание по стеклу, будто кто-то царапал ногтями подоконник. Марат не обращал внимания. Он объяснял себе всё усталостью, гриппом, истощением. Но потом она пришла. Он спал в той самой кладовке. Маленькая узкая комната, стены которой всё ещё помнили мамин голос и её руки, поправляющие одеяло. Но этой ночью одеяло с него кто-то снял. Он проснулся от холода. Сердце стучало как-то глухо, будто приглушённо, а за окнами царила такая тишина, что уши звенели. В темноте он заметил, что дверь кладовки чуть приоткрыта. Свет из коридора лился тускло, пыль плавала в воздухе. В проёме стояла она. Мама. Но не та, что обнимала. Не та, что звала к столу и гладила по волосам. Эта фигура была слишком высокой. Шея — вытянутая, как будто её позвоночник удлинился вдвое. Лицо в полумраке, но Марат различал знакомые черты. Слишком знакомые. Бездвижные, мертвенно-бледные. — Мама? — прохрипел он. Голос предательски дрожал. Она не отвечала. Только стояла. Мычала что-то утробным, завывающим стоном. Потом она сделала шаг. Деревянный пол заскрипел, и всё внутри Марата сжалось. Он пытался двинуться, вскочить, но тело не слушалось. Как в страшном сне. Он ощущал, как будто его руки и ноги были налиты свинцом. Он хотел закричать, но губы не двигались. Лишь глаза широко распахнутые, полные страха и вины. Фигура приблизилась, и теперь её лицо было почти впритык. Из глаз текли чёрные слёзы. Тёмные струйки как мазут оставляли на её щеках потёки. Она протянула к нему руки. Бледные, с синими венами. И в тот миг, когда её пальцы коснулись его лица Марат проснулся с криком. Кровать вся мокрая от пота. Уши заложило, и даже воздух казался гнилым. Он схватился за горло всё ещё чувствуя призрачное прикосновение. А в комнате… На полу отпечатки. Как от босых ног. Ведущие к его постели. И ни одного обратно. После первого кошмара, в котором мама стояла в дверях с пустым взглядом, Марат больше не спал спокойно. Но хуже всего было то, что она не исчезла. Сначала он слышал её только во сне. Потом в промежутках между сном и бодрствованием. Но вскоре её голос начал следовать за ним в течение дня. Неразборчивый. Словно кто-то бормочет за стенкой. То ли зовёт по имени, то ли стонет от боли. Иногда это было просто дыхание. Её дыхание. Узнаваемое, тяжёлое, знакомое. Теперь это дыхание звучало рядом, когда он сидел на кухне с чашкой чая. Или когда он стоял в ванной, глядя в зеркало и видел тень за спиной, исчезающую в тот момент, когда он поворачивался. Он пытался убедить себя, что это нервы. Боль. Стресс. Психосоматика. Но ночью... Она возвращалась. Просто стояла над ним, как тогда, в ту самую первую ночь. Бледная. Невесомая. Как будто мир не до конца её отпустил. Он больше не знал, когда спит, а когда бодрствует. Он просто лежал на спине, не двигаясь, и смотрел в потолок, пока она не уходила. Если уходила. Ночь была странно тёплой для конца ноября. Марат проснулся от низкого, протяжного мычания, которое поднималось из-под пола. Оно было глухим, будто кто-то пел без слов в глубине дома, за несколькими слоями бетона. Он замер. Сначала подумал, что это ветер. Или радиопомехи. Но когда повторилось узнал это звучание. Это был её голос. Мычание становилось чуть громче, чуть ближе как будто то, что его издавало, ползло по лестнице из подвала. Он встал босиком. Марат не зажёг свет, сам не знал почему. Он просто прошёл через коридор, на ощупь нашёл дверцу в подвал, щёлкнул замком… и открыл её. Мычание стало громче. Он спустился на одну ступень. Потом ещё на одну. И ещё. Пока его лицо не накрыл чёрный мрак. Воздух был затхлым, сырость липла к коже, а из глубины всё так же доносилось это утробное, могильное мычание. Он стоял, не двигаясь. Долго. Очень долго. Ноги затекли, плечи свело от холода. Он чувствовал, как что-то смотрит на него из темноты. Он медленно повернул голову и увидел силуэт на потолке, стоящий на четвереньках. Грязные слипшиеся волосы клочьями свисали к полу. Оно медленно поползло к нему, царапая ногтями бетон. — Мама? — прошептал он, и звук его голоса тут же утонул в гулком отзвуке. Ответа не последовало. Только мычание и тяжёлое дыхание в самом углу подвала. Он не помнил, сколько так простоял. Когда наконец сделал шаг назад вдруг услышал скрип половиц прямо под собой. Он захлопнул дверь подвала, закрыл на замок и отпрянул к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. С того дня он больше туда не спускался. Но по ночам он всё равно слышал, как она зовёт его снизу. Голосом, который уже не принадлежал человеку. Сначала это были просто тени. Углы комнаты, в которых будто бы кто-то двигался. Марат моргал и всё исчезало. Он смеялся сам с собой, говорил, что просто устал, просто не выспался, просто слишком долго был один. Но тени остались. А потом пришли голоса. Они не были злыми. Не сразу. Сначала шёпоты. Кто-то звал его по имени, будто нежно. “Марат… Марат…” Временами это звучало, как голос матери. Временами как чей-то совсем чужой. Он пытался заглушить их музыкой. Громкой. С фортепиано. С гитарой. С песнями, которые сам же и писал. Но стоило музыке стихнуть как голоса возвращались. Вскоре они уже не только звали. Они спорили между собой. Перебивали. Кричали. И каждый — в его голове. "Разрежь кожу — и они замолчат." Он не спал. Боялся закрыть глаза. Потому что когда сон всё же приходил мама стояла у кровати, тянулась к нему, её глаза были тёмными, почти чернильными. Из её рта вырывался хрип, как будто что-то сидело в её горле и не давало выговорить слова. И всё это на фоне ломки. Приворот, впитавшийся в его кровь, глодал его изнутри. Он чувствовал, как тело буквально сопротивляется трезвому сознанию. Ему было плохо от еды, от воды, от дневного света. Только страдания Анастасии когда-то помогали, но теперь и этого не было. Теперь даже боль не спасала. Чтобы заглушить это, он начал царапать руки, сначала несильно, ногтями, потом острым уголком рамы, кромкой металлического зеркала. Иногда это помогало. На пару секунд. Он ходил кругами по комнате, шептал себе под нос, пытался перекричать их, говорил: — Замолчите, замолчите, замолчите... Но они не замолкали. Они разрастались. А ночью он смотрел на потолок и знал, что сходит с ума. А потом. Он вернулся. Город встретил его сыростью, тяжёлым пасмурным небом и тишиной, которую он не слышал давно. Асфальт под ногами был знакомым до боли. Серые дома, облупленные подъезды, старая вывеска аптеки на углу, всё было на месте, будто и не прошло этих безумных месяцев. Будто он просто выходил за хлебом и вернулся. Телефон слабо вибрировал в ладони. Он открыл чат, и пальцы тут же забегали по экрану: “Я в городе. Где ты?” Это было всё, что он мог сказать. Без предысторий, без объяснений, без “прости”, без “я был в аду”. Только факт — он здесь. Он вернулся. К себе. К ним. К тому, что ещё, возможно, ещё не сгорело дотла. Марат опустился на лавку у знакомого подъезда и смотрел, как дышит город. Машины проезжали вяло. Мимо прошёл школьник с рюкзаком, бабушка с пакетами. Люди, которые не знали, что он сходит с ума по ночам. Что хоронил мать. Что просыпался в холодном поту с криком на губах. Что жил в кладовке и говорил сам с собой. Он глубоко вдохнул и почувствовал, как лёгкие сжимаются от боли. Наконец-то он дома. Квартира Димы была маленькая, но уютная — старые обои с потускневшим узором, мягкий диван, запах кофе и стиранного белья. Марат спал много, поначалу почти не разговаривал. И Дима это понимал. Не давил, не спрашивал. Просто приносил чай, оставлял рядом одеяло и включал что-нибудь нейтральное на экране — старые комедии, или добрые мультики из девяностых, от которых в комнате становилось чуть светлее. — Смотри, это мой любимый момент, — говорил он, усаживаясь рядом. И когда Марат даже не шевелился, просто смотрел в экран, Дима не обижался. Иногда он приносил пиццу и разложенные по пакетам конфеты, усаживал Марата перед телевизором, заворачивал его в плед, как ребёнка, и шептал с лёгкой усмешкой: — Ну что, Марат, сегодня устроим домашний кинотеат. И даже когда у Марата снова начиналась ломка, когда его било мелкой дрожью, когда он сжимал пальцы в кулаки и отворачивался от света Дима не уходил. Он просто присаживался рядом, давал руку, и говорил: — Тише… всё пройдёт. Ты дома. Я с тобой. Иногда Марата захлёстывало всё сразу: беспомощность, раздражение, тоска. Он срывался без причины, мог закричать, грохнуть тарелкой о пол, или просто молча выйти на балкон и сжать перила так, что пальцы белели. — Ты же понимаешь, что я не тюрьму тебе устроил, — говорил он однажды вечером, когда осколки чашки ещё лежали на кухонном полу. — Я просто боюсь за тебя. Марат молчал. Он злился, но злился не на Диму, а на себя, на собственную слабость, на мир, который разбился на куски. А потом, тяжело выдохнув, прошептал: — Прости. Они стали выходить иногда. Ненадолго. Только вместе. Марат рвался в город, к шуму, к людям, к жизни, от которой его отрезали. А Дима держал его, не туго, но крепко. Особенно в торговом центре, где всё казалось чересчур ярким, пестрым, громким. Потоки людей сбивали с толку, свет бил по глазам, запахи еды, парфюма и бытовой химии мешались в одно. Марат пытался держаться. Но то и дело отходил мог заметить витрину, свернуть за угол, и на мгновение забыть, что Дима рядом. А потом чувствовал сильную ладонь на локте. — Ты куда? — тихо, но твёрдо спрашивал Дима, не отпуская. Марат раздражённо вздыхал: — Я не ребёнок. — Тогда веди себя как взрослый, — спокойно отвечал Дима. Иногда Марат огрызался. Иногда, наоборот, прикусывал губу и отводил взгляд. Но каждый раз оставался рядом. Он знал: если потеряет из виду Диму, может потеряться в себе. Они бродили по магазинам, рассматривали витрины, один раз даже купили плед. Марат выбирал самый мягкий, серый, почти незаметный, как он сам хотел быть в этом городе. Иногда они заходили в кафешку, одну и ту же, где Дима пил капучино, а Марат ел пирожное, будто возвращался на шаг назад в детство. Дима остался к нему таким же добрым, как и в тот день, когда оно впервые познакомились у дверей его автосалона. Утро у них дома начиналось мирно: редкое солнце пробивалось сквозь шторы, в квартире пахло теплым воздухом и лёгким ароматом стиранного пледа. Дима ещё спал, свернувшись на диване с книгой, которая за ночь упала на пол. А Марат стоял на кухне — босой, в широкой футболке и с челкой, свисающей на глаза, упрямо вглядываясь в комковатое тесто в миске. Он хотел удивить. Хотел побаловать. Вот блинчики со сметанкой, вот кофе. Но первый блин вышел не комом — он вышел куском. Полупригоревшим, с неровными краями. Марат сжал зубы, поддел блин лопаткой и бросил в мусор. — Ладно. Бывает. Второй сгорел. Третий порвался. Четвёртый, кажется, шипел издеваясь. — Да бляха муха! Сковорода с грохотом полетела в раковину, тесто — следом. Белая масса стекала по металлу, оставляя разводы, а Марат стоял, опершись руками о край мойки. Он вытер лицо полотенцем и, не оборачиваясь, прошептал: — Ну и хрен с тобой, тупое тесто. Ещё раз. Он вытащил миску. Взял яйца. Снова мука, молоко, венчик. На третий заход блин, наконец, вышел гладким, ровным, почти красивым. Он выдохнул с облегчением, будто пробежал марафон, и даже позволил себе полуулыбку. Когда Дима зашёл на кухню, сонный, с растрёпанными волосами — Марат уже складывал стопку румяных блинов на тарелку. — Что за запах… — пробормотал он, потирая глаза. — Ты… готовил? — Да, прикинь, я умею, — буркнул Марат и отвернулся. Дима подошёл ближе, глянул на блины и тихо сказал: — Ого, так много. Марат не ответил. Просто пожал плечами — мол, ерунда. Но внутри у него вдруг стало тепло. 28 декабря 2022 год. 03:55 Анастасия. «Мы точно никогда не были друзьями и вряд-ли когда то сможем ими стать. Прошло столько времени, а я все ещё дрожу перед тобой. Ты всё ещё в каждом моем сне и каждом загаданном желание. Я не имею на тебя права. Не имею права касаться тебя, держать за руку, смеяться с твоих шуток, целовать и забываться, глядя тебе в глаза. Как бы мне не хотелось чтобы все сложилось по-другому, я уважаю тебя, твой выбор и все твои решения. Поэтому ни в чем не виню и не держу зла. Если для тебя так действительно лучше, я только рада. Потому что я всей душой желаю тебе счастья, комфорта и гармонии с самим собой. Хочу чтобы в твоей жизни все было так, как хочешь именно ты. Хочу чтобы ты всегда улыбался, хочу чтобы ты любил и был любим. Хочу чтобы кто-то принял и искренне полюбил твой сложный характер, знал какие подобрать слова, чтобы тебя успокоить. Хочу чтобы на тебя смотрели горящими глазами, чтобы считали тебя одинаково красивым снаружи и внутри. Хочу чтобы с уважением ОТНОСИЛИСЬ к твоему прошлому, твоим страхам, ко всем допущенным тобой ошибкам. Хочу чтобы с интересом рассматривали твои детские фотографии. Хочу чтобы тебя всегда ждали дома и чтобы ты всегда знал что тебя ждут. Хочу чтобы тебя целовали перед сном, хочу чтобы знали какой кофе приготовить тебя с утра и как. Хочу чтобы тобой гордились и восхищались. Ты очень много для меня сделал, многому меня научил и многое дал понять. Ты подарил мне незабываемые эмоции и чувства, которых я не испытывала до тебя. Подарил мне теплые и искренние моменты, которые я вспоминаю и буду вспоминать с улыбкой. С тобой я забывала обо всех проблемах, чувствовала себя так хорошо и спокойно, как будто это всё был сон. Буду честной, я бы всё отдала, чтобы ещё раз почувствовать то, чего нет больше ни у одного человека в мире. Я благодарна тебе за все это сегодня и буду благодарна всегда. Спасибо тебе за всё.» «Я должна была это сказать ещё тогда наверное» Марат перечитывал это снова и снова и радовался, как маленький ребёнок. В нем впервые за всю его жизнь загорелось желание отметить Новый Год, хотя прежде он его никогда не отмечал. А сейчас, читая такие теплые и искренние слова от самой любимой девушки, Марат уже представлял себе ёлку, которую они бы украшали целый день, салаты, шампанское и подарки. Ей он сделал их впервые своими руками. Старательно учился вязать, рисовал долго, готовил строго по рецепту. 31 декабря 2022 года. 16:33 «Дмитрий, здравствуйте» «Это Анастасия» «У меня к вам есть небольшой вопрос, но срочно нужен ответ» «Я уже 30 минут не могу найти ваш дом. Я бы хотела передать Марату его подарки» «Скажи пожалуйста номер квартиры До Марата я не могу дозвониться. На звонки не отвечает, на сообщения тоже. Спасибо большое» «54. Он полощется» — вкрадчиво ответил Дима. «Умеет находить нужное время» Чуть позже. «Не звони, орет его телефон как канарейка. Уши болят» «Следующая махалля после дома голубого с голубями. Видела такой?» «Нет. Я у стадиона» «Слева детская площадка через дорогу, справа стоянка, прям черед этот дом напротив стоянки стадион, да. Дверь открыта» «Нашла?» «Сейчас я спущусь, подожди, Этого балбеса только закрою» «Мне подсказали сейчас У вас здесь все такие добрые С ним всегда так почему то. Раза 4 я точно так до него дозвониться не могла, ждала около часа, а потом приходилось уезжать. Но это раньше Хорошо что на улице не сильно холодно» 1 января 2023 года. «Дмитрий, здравствуйте. У меня большая просьба, возьмите пожалуйста Марату зелёный, желательно листовой не в пакетиках. Большая просьба. Когда будете возвращаться. У него давление повышается. Чтобы на всякий случай, когда вас нет, был Если не сможете, то я сегодня возьму и снова приеду либо передам Спасибо вам большое» 01.01.2023 02:12 «я могу уснуть, поэтому заранее пожелаю всего хорошего и добрых снов тоже» — Марат чувствовал, как голова начинала кружиться. «Рано ты как-то» — почти в ту же минуту ответила девушка. «не очень себя чувствую» «Что случилось?» «да все нормально, просто давление наверное» — тело снова ломило. Кости внутри ломались, кожа горела огнем, а позвоночник хотел вылезти наружу вместе с кишками. «Скачет опять?» «не знаю, измерить нечем» «Что чувствуешь?» «голова болит» «Давит?» «скорее, да» «Что ещё?» «тошнит немного, больше ничего» — как описать ту невообразимую боль он не знал, наверное потому что уже привык к ней. «Зеленый чай с лимоном выпей» «сейчас поищу» — Марат поднялся на ноги и тут же рухнул на пол. Колени хрустнули, казалось что коленные чашечки выгнулись внутрь лишь от того что он встал. Было невыносимо больно. Он выблевал сгусток крови прямо перед собой, едва не запачкав телефон. «Поможет» «Если скачет, то надо скорую» «как они зайдут, бедные» «Я скажу Диме чтобы он взял тебе чай зелёный листовой» «да, пожалуйста» «было бы не плохо» «спасибо» «А ты пока ешь лимон, запивая водой чтобы было легче» «Кстати» «Я сейчас вспомнила» «У тебя в подарке был как раз зелёный листовой чай и 2 чёрных» «спасибо» «Боже, я тебе аптечку полную подарю» «На все случаи жизни» «Сегодня начну собирать. Чтобы на все случаи жизни были лекарства» «Салфетки обязательно» «Я тебе 3 пачки взяла, но возьму ещё» «Красивые, с носочками, корицей» «Было не плоз» 02:31 — Марат собирался написать что-то вроде «Было бы не плохо», но сознание начало ускользать от него. На секунду он отключился, старался дышать, но лёгкие болели, как и всё тело. «Не плохо?» «Выпил уже?» — смеющийся смайлик в конце. «Смотри, если он не купит, то я сама снова приеду либо сама привезу» «Всё, сказал "ок"» «Ложись спать тогда лучше» «Спокойной ночи» «Приятных тебе снов» «Не терпи боль. Сейчас должн о легче стать, не полностью, но станет. И ложись» 02:46 «спокойной ночи» — с сердечком в конце в 02:50 было последней каплей его сил, которые он потратил на сообщение, прежде чем потерять сознание от невообразимой агонии. 02 января 2023 год. «Марату не здоровится. Ты можешь забрать его вещи?» — гласило наспех отправленное сообщение от Димы. «Что случилось?» — заволновалась девушка, прочитав почти мгновенно. «Сегодня смогу, а именно сейчас нет» «В общем, сумку его забрать» «Хорошо. Во сколько и куда приехать?» «Я передам. Наверное отправлю доставкой тебе» «А с Маратом что?» «Он в коме» — Дима нашел его на полу без сознания, когда под утро вернулся домой. Всего синего от нехватки воздуха. Рядом телефон, который он сжимал в руке и который выскользнул из нее, когда она ослабла. «Снова? Из-за чего?» «Апоплектическая кома» 02 января 2023 год. «Добрый день. Как там Марат? Что врачи говорят?» — интересовалась Анастасия. «2 степень, состояние в форме ухудшения. Сейчас в реанимации, но ты не переживай, он под наблюдением персонала» «Он в Ташкенте?» «Пока да, в городской юнусабадской. Если к вечеру не стабилизируются показатели, повезут в андижанскую городскую» «Мы его в прошлый раз тоже хотели туда отвезти, но потом появился его отец и забрал в Германию. Он в марте должен был пройти повторное лечение» «Ну пока его отца нигде не видно, я уже писал ему, никакого ответа. Не дозвонился, номер выключен постоянно» «Он всегда так. Из-за того что между ними плохие отношения. Он может помочь, но за это потом огромную сумму как в прошлый раз потребует. Ещё и отпускать его не захочет.» «И правильно сделает, лечение не шуточки какие-то. Я главное написал, предупредил, а там уже его дело» 02 января 2023 год. «Все, повезли в Андижан» 03 января 2023 год. «Медики диагностируют возможность ухудшения состояния» 04 января 2023 год. «Здравствуйте. Как там Марат? Как вы себя чувствуете?» 05 января 2023 год. «Кажется Вольфгам направляется в Ташкент. Он узнал что с Маратом и хочет сделать тоже самое что и в прошлый раз. Как вы себя чувствуете?» «С ног валюсь, честно говоря» «Как жаль что таких людей как вы на свете очень мало. А Марат там как?» «Марата перевели из реанимации в палату» 06 января 2023 год. «Марат пальцем пошевелил, до этого вообще никак не реагировал на раздражители, сейчас чуть чуть дёрнулся» 7 января 2023 года. «Он пришел в себя, только пока не разговаривает и двигать может только руками, но зато проснулся» «Ого. Это очень хорошо. Дядя Дима, вы заставили меня улыбнуться впервые за эту неделю. Не думала что он так быстро придет в себя. Просто чудо. Я думала ещё, что случится быстрее, я закончу плед или он проснётся. Но в борьбе с ним я проиграла. Как он все таки любит выигрывать. У меня тут ещё 10 матков пряжи. Сегодня только 5 смогла за целый день» Сознание возвращалось к Марату медленно, как тёплая вода растекалась по венам после долгого оцепенения. Он не чувствовал собственного тела, только слабую тяжесть век и едва уловимую боль в груди. Первой мыслью была она. Анастасия. Имя вспыхнуло ярче, чем свет в палате. Вытеснило всё. Он попытался пошевелиться, но не вышло. Потом попробовал заговорить, но только хрип сорвался с пересохшего горла. Кто-то сразу подошёл. — Марат?.. Это был Дима. Усталый, заросший, с глазами, полными недосказанного облегчения. Марат попытался улыбнуться, но получилось криво. Дима усадился рядом, сжал его ладонь. — Всё хорошо, я тут. — сказал он шёпотом. Позже, когда силы немного вернулись, Марат с трудом дотянулся до листка бумаги. Рука дрожала, пальцы плохо слушались, и почерк напоминал почерк первоклассника. Но он всё же нацарапал. Неровно. Неловко. "Люблю тебя" Он показал лист Диме, молча, взглядом прося передать. Марат общался с ней через крохотный листочек и улыбался всякий раз когда Дима зачитывал её ответы. «Как же всё таки я его обожаю...» — написала она, отчего Марат чуть не описался от радости прямо на койке. Первые его дни прошли в полном бессилии. Его кормили через зонд — длинная, тонкая трубка, что тянулась от носа вниз, в пищевод, вызывая постоянное чувство тошноты. Пищу он не чувствовал, не различал вкусов. Иногда рвота подступала из-за одного прикосновения чужой руки к трубке, но он терпел. Врачи говорили, это временно. Ночью его тело ломило. Мышцы сокращались от фантомной боли, то ли остатки комы, то ли как обычно от недостатка её. Он стонал по ночам, пытаясь согреться под несколькими слоями одеял. Но жар не помогал, внутри было пусто и холодно. Он просыпался с тревогой. С бешено колотящимся сердцем и тяжёлым дыханием. Каждый раз с мыслями о ней. Пальцы тянулись к телефону, который почти всегда лежал рядом, но... — Хватит, спи, — тихо, но твёрдо говорил Дима, забирая у него гаджет. — Ещё минуту, — шептал Марат. — Потом будет хуже, — качал головой Дима, присаживаясь рядом. — Ты не выдержишь. Иногда они ссорились. Иногда Марат впадал в истерику хотел вырваться, встать, уйти, написать, позвонить. Но тело предавало. Оно не слушалось. И тогда Дима просто сидел рядом, держал его за руку и говорил шёпотом, ласково, как любящий папа: — Всё будет. Всё пройдёт. Спи. Я здесь. И только когда ночь вступала в полную силу, когда боль ненадолго отпускала, Марат засыпал с тяжестью в груди и шепотом её имени на губах. Дима заботился о нём так, как будто Марат был его родным сыном. Или кем-то, кого нельзя было оставить даже на секунду без присмотра. Он входил в комнату тихо, почти неслышно, как будто боялся потревожить. Иногда Марат уже не спал, просто лежал, глядя в потолок, и тогда Дима подходил ближе, присаживался на край кровати и клал прохладную ладонь на его лоб. Несколько секунд молчания. Только прикосновение, тёплое и успокаивающее. — Температуры нет, — бормотал он больше для себя, убирая ладонь и невольно проводя пальцами по прядям спутанных тёмных волос. — Хорошо. Если у Марата начинала дрожать рука от боли, Дима молча брал её в свою, сжимал крепко, но бережно. Гладил тыльную сторону, косточки, запястье. И Марат успокаивался. — Дыши, — шептал он, когда Марата накрывала волна паники. — Слушай... раз... два... три... медленно, вот так... Он сидел с ним ночами. Принесённый плед, недопитая кружка чая, тихая музыка на фоне. Когда Марат засыпал, Дима поправлял одеяло, отключал звук на телефоне и оставался рядом до самого рассвета.