Они шепчут моё имя

Ташкент. Зангиота. Огромный, бетонный монстр с ржавыми воротами, пахнущий потом, страхом и безнадёжностью. Здесь всё начиналось одинаково: крики надзирателей, гулкие шаги по коридору, и взгляды. Эти взгляды… Марат шёл вдоль стены, в наручниках, под конвоем. Вокруг него решётки и смуглые лица за ними. Узбекские арестанты смотрели на него жадно, внимательно, будто вымеряли по частям. Кто-то криво улыбался, кто-то прищуривался, как охотник на дичь. Кто-то молча грыз семечки, не отрывая взгляда. Их глаза были голодными. Они чувствовали слабость мгновенно. А в нём тогда было много слабости, в сутулых плечах, в глазах, которые не фокусировались. Но и что-то ещё. Что-то, от чего у самых опытных зэков по спине пробегал холодок. Безумие и непредсказуемость. Камера встретила его тяжело: двухъярусная металлическая кровать с соседом на первом ярусе. Здесь не задавали вопросов только молча проверяли на прочность. — За что сел? — донёсся голос соседа. Марата завели в камеру и закрыли за ним дверь. Он остался стоять со старой одеждой в руках, полотенцем и наволочкой. — Чё молчишь? Язык проглотил? — худощавый парень лет двадцати пяти, с короткой стрижкой сел на койке, облокотившись руками об изголовье, — Я спросил за что тебя посадили? — За убийство сокамерника, — Марат сказал это серьезно, но внутри посмеялся со своей же шутки, — Который задавал слишком много вопросов. — О как, — ответит тот, — Ты мне кого-то смутно напоминаешь. — Кого? — без интереса спросил Марат, укладывая вещи в выделенную тумбочку и забираясь на свой ярус кровати. — Не помню. Но лицо у тебя знакомое очень. Как звать? Марат наклонился головой вниз, повиснув на периле, так чтобы тот мог видеть его лицо и произнёс медленно, по слогам: — Ле-Ман, — он расплылся в улыбке, языком очертив ряд передних ровных зубов. Этот сумасшедший жест заставил парня снизу поёжиться. — Марат? — вдруг ошеломлённо спросил сосед и глаза его полезли на лоб. Тот вскочил с койки и оказался на одном уровне с лицом Марата, лениво свисающим со второго яруса. — Рус, — сокамерник протянул руку, — Сколько лет, сколько зим? — Он выглядел потрясенным, даже каким-то радостным. Тот кивнул, но не пожал руку в ответ. Имя вертелось на языке у Марата. Он вспомнил где раньше его слышал. Рус был единственным во дворе кто ненавидел Джастина. "Жрать просит, лает, мешается под ногами. Может, пора от него избавиться?" — злобно ворчал Рус, везде вставляя свои пять копеек. Марат вспомнил как втащил ему в челюсть в детстве за то, что тот посмел взять хаски за шкирку. — Охренеть, — сказал Марат, сев на кровати, — А ты как тут? — Грабёж, — пожал плечами Рус, — А ты? — Убийство, — хихикнул Марат. — Ебать... Кого? — Да много кого, — снова смешок. — Серийный убийца? — Рус на всякий случай отошёл от него на два метра. — Не бойся, я не кусаюсь, — Марат спустился на его койку и похлопал по матрасу рядом с собой, — Сядь. Рус неохотно подошёл и сел с ним. Марат обнял его за плечи и наклонился к лицу. — Как там Дэн? — Дэн? — занервничал парень, — Он тоже тут... В следующем корпусе. — Дэн тоже тут? — Марат изумлённо выгнул бровь, — Я хочу увидеть его. Отведи меня к нему завтра. Рус обречённо кивнул. Но Дэна на обеде не было. Первые дни Марат был для всех “немецким психом”. С ним не разговаривали. Проверяли, как среагирует. Провоцировали. Кидали ему под ноги объедки, накуривали под нос, смеялись. Он молчал лишь до поры. Потом кто-то обложил его словесно, слишком громко, слишком уверенно. Тот, кто думал, что с этого можно подняться. Вечером этого человека вытащили в санчасть с рассечённой бровью и вывернутым пальцем. Говорили, Марат молча налетел, с камнем в кулаке, и не сказал ни слова после. Он не разговаривал. Но смотрел так, будто говорил. Скоро его перестали трогать. Стали уважать, пусть и по-своему. Кто-то прозвал его "ahmoq" — кто-то "shayton". Он не бил первым, но если бил, то всегда без пощады. Он не вставал в очередь, но всегда получал своё. Он не вступал в группировки, но никто не смел его “нагибать”. Авторитет пришёл не через драки, а через внушаемый страх. Он был чужим, но его боялись. А в тюрьме страх валюта покруче сигарет. По ночам он сидел на верхней шконке, смотрел в бетонный потолок и шептал себе под нос. Имя ребёнка. Имя, которого никогда не существовало. Имя женщины, которая умерла задолго до того, как он потерял себя. И в этом шепоте было всё, что от него осталось. Потому что даже за решёткой он оставался один. Металлический гул посуды, звон ложек о нержавейку, бормотание голосов, редкий смех, глухие взгляды. Столовая тюрьмы была серой, тяжелой, пахнущая перловкой и мужским потом. Марат держал поднос, пока пробирался мимо рядов скамей, не спеша, лениво оглядываясь. Он искал... и наконец-то нашёл. Парень сидел у стены, за самым дальним столом, в кругу тех, кто и взглядом мог зажечь спичку, их лбы в татуировках, пальцы в перстнях, шеи в цепях. Никто не шумел за этим столом. Там говорили вполголоса, и редко. Он подошёл, расплылся в широкой, искренней улыбке, будто увидел старого приятеля в кафе, а не в сером аду с решётками. По-свойски хлопнул Дениса по плечу. — О! А вот и ты, рожа Юнусабадская! — сказал Марат, довольный. — Я уж думал, ты тут сдох где-нибудь в карцере, а ты, гляди-ка, прижился! Тишина. Те, что сидели рядом, подняли глаза. Молча. Кто-то даже слегка двинулся вперёд, не угрожающе, но как волк, учуявший нелепого пса у своей стаи. Денис медленно повернулся. Глаза у него были ленивые. Он поднял бровь. Уголок губ насмешливо дёрнулся. — А тебе чё, жить надоело? — протянул он и криво усмехнулся. — Или ты во сне номер камеры с рулеткой перепутал? Марат фыркнул и сел рядом, как будто так и было задумано. — Та не, просто по тебе соскучился. Думал, вот подлечу, обниму старого друга, — Он отпил чай из его пиалушки и рядом сидевшие зэки ошалели от такой наглости, — А ты хрен серьезный стал я смотрю, прям пахан местный. Кто-то из зеков тихо хмыкнул. Кто-то сжал кулак. — Слышь, — сказал один, косой, с порванным ухом. — Ты поосторожней тут. Это Денис. Не базар-вокзал. Марат посмотрел на него. Потом на Дениса. — "Денис", значит... Тебя теперь как, может по имени-отчеству звать? Денис Олегович? Ден захохотал. Громко, искренне. Аж ладонью по столу стукнул. — Дурак, — выдохнул он. — Не меняешься. Ты, сука, единственный, кто сюда подлетел, как будто я тут, блядь, торт на день рождения режу. Марат улыбнулся шире. — Ну, я ж не в курсе был, что ты тут главный среди качков. — А теперь в курсе. — Денис подмигнул. — И только из-за меня в тебя стул не полетел. Вставай, похаваем как люди. — Вот это я понимаю гостеприимство. А то все так смотрят, будто я вилку у тебя украл. Они сели рядом. Остальные молча чуть раздвинулись, давая Марату место. Никто не проронил ни слова. Только взгляды удивлённые, недоверчивые, но... молчаливые. Потом, уже позже, кто-то из старожилов в шепотке сказал Марату: — Ты чё, пацан, смелый, что ли?.. До тебя к нему даже в туалет косо глянуть боялись. Марат только хмыкнул. — Так я ж не знал, что он у нас тут... Король гречки. К вечеру в блоке пахло сыростью, кипятком и чем-то сладким, что притащили с воли. За окном ржаво шуршал дождь. Камера была полна, кто-то дремал, кто-то резал шлёпки на тапки, кто-то просто смотрел в стену. А у стола сидели двое: Марат и Денис. Карты скользили по столу, как по маслу, а у обоих на губах играла одна и та же ленивая, почти довольная ухмылка. — Туз... — сказал Марат и выложил карту с лёгкой издёвкой. — Чёрный, как твоя совесть. — Ха! А ты значит думаешь, я тут сижу с пустыми руками? — Денис щёлкнул по столу и кинул второго туза. — Учи жизнь, деревня. — Да ты ж сам с деревни. Уже и забыл, как навоз пахнет. Денис рассмеялся, покачал головой. — Не, брат. Я эволюция. А ты её ошибка. — Сам ты ошибка, — рассмеялся Марат. — Смотри, скоро ты мне тапки приносить будешь. — Тапки? Ты вон лучше скажи, где ты этих шестерок прячешь. Я же слежу! У тебя руки как у фокусника. — Ох, а как эти ручки умеют дрочить, ты бы знал. Они переглянулись и оба рассмеялись. Весь накал и напряжённость дня растворились. В этой игре, в этих подколах, в этой странной лёгкости, которую могли позволить себе только те, кто прошёл вместе детство. — Помнишь, как мы на воле в казике спорили, кто из нас умней? — спросил Денис, перебирая карты. — Я тогда сказал, что ты со своей хитрожопостью долго не проживёшь. — Ну, живой же. И сижу рядом с тобой. — Да не, — Денис покачал головой. — Ты как заноза, Марат. Сначала бесит, потом привыкаешь. А потом даже выковыривать не хочется. — Романтик, блядь, — фыркнул Марат. — Может, поженимся? — Сначала доиграем, — усмехнулся Денис, — потом подумаем о медовом месяце. В какой-то момент Денис вдруг откинулся на спинку и протянул руку: — Слушай... А я рад, что ты тут. Марат посмотрел на него. Молча пожал ладонь. — Я тоже, брат. Только жаль, что встретились в таком... пансионате. — А помнишь, как я однажды дал тебе нож? — Ден улыбнулся. — В жизни бывают ситуации, когда кулаков мало, малой, — повторил Марат слово в слово что и семь лет назад, — Я помню. — И где он? — поинтересовался тот. — Понятия не имею, — грустно пожал плечами Марат, — Но если бы знал тогда что меня ждёт, без раздумий зарезал бы Валеру в том переулке. Лето в Зангиоте наступало не по календарю, а по запаху. Тяжёлый, сухой воздух тянул пыль с полей, запах удобрений и перегретой земли проникал сквозь решётки камер ещё до рассвета. Это значило только одно: началась сборка уродая. Хлопок, арбузы, капуста, зеков вывозили на поля, как скот, в грузовиках без окон, под надзором охраны с автоматами и палками. Каждое утро начиналось с грохота по бараку и гнусавого голоса дежурного: — Все, кому приказано на выход! Не успел надеть сапоги поедешь босиком! Шеренга, перегар, пыль, пот. Тех, кто не слушался били. Если упирался пинали под рёбра. Рабочий день начинался на рассвете и заканчивался, когда солнце уже скатывалось за горизонт. Марат не стоял в шеренге. Он не выходил с остальными. Он не поднимал голову, когда называли его фамилию. Он просто лежал, курил в потолок или сидел на шконке, смотрел, как чужие руки суетливо натягивают кирзачи. Но работать за него шли другие. Он устроил всё быстро, без громких слов. Один раз кому-то пообещал защиту. Второй раз вывернул пальцы и тихо сказал в ухо: «Хочешь, чтобы так было всегда?» И всё. Три человека вставали вместо него каждое утро, один за другим по очереди. Надевали его куртку, номер, шли в пыль и жару. Охранники знали, но не вмешивались. В поле, под палящим солнцем, другие рвали хлопок с покрасневших ладоней, тащили в мешках, садили рассаду арбузов в глинистую землю. А Марат в это время, в лагере, пил кипяток из жестяной кружки, сидя у окна. Иногда с книгой, хотя взгляд скользил по строчкам, не читая. Иногда просто сидел, разговаривая с воздухом. С кем-то, кто не сидел в камере, а в голове. С ребёнком. С отцом. С Анастасией. Он жил отдельной жизнью, как будто его реальность не касалась солнца, грязи и работы. Как будто он был не заключённый, а наблюдатель, пришедший сюда из другого мира. И пока одни выгибались в три погибели за кусок хлеба, он строил своё королевство у себя в голове. Тот, кто сумел сделать рабов из зеков. В тени бетонной стены, где не пекло солнце, Марат сидел на куске старой доски, прислонённой к мешку с кирпичами. Вокруг него те, кто присягнул молча, кто работал за него на полях, кто хотел быть ближе, потому что ближе было безопаснее. На тряпке между ними кипяток в алюминиевом чайнике, сахар в обрывке газеты, пара лепёшек и жестяная банка с чёрным, мутным чаем, который все называли «кирпичный». Марат наливал медленно, молча, как будто церемонился с процессом. Остальные переглядывались, тянулись за чашками, прикусывали хлеб. И тут начиналось: тюремный юмор, едкий, жёсткий, вонючий, как сама зона. — О, а ты слышал, как Рустам вчера с крысой базар вёл? — один из зеков, коренастый, с рассечённой бровью, засмеялся, — говорил ей: «Ты, если чё, не ссы, я сам сидел!» — Да она, походу, меньше на киче была, чем ты на шконке, — ответил другой, худой, с зубом золотым. — Тебя, Хамид, вообще на этапе забыли — как туалетную бумагу на воле. — Ага, зато я в отличие от тебя не вернулся после свиданки с синяком на шее, любовник! Смех был короткий, рваный, как лай. Никто не смеялся в голос, только губы растягивались, глаза прищуривались. Смех здесь тоже форма власти. Засмеяться неудачно значит дать повод ударить. Марат только слушал. Он не шутил. Его молчание было громче любого смеха. Но рядом с ним всегда кто-то говорил, чтобы казаться нужным. Чтобы поддерживать баланс. Один из зеков, новичок, попытался подать голос: — Эй, брат, а чё за тема у тебя с теми, кто за тебя в поле ходит? Марат медленно повернулся к нему. Тишина. Секунда. Две. Он не ответил. Только улыбнулся. Очень спокойно. И в этой улыбке было больше угрозы, чем во всех словах вместе. Новичок отвёл взгляд, отпил чай и больше не говорил ничего. Марат всегда оставался в центре. Не громкий. Не самый сильный. Но самый опасный. Он стал другим. Жёстким. Нетерпимым. Чужим даже для тех, кто раньше сидел рядом, пил с ним чай, шутил, прикрывал на промке. Теперь он смотрел в лица и если кто-то просто моргал не так, слишком громко дышал, слишком быстро отводил взгляд, Марат вставал. — Чё, ты думаешь, я тебя не слышу? — говорил он, подходя ближе. Он не кричал. Не угрожал. Он просто шёл вперёд, пока человек не вжимался в нары. Он стал отбирать еду у тех, кто не смотрел в глаза. Подходил к столу, указывал пальцем: — Суп оставь. И лепёшку. И если кто-то медлил просто выливал миску на пол и уходил. Несколько зеков пробовали "встать". Один отправился с переломанным носом в санчасть, другой с вывихнутым плечом. В душевых он проверял слабых. Если кто-то отворачивался слишком медленно мог прижать к стенке, сдавить шею, выдавить: — Чё, уже в штанишки обоссался? Там, где текла вода не слышали ударов. А в Зангиоте всегда знали: если душ шумит дольше обычного лучше не заходить. В туалетах большинство ждали наказания в самом дальнем углу. Марат подходил к тем, кто жаловался, кто "проболтался" охране, или просто слишком долго задержал взгляд на его тарелке. Он бил сильно и молча. Локтями. Коленями. До стонов и рвоты. До того, чтобы человек больше не поднимал глаза в его присутствии. После этого больше никто не "вспоминал", кем он был до тюрьмы. Здесь он был силой. И паранойей. Он начал спать с лезвием под матрасом. Держал себя, как будто каждый в бараке мог его предать. Он не верил никому. Даже тем, кто с ним делил пайку. Марат перестал быть человеком. Он стал условием выживания. Он стал как болезнь, которая распространялась по тюрьме страхом и запоминалась болью. Зангиота по утрам казалась мёртвой: воздух густой, бетон влажный от ночной сырости, шаги глухо отдавались в коридорах, где никто не шевелился без команды. Но все знали что вторники не начинались просто так. С самого утра в бараке висела тяжёлая тишина. Не было ни привычного тюремного гудения, ни шуток, ни споров, ни кашля. Люди говорили шёпотом. Кто-то сжимал кулак в кармане, кто-то перебирал чётки. Потому что вторник это день “профилактики”. День, когда охранники приходили с дубинками. Их слышали ещё до того, как они входили: чавканье сапог по бетону, щёлканье ключей, глухой звук ударов по стенам. Иногда смех. Иногда мат Но хуже всего было, когда они молчали. Дверь в барак распахивалась резко, и в помещение вваливалась чёрная масса из троих, пятерых, иногда больше, в перчатках и с дубинками в руках. Шлемы, жилеты, у кого-то щиты. Они не говорили, кого ищут. Потому что не искали никого. Били кого угодно. — На колени, мрази! — Глаза в пол! Кто шевельнулся первый летит в карцер! — Опа, ты чё, самый умный? Встал и получил! Зеки уже знали: если встал быстро, отхватишь удар за “дерзость”. Если медлил удар за “неповиновение”. Били всех. По рёбрам, по спине, в живот. Дубинки гнулись, слышался хруст, мат и стоны. Кто-то пытался защищаться, закрывался руками, падал. Самых “резких” забирали волоком, в подвал, “для беседы”. Марата забирали чаще всех. Почти каждую неделю. В разное время, ночью, рано утром, под вечер, как будто по настроению. Иногда даже в день, когда других не трогали. Всё уже знали что если шаги идут не по графику и если двери открываются “вне плана” значит пришли за Маратом. — Пошёл. — Встать! Руки за спину, мразь. Он вставал без слов. Иногда даже с усмешкой. Один раз просто спросил, лениво: — Снова скучно стало, да? Его не выводили, его волокли. Один сзади, заломив руки, другой толкал вперёд, вжимая лицо в стену. Ноги скользили по полу, затянутые наручники врезались в запястья, плечи гудели от рывков. Через коридоры, вниз по лестницам, мимо камер, где за решётками кто-то шептал: — Опять его... черти. Подвал был низкий, сырой. Запах железа, мокрой штукатурки и гнили. Жёлтая лампа над головой моргала. Стул металлический, привинченный к полу. Холодный. Его сажали, резко, больно, наручники к трубе за спиной. В комнату заходил офицер. Всегда один и тот же. В форме, с дубинкой на ремне, в перчатках. — Ну что, псих, — начинал он почти с лаской, — сыграем снова? Марат молчал. Глядел. Иногда чуть наклонял голову, как будто изучал или надсмехался. — Сколько можно? Ты чё, думаешь, если язык в задницу засунул мы тебя отпустим? Думаешь, у тебя тут цирк? — вмешивался второй. Марат чуть усмехался. Отвечал спокойно: — Цирк это ты, клоун. Офицер шагал ближе, хлестал перчаткой по ладони. — А ты у нас прям герой. — Не-а, — пожимал плечами Марат. — Ну хотя бы не пидор. — Что?! — Ну да. Мне кажется у тебя просто джунгарик чешется вот ты и тащишь меня сюда каждый вторник. Пауза. Тишина. Офицер смотрел на него, сжав челюсть. Он привык к страху. Привык к крикам, к мольбам, к тому, как трещат под дубинкой кости, но не к этому. Не к дерзкому безумию, которое не ломается. — Ты доиграешься, — процедил он. — Сдохнешь здесь. — Все мы когда-нибудь сдохнем, — лениво ответил Марат. Последовал удар в живот. Затем в плечо. В висок. Но вместо криков Марат смеялся. Глухо, кроваво. Через выбитую губу. Комната подвала дрожала от приглушённого гула вентиляции. Лампа над головой мерцала, вычерчивая на лице Марата острые скулы. Он сидел на стуле слегка качаясь. Офицер шагнул ближе, сжав кулак. — Улыбаешься, сучонок? — Голос срывался на ярость. Марат не ответил. Просто смотрел. Исподлобья, с лёгким прищуром. Удар пришёлся в сторону челюсти, с хрустом. Голова Марата мотнулась вбок, из уголка губ сорвалась тёмная струйка. Кровь. Он сплюнул её на пол без спешки, как будто так было задумано. Он усмехнулся почти интимно. В этой усмешке не было страха. Только ирония. Он чуть раздвинул колени, не нарочито, а как будто устраиваясь удобнее, даже лениво. Чёрная спортивка с белыми полосками натянулась на коленях, словно он сидел у себя в комнате, а не в сыром бетонном аду. — Не выдерживаешь, да? — тихо проговорил Марат, не отводя взгляда. — Устал от работы и маленькой зарплаты. Офицер шагнул ближе, его дыхание стало тяжёлым. В руке ещё была перчатка, но теперь она будто мешала. Он не знал злился ли он, или терял контроль. Потому что в глазах этого заключённого было только безразличие. Марат чуть склонил голову набок. — Может, тебе просто поговорить не с кем? — прошептал он. Снова тишина. Над Маратом невозможно было доминировать. Он не ломался. Он всегда переходил черту первым. И офицер отступил от непонимания, как с этим быть. Марат сидел, как будто ему принадлежала вся эта комната. Даже скованный, даже со свежей кровью на губе, он держал спину прямо, а подбородок чуть вздёрнутым, как будто на на него смотрели снизу вверх, а не наоборот. У него были жесткие черты. Сильно очерченные скулы, широкая челюсть. Он не моргал, даже когда боль пульсировала в голове. Даже когда кровь стекала по подбородку и капала на ворот спортивной ветровки. Офицер шагнул ближе, его дыхание стало резким, почти нервным. Лицо побледнело, пальцы сжались и удар пришёлся снова, уже по скуле. Потом ещё по плечу, по затылку, и уху. — Ты чё молчишь, животное? — процедил офицер, обжигая воздух. Марат чуть повернул голову, кровь стекала к шее. Он усмехнулся, снова. Не грубо, но высокомерно. — Потому что у тебя интеллекта не хватит чтобы потом мне ответить, — тихо бросил он, — Даун. Щека наливалась синевой, губа лопнула, дыхание шло шумно, но он сидел как будто это он избивал. Его взгляд был для офицера испытанием. И он это чувствовал. Он бил, чтобы заставить его отвернуться. Офицер дышал часто. В комнате пахло потом, кровью и запахом ярости, которая не получала обратной отдачи. Он бил. Снова. В грудь, в скулу, в живот. Марат закашлялся, кровь скатилась по подбородку, но он выпрямился ещё выше. — Устал? — хрипло спросил он, с тенью усмешки, — Может, тебе воды принести? Или давай, сядь отдохни. Я подожду. Офицер рванул его за ворот, приблизился, почти в лицо. — Думаешь я сейчас остановлюсь?! Марат смотрел прямо в глаза, на грани флирта и презрения. Его голос был тихим, но режущим: — Думаю? Нет но я же вижу, как у тебя руки дрожат. Он усмехнулся. Повернул голову так, чтобы капля крови упала точно на ботинок офицера. — Ой, — выдохнул он, почти шепотом, — Я тут немножечко испачкал тебя, — Марат провел носком кроссовка по голени офицера, — Но ты же не будешь злиться? У офицера задёргался глаз. — Что ты сказал?.. — Я сказал, — Марат склонил голову чуть вбок, глядя на него с ленивой насмешкой, — ты бы лучше признался себе в том, что, — Он облизал губы, — Тебя не моя дерзость бесит. Тебя бесит, что ты не знаешь чего ты от меня хочешь больше: чтобы я закричал или застонал на весь подвал. Молчание повисло на тонкой грани между ненавистью и чем-то другим. Что-то дрогнуло в лице офицера. Тонкая, опасная потеря контроля. Он снова замахнулся. — Nein... Nein... Nein... — хрипло повторил Марат. Голос звучал сексуально, а каждая буква выговорена чётко, с жёсткой интонацией, — Ты вообще умеешь ухаживать? Лучше бы цветочки мне подарил, я люблю романтику. Офицер застыл на полудвижении, будто не сразу поверил, что услышал. Его рука зависла в воздухе, дыхание сбилось от ярости или от смущения, сам бы не разобрал. Марат сидел, опустив голову набок, кровоподтёки под глазами уже наливались лиловым, губа треснула, но он улыбался медленно, лениво, как будто ему действительно хотелось продолжить этот разговор. — Цветочки, — повторил офицер глухо, будто пробуя слово на вкус, — Ты что, издеваешься?.. Марат прищурился, говорил с хрипотцой, будто дразня: — Нет. Я просто думаю… если уж приходишь каждую неделю мог бы и шоколадку принести. Офицер схватил его за ворот, притянул ближе их лица разделяли сантиметры. В глазах офицера гнев, смешанный с чем-то смущённым, что он сам не мог признать. Марат смотрел прямо в зрачки и не моргал. — Не нарывайся, — прошипел офицер. — Ты хочешь, чтобы я тебя прямо тут закопал? — Может, — прошептал Марат в ответ, и улыбнулся чуть шире, обнажив окровавленные зубы, — А может, я просто хочу, чтобы ты наконец признал, что хочешь меня. Офицер резко отпустил ворот, отшатнулся, будто обжёгся. Его рука дрожала на поясе, но не от желания ударить, скорее от растерянности. А Марат откинулся на стуле, насколько позволяли наручники. Спокойный. Кровь всё ещё стекала по подбородку, но он говорил так, будто сидит в баре, а не в подвале. — В следующий раз жду тюльпаны. Не люблю розы. Слишком пафосно. Комната застыла. А воздух между ними стал почти интимным. Его тащили обратно, бросали на шконку. А он, сплёвывая кровь, повторял: — Ещё во вторник зайдёте, да? Соскучитесь. После вторника в бараке воцарялась мертвая тишина. Те, кто плакал делал это беззвучно. Те, кто стонал делал это тихо, в подушку. Кто-то вытирал кровь со швов на затылке. Кто-то молчал с пустыми глазами, раскачиваясь взад-вперёд. Это не был страх. Это было выживание. Потому что в Зангиоте выживали сильнейшие. А потом всё резко изменилось. Ни предупреждений, ни объяснений. Просто однажды утром в барак вошли чужие, не охранники, не обычные тюремные надзиратели. Люди в форме, но не из тюрьмы. Они молча перечитали список. Фамилии звучали сухо, как приговор. Марат и Денис попали в этот список. — На выход. Быстро. Зэков вывели цепью, как скот. Некоторые пытались спрашивать, другие отмалчивались. Внутри у всех клокотал страх, смешанный с надеждой: может, потому что вторник? может, замена срока? может, свобода? Нет. Их забросили в грузовой фургон и закрыли двери, внутри пахло железом, дизелем и потом. Ни окон, ни воздуха, только скрип металла и чужое дыхание. Ехали долго. Час, два. Никто не знал, куда. Когда фургон распахнулся перед ними был аэропорт с военными самолётами без опознавательных знаков и офицеры. Никаких лишних слов. Никаких бумаг. Только команда: — Вперёд. Паспортов у них не было. Имен тоже. Только цифры. Только приказ. Они прибыли на военную базу где-то посреди пыльной, раскалённой земли. Позже скажут: Ирак. Но тогда это не имело значения. Важно было другое: оружие в руки, бронежилет, форма наспех, и команда "слушайся". Там, в песке и грохоте, заключённые стали солдатами. Их не жалели. Не считали своими. Они были расходным материалом. Но Марата не бросили в грязь, как остальных. Его заметили сразу. Не из-за документов, не по рекомендации. По глазам. По гордой осанке. По тому, как он держался в фургоне, в аэропорту и даже в строю. Он не боялся, а значит мог вести. На плацу стояла тишина. Только ветер шелестел по флагу на вышке и гнал пыль вдоль строя. Солдаты выстроились в две шеренги: грязные берцы, выгоревшие камуфляжи, лица усталые, но сосредоточенные. Генерал стоял перед строем, руки за спиной. Он вёл глазами по рядам. — Леман, — громко и чётко позвал он. Толпа расступилась. Все обернулись. Марат шагнул вперёд. Неспеша. Уверенной походкой. Он шёл прямо, не сутулясь, чуть вздёрнув подбородок. Проходя мимо солдат, он чувствовал на себе взгляды. Кто-то смотрел с уважением, а кто-то с завистью. — Этот? — спросил один офицер, прищурившись. — Да. Он. Будет командиром группы. Так Марат стал командиром. Из расчёта что такой как он пойдёт вперёд, и заставит других идти за ним. Пусть даже через страх. Пусть даже через кровь. Он стоял у въезда на позицию, спина прямая, как по линейке, взгляд уверенный и хищный. Форма сидела на нём идеально: плотная ткань облегала широкие плечи, подчёркивая силу и дисциплину в каждом движении. На груди тактический жилет, слегка расстёгнутый, обнажавший под броней мускулистую фигуру. Накачанные предплечья проступали из-под рукавов, перекатывались под кожей, когда он поправлял автомат. Лицо с чёткими скулами, с небольшой щетиной, загорелое, испачканное пылью, но в этом и была его притягательная брутальность. На базе Марат быстро стал человеком, которого боялись больше, чем офицеров. Он не был солдатом, он был львом, которого просто отпустили с цепи и дали в руки автомат. Ему не нужно было объяснять, что такое власть. Он взял её сам. С самого первого утра он выстроил подразделение из бывших заключённых на полевом плацу, растерянных, полуголодных, с пустыми глазами. Кто-то хрипел от жары, кто-то сгорел за один день, кто-то осел на песке, не понимая, зачем это всё. Но Марат не терпел нытье. Он орал на них каждое утро. — ВСТАТЬ В СТРОЙ! — БЕЖАТЬ! SCHNELLER! — Быстрее! Он заставлял их бегать по кругу с утра до полудня. Кто падал тот получал от него прикладом в висок. Кто жаловался терял свою норму воды на день. Он делал из них псов без капли сочувствия. Больше всего он гонял молодого парнишку, что был младше него на год. Он был из всего отряда самым худым и слабым и поэтому Марат заставлял его бегать дольше всех остальных, отжиматься больше чем другие и подтягиваться даже тогда, когда все уже шли на обед. Не потому что ему нравилось издеваться над тем, кто слабее, потому что сам знал каково это. — Устал? — спросил Марат, ставя стул напротив паренька и сел, вытягивая ноги вперёд, а голову запрокинув на спинку. — Да, командир, — парень уже не подтягивался, а просто висел на турнике, его плечи болели, но он не смел ослушаться и спрыгнуть. Ждал приказа. Русые пряди прилипли ко лбу от пота, который стекал по нему второй час. Он висел под солнцем, в сорокаградусную жару на раскалённых металлических перилах. — Давай ещё десять раз, — приказал Марат и снял с себя бронежилет. Он сам уже давно вспотел в тяжёлой военной форме, но не подавал виду. Парнишка обречённо застонал. Подтянулся один раз, на больше не хватило сил. Рот уже капал со лба за песок, когда он повернул голову и посмотрел на Марата. — Я сейчас сдохну, — сказал он уже едва держась за металл. — За каждое лишнее слово буду добавлять ещё по одному подтягиванию. — Нет, ладно! — парнишка начал подтягиваться, но не смог дотянуться даже до середины. — Одиннадцать раз. — Хорошо! — он попытался ещё раз. — Двенадцать, — Марат улыбнулся. — Да я понял! — Пятнадцать. — Ааа... — Выдохнул парень и упал с турника. — Ай, яй, яй... Два тебе, Лёша, за непослушание, — Марат покачал головой, — Завтра не пересдачу. — А сейчас? — спросил Лёша. — Вали в казарму. В казарме стоял запах металла, оружейного масла и тёплой пыли. Марат сел на край койки, облокотившись на колени, рядом сел Лёша. Марат бросил на одеяло автомат. Разобрал его до винтика. — Собери, — сказал Марат спокойно. — Не спеши и не пугайся, если соскочит пружина. Лёша неловко потянулся к ствольной коробке, пальцы дрожали, как будто он держал не оружие, а котёнка. Марат не мешал. Только наблюдал, чуть наклонив голову. Спокойно. С тем выражением, когда хочешь, чтобы человек научился сам, а не повторял за тобой. — Я думал, вы с детства знали, как с ним обращаться, — пробормотал Лёша. Марат усмехнулся, без тени бравады: — Меня никто не учил. Лёша опустил взгляд. Марат мягко толкнул его в плечо. — Но ты не один. У тебя есть я. Давай, дальше. Пальцем придержи затвор. Да. Вот так. Металл щёлкнул, лёгко. Лёша выдохнул, сам не веря, что получилось. Потом они вышли во двор уже ближе к сумеркам. Воздух пах порохом. Марат установил мишени из фанеры на палках. Встал сзади, чуть поправляя Лёше стойку, приклад и дрожащий локоть. — Не дави на курок. Дыши ровно. Целься плавно. Выстрел. Второй. Пули прошли чуть левее центра. — Уже лучше, — кивнул Марат. — Ты солдат, а солдат должен уметь стрелять. Позже ночью, уже в спортзале он показывал удары. Как держать дистанцию. Как не терять равновесие. Лёша падал. Вставал. Злился. А Марат молчал, только поднимал, вытирал кровь со скулы и говорил: — Мужчина обязан уметь драться. В этих словах Лёша чувствовал силу воли. Ту, с которой Марат сам прошёл сквозь всё. После тренировки они сидели на ступеньках у казармы. Было уже поздно, воздух пах гарью, мокрым асфальтом и выстрелами. Лёша держал в руках автомат, приклад положил на колени, пальцы лениво скользили по металлу. Он был уставший, взъерошенный, с синяком под глазом после тренировки. Марат курил, глядя в темноту. Он знал что молчание иногда полезней приказа. Особенно в такие моменты, когда ночь развязывает язык. — Слушайте, Марат… — вдруг тихо сказал Лёша. Марат бросил взгляд сбоку. Не перебивал. — Я… скучаю по дому. Кажется, звучит глупо, да? — Нет, — спокойно ответил Марат. — Нормально. Лёша хмыкнул и ссутулился сильнее. — Мама там, — сказал он тише. — Она даже не знает, где я точно. Только письма. И… я вру ей. Пишу, что всё спокойно. Что идут учения. А сам каждый день думаю, а вдруг я не вернусь? Он замолчал. Автомат дрогнул у него в руках. Он сжал его, как будто искал опору в металле. — Я… боюсь, Марат. Не стрельбы, не ранений. А вот того… момента. Когда пули уже летят, а ты ещё стоишь. Когда уже нельзя уйти. Марат медленно выдохнул дым. Потом сказал негромко, но твёрдо: — Все бояться. — Вы не боитесь. Он потёр переносицу, как будто от тяжёлой памяти. Лёша опустил голову. Губы дрогнули. — Я просто не хочу стать таким же как вы. Холодным, жестким. Я не хочу… забыть, как выглядит моя мама. Марат молчал. Потом протянул руку, положил её на плечо Лёше. — И не забудешь. Пока вот так сидишь и вспоминаешь её. Мы вернёмся, обещаю. Лёша кивнул. Очень медленно. В эту ночь он впервые уснул без тревоги. А Марат ещё долго смотрел в потолок думая о том, как мало им всем позволено бояться. Потом пришли рейды. Их грузили в бронированные машины и вывозили на край, туда, где линия фронта дышала кровью, где взрывы глушили разум, а асфальт плавился от жара. Где всё было на грани ужаса. Первые вылазки стали испытанием даже для офицеров. На улицах висела гарь. В ушах звон от взрывов. С каждой крыши мог быть выстрел. Из-за каждой двери поджидала смерть. Где-то рядом визжали рации. Кто-то кричал в рацию, а кто-то умирал, не докричав. Люди исчезали за стенами зданий или не возвращались вовсе. Кто-то впервые держал оружие, а кто-то впервые стрелял не в воздух, а в лицо. Марат же был невозмутим. Ходил в броне, чёрной от пыли, с автоматом наперевес. Он не метался, не кричал. Он находил цель и шёл. Хладнокровно. Без колебаний. Один раз он прошёл вперёд сквозь плотный огонь под оглушающие взрывы, он тащил раненого за шкирку, как мешок, сжав зубы. Потом вытер лицо, глотнул из фляги и повернулся к своим: — Если я иду, вы тоже идёте. Кто отстанет, тот труп. Habe es? — Марат не замечал, но иногда разговаривал на немецком. Они кивали, никогда не обсуждали. Потому что в этом аду, где каждый шаг мог быть последним, только один человек выглядел как тот, кто знает, что делает. Марат, покрытый пылью, с нашивкой, которую давно никто не проверял, возвращался в штаб как командующий. Офицеры доверяли ему инстинктивно: он понимал поле боя не как схему, а как живой организм, со слабостями, нервами, и болью. Каждый вечер, когда другие ели или молча сидели у стены, он склонялся над картами, руками с остатками крови под ногтями двигал фишки, сдвигал маркеры, рисовал траектории наступлений. Не потому что хотел. Потому что обязан был. Он соображал за всех, кто не умел думать под свистом пуль. Распределял технику: БТР сюда, миномёты на фланг, снайперов в минарет. Он экономил боеприпасы, зная, что следующей поставки может и не быть. Вёл людей волнами по трое, по двое, жертвовал, но не зря. — Тут сожмём, — указывал пальцем. — Этих пустим как приманку. Третья группа обходит с востока. Он стал мозгами чужой войны. Машина, которая знала, что делает каждая смерть. Но даже у такой машины случается сбой. Однажды, в ближнем бою Марат выскочил из-за стены, прикрывая двух своих. Взрыв снес кирпичи, поднялся пыльный гриб, в ушах звенело. Он присел, прицелился. И вдруг замер. В просвете между двумя полуразрушенными стенами, там, где должны быть бойцы или снайперы, стоял ребёнок. Мальчик. Не старше восьми. В рваной футболке, совсем босой. Огромные карие глаза, полные ужаса. Он смотрел прямо на Марата. Их взгляды встретились. Всё вокруг затихло. На долю секунды война приостановилась. И Марату показалось, что в груди что-то сжалось. У него перед глазами лица тех, кого он посылал на смерть. Команды, расчёты, карты, маркеры. А теперь перед ним стоял просто ребёнок, оказавшийся в центре ада. Он выдохнул. Отвёл автомат в сторону. — Уходи, — прошептал он, не зная, слышит ли тот, — Беги! — Он указал рукой в противоположную сторону. — Марат! — за спиной раздался голос Дэна, — Кольцо на северо-западе! Но Марат перестал слышать, он смотрел на ребенка. Мальчик стоял. А потом исчез в дыму. Марат остался на месте ещё несколько секунд, прежде чем вернуться в бой. Но сердце гудело. Пуля вошла в тело почти незаметно. Как укус. Марат почувствовал резкий толчок в плечо, будто кто-то толкнул его со спины. Он дернулся, инстинктивно упал на колени, стиснул зубы и выдохнул сквозь сжатые губы. — Живой? — Дэн заметил кровь. Марат коротко кивнул. Жара, кровь и грохот смешались в один оглушающий вихрь. Рука не слушалась, ныла и уже начинала неметь. Он вдавил пальцы в рану и понял что пуля вошла глубоко, но не вышла. Стреляли сверху. Снайпер целился прямо в Марата. Денис заметил стрелка и оттащил командира за импровизированное укрытие из обломков. — Никому не покидать позиций, Ден, пошёл! — он приказал ему и остальному отряду двигаться дальше. Позднее, уже под прикрытием, за сожжённым грузовиком, он упал на землю, достал армейский туповатый нож. Сжал зубами ремень от разгрузки, прижал плечо коленом, вонзил лезвие в плоть. Медленно. Плоть сопротивлялась. Сухожилия подрагивали. Боль выжигала глаза. Пуля вошла чуть левее ключицы, маленькая, скользкая от крови вышла вместе с хрипом. Он выкинул её в пыль, перевязался, намотал бинт. И встал как будто ничего не случилось. Ветер гнал пыль по мёртвому полю. Под сапогами хрустели сухие ветки. Где-то впереди, между бетонными стенами старой электровышки, таилась точка связи врага. Марат жестом остановил отряд. Все легли. Потом короткая команда: — Оцепление по трём точкам. Быстро. Бойцы разбежались по позициям. Марат остался. Оглядел местность. Вышка поднималась в небо, чёрная, как скелет, обросшая антеннами, кабелями, разбитыми фонарями. Он знал: если снайпер действительно там, то первым, кого тот видит будет он. И всё равно полез. Лестница гремела едва слышно, шаг за шагом. Марат двигался как тихо. Пальцы сжимали автомат, сердце било ровно, как метроном. На платформе сидел снайпер. В ухе гарнитура. На шее военный жетон. Он не смотрел вниз. Только туда, вдаль. Туда, где были его цели. Марат шагнул к нему резко, за секунду сократив расстояние. Ладонь зажала рот. Снайпер дёрнулся, но было поздно. Пистолет Марата уже упирался в висок. — Ш-ш-ш… — прошептал Марат, глядя в глаза врагу. Тот дышал тяжело. Он понимал. Один сигнал по рации и вся группа Марата окажется под огнём. Они были в пределах досягаемости. И потому нельзя было ошибиться. Марат стиснул зубы. Он видел этот взгляд. Страх. Упрямство. Паника. Он мог выстрелить, но посчитал что лучше будет взять его в заложники. Он отдёрнул врага от пульта, перехватил за шею, повалил на пол, удержал. — Не вздумай, — прошептал, глядя в глаза. Потом резкий удар прикладом по голове. Снайпер обмяк. Марат выдохнул и только тогда включил рацию: — Объект зачищен. Периметр держать. Проверить оборудование. Снайпер лежал без сознания, уже связанный. Марат стоял над ним, тяжело дыша, сжав пистолет. Всё ещё прислушивался. Гулкий шаг сзади. Металлический лязг ботинка о прут лестницы. Марат обернулся. Парнишка поднимался в спешке. Молодой, с распухшими глазами, с автоматом, готовым к бою. Он добрался до платформы, застыл. Увидел снайпера и не успел подумать. Выстрел. Один, короткий. Снайпер дёрнулся, голова откинулась в сторону. Тело обмякло. — Что ты сделал?! — рявкнул Марат. Его голос, глухой, звериный, отозвался эхом по всей вышке. Лёша замер. Медленно опустил автомат. Глаза расширены. Он будто сам не понял, что произошло. Просто… сработал. — Он… Он же враг, — пробормотал он. — Он бы выдал нас. Я… — Он был связан! — Марат бросился к снайперу, но всё уже было ясно. — Я его оставил в живых. Специально. Он выдохнул. Резко, как удар. Повернулся, сжал кулаки. — Ты только что убил пленного! Лёша отступил на шаг. Растерянный. Убитый не боем, а взглядом командира. — Я… простите… Марат долго смотрел на него. Потом спустился с вышки, шаги глухо отдавались по металлу. Лёша догнал его уже внизу, запыхавшись, с лицом виноватого мальчишки. Пытался что-то сказать, оправдаться, выдавить объяснение. Но в глазах Марата стояла ярость. Он остановился. Медленно выдохнул. Сплюнул на землю густо, с горечью, будто хотел выплюнуть вместе со слюной всё, что копилось в нём с начала этой войны. А потом развернулся и ударил. Прямо в челюсть. Лёша пошатнулся, упал на колено, прижав ладонь к лицу. В глазах не столько боль, сколько шок. Он не ожидал. Он считал, что поступил правильно. Марат склонился к нему и сказал низким голосом: — Без моего приказа ты даже ссать не имеешь права. Ты понял меня, рядовой? Лёша не ответил. Смотрел снизу вверх, сжав губы. — В следующий раз, — Марат выпрямился, щёлкнул затвором на автомате, — Я сам тебя застрелю. Он развернулся и пошёл прочь. А Лёша остался сидеть. В глазах стоял стыд. Не за выстрел. А за то, что он предал доверие командира. Война в Ираке не была войной за идею. Она была хаосом, пылью и страхом. Ты никогда не знал, выстрелят ли в тебя за следующей дверью, не различал, кто враг, а кто гражданский. Ты ел если удавалось отобрать пайки. Пил если нашёл бак с водой. Спал часами, урывками, со стволом под щекой. А Марат был тем, кто держал всё на месте. Он управлял людьми, от него зависели жизни целой армии. Он говорил куда идти, кого вытащить, а кого оставить. От его решений зависело, вернутся ли трое из пяти. Он уже не колебался. — Эти отвлекающий манёвр. С этой стороны пойдут гранаты. Не задерживаться. Если кто-то ранен не тяните. Либо тащите быстро, либо добейте. Поняли? Подразделение слушалось. Не потому что верили. Потому что иначе не выживали. Марат стал точкой опоры, даже когда сам был на пределе. С пульсирующей раной под бинтами, с костями, гудящими от усталости. Он подавлял голод, подавлял страх, хотя сам боялся не меньше остальных. Но всё равно шёл, потому что от него зависело всё. А вечерами сидел у стенки разрушенного дома, в грязной форме, с бинтом, пропитанным собственной кровью. Автомат лежал на коленях, глаза прикрыты. Но сна не было. И не было покоя. В голове всё время лица. Те, кого он послал вперёд. Те, кто не вернулся. Те, кто горел в машине, которую он не успел развернуть. Они смотрели на него, даже когда он отводил взгляд. — Командир... Ты же говорил, прорвёмся... Он уже не мог отвечать. В нём осталась только одна вещь: рациональность, выстроенная на костях. Потому что если он хоть на миг допустит сомнение вся конструкция рухнет. И тогда все умрут. Однажды они шли по пустому городу, их окружали сожжённые окна, бетон и битое стекло. И вдруг взрыв сзади. Громкий, клокочущий. Пыль поднялась стеной. Всё в ушах смолкло. Земля качнулась. Он упал. Где-то кричали. Где-то кто-то уже не кричал. Он нащупал автомат, закричал сам: — В УКРЫТИЕ! Они разбежались. Кто-то отполз, кто-то остался. А потом началась перестрелка. Слепая, хаотичная, как бой наотмашь. Пули свистели с двух сторон, рикошетили от стен, вонзались в камень. Сквозь дым и грохот он увидел движение. Маленькая фигура. Ребёнок. Тот же или другой уже неважно. Глаза такие же огромные, полные ужаса. Рядом упал кто-то из своих, истекая кровью, а Марат всё стоял. Сердце билось в висках, в пальцах, в горле. Он хотел закричать: "Беги! Уходи!" но из горла вырвался только сухой хрип. Рука сжимала автомат и дрожала. Впервые за всё это время дрожала. Вражеский мальчик стоял за стенкой и прятался от пуль. Тогда Марат не выдержал. Подбежал к нему, схватил за локоть и уволок из здания, выбросил мальчишку в окно первого этажа, а сам вернулся в эпицентр боевых действий. Горячий бетон давил в спину, пыль впивалась в губы, пот стекал по виску и солил глаза. Марат прижался к стене разрушенного дома, затаился. Где-то впереди щёлкнул снайперский выстрел. Кто-то из его подразделения упал замертво. Остались только клочья формы, поваленное тело и багровое пятно, быстро темнеющее под солнцем. Он затаил дыхание, прислушался. Нервы звенели, как натянутые провода. Медленно, почти не дыша, он выдвинулся из-за укрытия, глаз прилип к оптике прицела. Дрожал только палец, едва-едва. Сетка навелась и он увидел серый силуэт в проёме второго этажа, еле различимый. Выстрел. Точка крови расплескалась у шеи врага. Тот откинулся назад. И в тот же миг снова выстрел. Что-то впилось в руку. Резко, горячо, обожгло. Марат отшатнулся, сполз обратно за стену, зубы стиснуты, рука наливается тупой болью. Сквозь бинт просачилась кровь. Он проматерился. — Сукин сын... Глаз на автомате, сердце в пятках. Он осмотрелся и увидел движение. Слева. На крыше мелькнула тень. Он вывернулся из укрытия в прыжке, стреляя один, два, три раза. Тень сорвалась с крыши, завалилась назад с хрипом. — К ДВЕРИ! — заорал Марат, хрипло, но громко. — ВСЕ К ДВЕРИ! ЖИВО!!! Позади раздался грохот. Его бойцы рванулись вперёд, он поднялся, схватил автомат другой рукой, кровь всё ещё капала с рукава, но он шёл первым. Командир. Неубиваемый. Пока ещё дышал он не отступал. Денис всегда был где-то поблизости. Следил за Маратом, прикрывал тыл когда тот был под прицелом, проверял, не подстрелили ли его, когда надолго терял из виду. Марат же следил абсолютно за всеми: за своим отрядом из двенадцати человек, за врагами, раскиданными по крышам и руинам, на ходу просчитывал в какую сторону двигаться чтобы не нарваться на танк, куда стрелять и сколько раз, потому что во время всего этого он умудрялся считать даже пули. Мозг работал как сумасшедший, считал трупы, отменял расстояние от укрытия до точки сбора, запоминал как часто перезаряжали автоматы Калашникова вражеские подразделения. Если кто-то терялся из виду он искал его глазами, молясь не наткнуться на него среди трупов. — Марат, ты как? — Денис перезарядил автомат, — У меня плохие новости. — Говори, — отдал приказ командир. — У нас кончаются патроны, до утра не дотянем. — Я знаю, нам хватит по девять выстрелов на каждого, — ответил Марат, готовый к такому исходу, — Что есть в запасе? — Гаубица, две зенитки. Гранаты и один гранатомёт, — перечислял Денис, — Нам нужно передохнуть. — На том свете передохнем, — процедил сквозь зубы Марат, — Снайпер слева от нас. Денис молниестно снял предохранитель и прицелился. Выстрел. — Не попал, сука, — выругался он, — Командир, нам бы истребитель. В лобовую идти только людей терять. — Закрой пасть, — приказал Марат, — Делай что тебе приказали, наша задача не сдавать позиции, — он прицелился в снайпера на крыше, — Выполнять! — крикнул он и выстрелил. Тот упал с третьего этажа вниз. Разбился. Мозги растеклись по бетону как расстаявшее мороженое. Враги засели в старом административном здании похожем на бетонный прямоугольник с выбитыми окнами. Они держали квартал под контролем уже третий день. И сегодня это должно было кончиться. Марат встал у карты, прижав ладонь к столу. В голове уже был план. Он посмотрел на бойца с гранатомётом: — На втором и третьем этажах пулемётные точки по данным с квадрокоптера. Уничтожить. — Так точно, — кивнул тот, лицо серое, губы в пыли. Марат отвернулся. Взял свою винтовку. Проверил прицел. Магазин. — Я иду на крышу. Наблюдаю и прикрываю. Если потеряете со мной связь действуйте по сигналу второго канала. Без меня не лезть внутрь. Он поднялся по бетонной лестнице наверх, ступени гулко отдавались под подошвами. На крыше было ветрено. Пахло гарью, металлом и смертью. Он лёг у самого парапета, выставил винтовку, присел к оптике. В прицеле кипела жизнь вражеской огневой точки. Он не дышал. Палец на спусковом крючке. По рации донёсся голос гранатомётчика: — Готов. Марат ответил: — Огонь. Выстрел. Глухой грохот. Потом второй. Здание содрогнулось. Пыль пошла столбом вверх. Марат беззвучно начал процесс ликвидации врагов. Один выстрел одна цель. Вражеский силуэт пробила пуля и тот мгновенно упал. С крыши он видел всё. Дым ещё стоял в воздухе, когда Марат спустился с крыши. Его лицо было чёрным от копоти, губы сжаты, взгля ледяной. Он прошёл мимо своих бойцов, только коротко бросив: — Пошли. Он не ждал. Открыл дверь первым. Внутри было темно. Пахло гарью, потом и свежей смертью. Он сделал шаг и в ту же секунду из-за угла на него бросился солдат. Худой, грязный, с остекленевшими глазами. Нож в руке. Марат не отпрянул. Не дал ни шанса, ни времени. Хлёстко ударил по запястью. Нож улетел в сторону, лязгнув о пол. Другой рукой замахнулся прикладом по виску. Тело врага рухнуло, как мешок. Он пошёл дальше. Ступал мягко. На каждом повороте шел держа дуло впереди. Поднялся на второй этаж. Пусто. Только обрывки бумаг, пустые ящики, пара следов крови на полу.ьОн огляделся, оценил всё за секунду, будто делал снимок в голове. — Здание зачищено. Собрать всё оружие и патроны. Утащить всё, что может стрелять. Быстро. Бойцы рассыпались по комнатам. Марат стоял у разбитого окна. Смотрел наружу. Курить не хотелось. Говорить тем более. После боя он всё ещё не разговаривал. Марат сел у стены, закрыл глаза, а когда Денис позвал: — Командир?... Он тихо ответил: — Я здесь. Но голос его был пуст. И никто не знал что именно он имел в виду. Денис молча ушел в казармы. Марат пошел за ним, не снимая разгрузки. Он сел на койку, тяжело выдохнув, облокотился локтями на колени. Скрипнула дверь. Денис вернулся в потёртой форме и запачканными рукавами. В руках он держал жестяную кружку с дымящимся чаем и плоский армейский контейнер с тушёнкой и кусок хлеба, переломанный пополам. — Принёс тебе, командир, — сказал он, присаживаясь рядом. — Есть всё равно надо. А то ты как ходячий труп становишься. Марат кивнул, но ничего не ответил. Отломил хлеб, ел молча, быстро, как и положено тем, кто не знает, когда в следующий раз будет паёк. Денис смотрел перед собой. Потом, вдруг, сам, без вопроса, сказал: — Меня за убийство посадили. Марат на секунду замер, но не удивился. Не первый раз слышал. Только глянул боковым зрением. — Не убивал. Знали, кто. Но свалили на меня. Дали восемь. До войны оставалось полтора. А потом призвали. Он говорил просто, без наигранной горечи. Как о чем-то, что уже съело его внутри. — Дома девушка ждёт. Ну как... жена. Но мы ещё не расписались. Дочка у нас. Лиза. Шесть лет ей. У неё аутизм. Слова дались тяжело. Не от слёз. А от хрупкости. — Она… не говорит. Только глазками моргает. И пальцами всё ей надо показывать. Но когда улыбается я чувствую себя самым счастливым папой на свете. Он помолчал. Потом: — Жена писала. Письма шлёт, показывает как Лизка рисует. Солнышко, собачку и меня в форме. Говорит, ждут меня. А я вот сижу тут. И думаю, что если не вернусь, они всё равно будут ждать. Марат слушал. Потом сказал тихо: — Вернёшься обязательно. Денис отпил чай, поставил кружку на пол рядом с койкой, потер шею. Молчание уже затихло между ними, спокойное, тёплое. Казарма дышала в унисон с тишиной снаружи. Он взглянул на Марата. — А тебя кто-нибудь ждёт? Марат не сразу повернул голову. Он смотрел куда-то вглубь, не на Дениса. И просто промолчал. Не вздохнул. Не качнул головой. Не сказал «нет» или «да». Просто не ответил. Но этом молчании была боль, которую он не даёт себе чувствовать и имена, которых не называет. Денис чуть кивнул. Понял без лишних слов. Через несколько дней всё перевернулось сверх на голову. Марата с Денисом вызвали в штаб. Без предупреждения и без объяснений. В палатке командования были чужие лица, непривычные акценты. Вежливые, но холодные. — Вас переводят, — сказал один из них. — С сегодняшнего дня вы будете не здесь. — Куда? — Не задавайте вопросов, Леман, выполняйте приказ. Марат впервые за долгое время почувствовал внутреннюю тревогу. Его как будто выдрали из механизма, в который он уже успел превратится. Он был нужен. Он контролировал. А теперь будто отрезали. Марата назначили главнокомандующим сразу девяти подразделений спецразведки и выделили три танка для обороны. Половина военной базы теперь принадлежала ему. Дениса тоже повысили в ранге, теперь он отвечал за безопасность полка, а так же взял под командование два войска. По инициативе Марата они теперь должны были выезжать на зачистку территории вместе, каждый со своим отрядом. Через двое суток они оказались на закрытой базе. Ни номеров, ни знаков. Форму сменили. Забрали всё что было. Они поняли, что война не закончилась. Она просто перешла в другое измерение. Их солдаты притащили Марата на секретную базу поздно вечером, под покровом сухой, пыльной темноты, когда весь лагерь уже погрузился в ту самую вязкую тишину, что приходит после долгого дня боёв и выстрелов. Машина остановилась беззвучно. Из неё выволокли связанного человека в мешке, в рваной военной форме. Марат смотрел не спрашивая. За последнее время отвык задавать вопросы, их либо игнорировали, либо не нужно было задавать вовсе. Его провели в подвал, где стены были облуплены, воздух стоял тяжёлый, пропитанный потом, железом и сигаретным дымом. В углу стоял деревянный стул. На нём уже сидел тот самый пленный. Руки стянуты наручниками. Ноги тоже. Он молчал. Вошёл офицер. Бросил на стол папку. — Координаты подвижных пусковых установок. Они прячут их в жилом секторе. Нам нужно знать где, и быстро. Он посмотрел на Марата. — Сделаешь всё, что потребуется. У тебя двое суток. Марат молча кивнул. Внутри не было волнения. Потому что теперь он не просто принимал приказы. Он стал частью самой машины, и если надо он сломает кого угодно. Когда офицер ушёл, Марат подошёл ближе. Стал напротив пленного. Некоторое время просто долго смотрел. — Я не люблю смерть, — сказал он наконец ровно. — Но ты должен понять: от тебя зависит, кто выживет в следующие сорок восемь часов. Женщины. Дети. Или ты. Марат закрыл глаза. Вдохнул глубже. Он понимал, как это будет. Что это будет. Что ему придётся делать. Война давно отобрала у него право на мораль. Но не отобрала память. И теперь, когда он остался один в комнате с этим человеком, с бинтами, резиновыми шлангами, выключенной камерой и приказом, в его голове впервые за долгое время зашевелилось сомнение. Пленный сидел привязанный к стулу. Его рот был пересохший, губы потрескались. На виске засохшая кровь, свернувшаяся плотной коркой. Он всё ещё молчал. Марат стоял спиной к нему. В руках плоскогубцы. Металл поблёскивал под тусклой лампой. Он подошёл ближе, не смотря в глаза пленному. — Знаешь, — сказал тихо, почти лениво, — я устал от молчания. Он медленно опустил плоскогубцы на стол. Металл цокнул по дереву. Пленный не шелохнулся. Марат выдохнул. Затем склонился ближе, лицо к лицу, сказал вполголоса: — Я не гестапо. Мне не нравится боль. Но ты должен понять: я больше не верю в честную войну. И ты для меня сейчас либо координата, либо труп. Он взял плоскогубцы, поднял их на уровень глаз пленного. Повернул, чтобы тот хорошо разглядел ржавчину на шарнире и её зазубрины. — Видишь? Пленный хрипло вздохнул. Марат почти прошептал: — Я дам тебе шанс. Один. Скажи, где ракеты. Молчание. Марат поставил плоскогубцы на край стола, с усилием вонзил их в дерево. Металл треснул. Он холодно улыбнулся. — Следующим уже будет не дерево. Он сделал шаг назад и сел напротив. Они замолчали. Время растянулось, как перед выстрелом. И пока пленный всё ещё молчал, в голове у Марата начало что-то шевелиться. Его начало раздражать происходящее. Внутри него что-то сорвалось с цепи. Словно гнев вырвался не из сердца, а из самого позвоночника, поднимаясь вверх, выжигая всё по пути. Он вскочил со стула, плоскогубцы выпали с глухим звоном. — Verdammt! Sprich endlich! — рявкнул он, голос хрипел, срывался, и эхом ударял в стены. (Чёрт возьми! Говори!), — Du weißt es! Du weißt es doch! (Ты должен знать!) Он подошёл резко, грубо. Стул с пленным взлетел в воздух, когда Марат с силой пнул его ногой сбоку, не щадя ни тела, ни дерева. Пленный вместе с ним грохнулся на бетонный пол. Глухой удар затылком, лязг металла наручников, и вскрик больше от неожиданности, чем от боли. — Steh auf! Antworte mir! (Отвечай мне!) — орал Марат, захлёбываясь злостью, словно внутри него ломалась пружина, слишком долго натянутая. — Ты хочешь умереть как собака? Или хочешь, чтобы это прекратилось? Пленный захрипел, пытаясь перевернуться. Кровь выступила на губах, но он снова смотрел прямо. Даже теперь, валяясь на полу, с рваным дыханием он смотрел. Без страха. Марат опустился рядом. Взял его за ворот формы, резко дёрнул вверх, почти приподнял с пола. Лицо к лицу. И теперь не кричал. Шептал, сквозь зубы. Медленно. Как яд, стекающий по языку: — Скажи. Где они. Я не хочу этого делать. Но поверь, я знаю, как. Молчание. Марат вдруг отшатнулся, сел обратно, прикрыл лицо руками. Плечи ходили вверх-вниз, дыхание было рваное. Несколько секунд стояла тишина, только мерцание лампы и запах крови. Он не знал уже, на кого злится больше на пленного, на войну или на самого себя. Пленный хрипло, слабо заговорил. — Ты думаешь, ты отличаешься от нас? Ты такая же мразь. Марат поднял взгляд. Он схватил плоскогубцы одной рукой, а второй надавил ему на челюсть. Сжал инструментом зуб и выдернул со всей дури. Изо рта брызнула и полилась кровь. — WO SIND SIE? (Где они?) — заорал он и зажал плоскогубцами ноготь пленного. После секундного молчания он сжал их и начал медленно вытаскивать его под истошные крики парня. — В городе! — простонал тот от боли, но пытки на этом не закончились, — В доме с красным фасадом и двумя пальмами! — Хороший мальчик, — обрадовался Марат и продолжил вытаскивать ему ногти, пока не вытащил все. Следующее утро было багровым не от солнца, а от пыли, впитавшей кровь предыдущих дней. Над горизонтом тянулись сизые полосы дыма. Марат стоял на подножке грузовика, сжимая автомат так, будто он часть его руки. Рядом Денис. — Готов? — спросил Марат, не оборачиваясь. — Готов, командир, — кивнул тот, пальцы дрожали, но взгляд был увереный. Их выгрузили у мёртвого города, давно стёртого с карты. Дома без крыш. Дороги все в трещинах. Из окон чернота, как из глазницы черепа. Здесь когда-то жили люди. Теперь поселилась смерть. Шли они тройками. Марат впереди, Денис чуть сзади. Остальные растянуто. Воздух был напряжен. Ни одного звука, даже птиц. Только гул крови в ушах. И тут вдруг первая вспышка. Выстрел. Слева, с крыши враг. Марат упал на колено, дал короткую очередь и один снайпер свалился, как мешок. Но из переулка выбежали ещё трое. Враг работал грамотно, зажимали с двух сторон. — Вперёд! ЗАНЯТЬ ПЕРЕКРЁСТОК! — закричал Марат. Взрыв раздался сзади. Земля вздрогнула, куски бетона полетели в воздух. Один солдат закричал, его отбросило назад. Денис споткнулся, рванул к нему, и тогда... Металлический, глухой удар. Марат обернулся и понял: прямо под ногами Дениса растяжка. — НЕ ДВИГАЙСЯ! — рявкнул он и прыгнул. Он врезался в Дениса всем телом, сбивая его с траектории, унося в сторону. Секунда и взрыв разорвал воздух. Грохот. Свет. Земля поползла вверх, будто захотела их поглотить. Оба полетели в сторону. Марат почувствовал, как в его боку вспыхнула боль, что-то горячее вошло прямо под рёбра. В ушах только писк, а рот полон пыли. Он не чувствовал ног. Только дым и кровь. — Денис… — выдохнул он. — Дэн?! Тот лежал рядом, задыхаясь, лицо в крови, но живой. — Жив, жив… — прошептал он. Марат зажмурился, сквозь боль, сквозь гарь. Рядом уже кричали его бойцы, кто-то тянул носилки. Кто-то стрелял на ходу. — Вставай... — выдавил Марат. Второй взрыв прогремел где-то совсем рядом. Их обоих снова вырвало из реальности, бросив в беспамятство, где уже не было войны, команды, или плана. Только мрак. И тишина. Марата вернула к жизни нежданная очередь выстрелов. Он резко открыл глаза и мгновенно сжал веки от яркого света. Марат лежал на боку, засыпанный грязью и мелким щебнем. Горло слиплось, язык был как наждак. Первое, что он почувствовал это давление под рёбрами. Что-то инородное. Он с трудом повернул голову и увидел что в него был вбит металлический штырь, длинный, тонкий, вырванный, похоже, из какого-то обломка. Он торчал из правого бока, чуть ниже груди. Каждый вдох отдавался вибрацией по всему телу, как по проволоке натянутой боли. Марат застонал. Тихо и злобно. Рядом никого. Ни Дениса. Ни его бойцов. Только бетон, пустота и чертовски одинокое небо. Он сжал зубы, долго смотрел на штырь. Потом понял, что выбора нет. — Бисмиллях… — хрипло выдохнул он. Одной рукой прижал край раны. Второй ухватился за штырь. И, задержав дыхание, рванул его из себя. Тело выгнулось, всё вокруг почернело от боли, в ушах зазвенело. Но штырь вышел с хлюпком, с тёплой кровью, которая тут же потекла по пальцам. Марат упал на спину, дыша часто. Сжал рану ладонью, надавил изо всех сил, будто мог удержать свою жизнь руками. Он лежал так истекая и задыхаясь около часа. И только в голове, глухо, как эхо, вертелось: Где они? Где, чёрт побери, Денис? Но ответа не было. Только ветер шуршал пылью. И небо смотрело равнодушно. Он лежал, глядя в серое, мутное небо. Оно было неподвижным, словно нарисованным. Там, где всё умерло, даже облака не двигались. Кровь больше не текла, она мерзла внутри, как будто организм уже начал свёртывать сам себя, готовясь к последнему вздоху. Марат не чувствовал ног. Рука сжимала бок, но хватка слабела. Далеко, где-то в подкорке, он понял: всё, не будет уже никакого подкрепления, не будет выхода. Не будет победы. Глаза затуманились. Сердце било неровно. Он почти услышал, как кровь стекает внутри, как вода в треснувшем сосуде. Если не застрелят то просто перестанет дышать. И вдруг звук. Сначала тихий шорох. Потом гул колёс. Он не сразу поверил. Подумал что это галлюцинация. Глупая надежда, обман умирающего мозга. Но звук приближался. Медленно. Реально. Потом остановка. Скрип тормозов. — Командир! — голос, до боли знакомый. Тот самый, за которым он бросался под огонь. Денис. Он выбежал из машины, увидел Марата и замер на секунду, будто увидел привидение. А потом сорвался с места и бросился к нему. — Жив! Ты, мать твою… жив!! Марат пытался что-то сказать, но губы просто дрогнули, как будто голос остался где-то за гранью. Он ещё держался. Денис схватил его под плечи, аккуратно, но быстро затащил в броневик. Там, внутри, было темно и гулко. Бинты, морфин, руки фельдшера. Кто-то кричал по рации. — Я не нашёл тебя сначала, — выдохнул Денис, прижимая Марата, дрожащими пальцами поправляя повязку. — Мы думали ты… Но я вызвал подкрепление. Я не ушёл. Я клянусь. Я просто… Марат чуть повернул голову. Улыбнулся. Слабо. Криво. — …нашёл, — прошептал он. — Этого… достаточно. Машина рванула с места. Марата привезли в санчасть ближе к утру. В машине он не говорил, только моргал, сжав зубы от боли. Ранение было не смертельным, кровь стекала под бронёй, липкая и горячая. Медик работал быстро. Свет в палатке бил в глаза, хлестал по зрачкам. Когда всё закончилось, Марат лежал на койке, прикрытый серым одеялом, дышал медленно и тяжело. Денис пришёл сразу. Ничего не спросил. Просто сел рядом на табурет, облокотившись локтями на колени, глядя вперёд. В руке была зажата армейская фляга. Периодически он смачивал губы Марата. Протирал лоб. Сидел молча. Пару раз заходил Лёша. Один раз утром. Второй раз днём. Тихо, почти на цыпочках. Ставил на стол кружку с горячим чаем. Первый раз с сахаром. Второй без. Денис ни разу не встал. Он просто оставался. Раз в час поправлял одеяло, проверял, не сбилась ли капельница, сдувал пыль с краёв подушки. Иногда он смотрел на Марата и шептал почти не слышно: — Держись, брат. Мы тебя подождём. Вся казарма затаилась в ожидании, когда командир откроет глаза. Он просидел с ним всю ночь. Утро было сухим, обжигающим, как пепел на раскалённом воздухе. Не было ветра, только глухая давящая жара, будто само небо висело над землёй, готовое рухнуть. Марат уже стоял над развёрнутой картой. На ней маршрут, выстроенный точно, выверено, с холодной логикой. Он несколько раз прошёлся пальцем от точки к точке: здесь поворот, здесь закладка, а вот здание. Дом с красным фасадом и двумя пальмами во дворе. С виду безобидный, почти жилой. Но по данным пленного, именно там хранились ракеты с боеголовками, спрятанные, перекрытые бетонными плитами и накрытые брезентом. Задача: добраться, зачистить, погрузить ракеты и вывести на базу. По данным разведки сектора уже зачищены. Врага быть не должно было. Это была финальная точка. Марат поднял глаза на бойцов: — Всё ясно. Без резких манёвров. Работаем тихо и быстро. Они кивнули. Через сорок минут они добрались до нужного квартала. Мёртвые улицы. Брошенные машины. Половина фасадов выбита. Пальмы давно высохшие, но стояли. Красный дом был там, где и должен. Марат поднял руку, дал знак, жестом приказав двигаться внутрь. Двое пошли вперёд. Остальные зачищали периметр. Внутри пусто. Запах гари и топлива. Ракеты действительно были там. Четыре огромных контейнера, каждый длиной с грузовик. Покрытые пылью, но целые. Защищённые, как в капсуле. — Начинаем погрузку! Быстро! — скомандовал Марат. Солдаты бросились к технике. Зашумели тросы, скрипнули лебёдки. Всё шло по плану. Минуты казались вечностью, но работа двигалась. Но вдруг в небе что-то зарычало. Гул низкий, плотный, как будто кто-то выдыхал ад над их головами. И прежде чем Марат успел повернуть голову раздался оглушающий выстрел. ТАНК. Из соседнего переулка. Спрятанный. Незамеченный. Он был там и они его не учли. Марат не успел крикнуть. Только глаза расширились. БАХ. Снаряд врезался в здание, над самым центром. Пол, где стояли ракеты, вздрогнул, затем рухнул, как будто небо провалилось в землю. Пыль, крики, грохот. Половина бойцов исчезла в обвале. Один из контейнеров раскололся при падении, выбросив облако токсичного пара. Марат стоял посреди этого хаоса, оглушённый, в шоке. Он не понимал, как. Они зачистили район. Они всё проверили. Он уверен был что танков нет. Но они проморгали один. Или его специально оставили. Ловушка. Или его ошибка. Он оглянулся: где-то кричал Денис, перекрикивая гул. Один солдат полз к стене, оставляя за собой кровавый след. Марат опустился на колени. Пальцы задрожали. В голове пустота. Он не мог осознать, что только что потерял людей. Потому что считал, что всё рассчитал. Но война всегда оставляет проём, в который может выстрелить. — Марат! Марат, очнись! — голос Дениса прорезал завесу грохота и звона в ушах. Марат стоял на коленях, вгрызаясь взглядом в пыль, будто хотел провалиться сквозь неё. Он не слышал. Не чувствовал, как пальцы друга сжимают его плечи, как трясут, как зовут. В его голове билось одно, глухое, тяжёлое, как удары молота: Я убил их. Я не увидел. Я идиот. Тупой идиот. Перед глазами всплывали лица тех, кто рухнул вместе с перекрытием, кто не успел ни крикнуть, ни понять, откуда удар. Он видел их внутренним зрением, и от этого было невыносимо. Он хотел, чтобы его раздавило этим же зданием. — Командир! Чёрт возьми, вставай! — Денис рявкнул и, не дождавшись ответа, ударил резко по щеке. Хлопок эхом отразился от стен. Марат пошатнулся. И вдохнул. Мгновение тишина. Затем взгляд ожил. Он резко обернулся, всё ещё тяжело дыша. Потом вскочил на ноги, огляделся. Танковый силуэт всё ещё маячил в пыли, дуло скребло воздух. Механик-водитель, по всей видимости, не понял, что происходит после первого выстрела либо ждал второго приказа. Марат не собирался его ждать. — Обогнуть его справа! Живо! — скомандовал он бойцам. — Денис, прикрой с фланга! И, не теряя ни секунды, побежал сам. Тело отзывалось болью, но мысли работали, как часы. Он добрался до корпуса танка, пригнулся, перепрыгнул на гусеницу и полез вверх, хватаясь за горячий металл. Он добрался до люка. Рука на автомате, сердце бешено стучалось. Люк поддался. Внутри сидел водитель. Тот едва обернулся, но не успел ничего сообразить. Раздался выстрел. Один. Чётко в голову. Тело обмякло. Марат втянул воздух, сжал губы, глядя вниз. В танке труп, и он больше не угрожает. Он поднял голову. На горизонте всё ещё горели дома. Но его люди были живы и он был жив. Пыль медленно оседала над руинами, словно время само оплакивало тех, кого больше нет. Дым ещё тлел у основания обрушившегося здания, и в воздухе стоял запах пепла и крови, въедливый, как память. Уже через час Марат стоял посреди развалин, с закатанными рукавами, ладони в пыли, под ногтями засохшая кровь. Он не отдавал приказов. Просто молча искал среди обломков своих ребят. Денис помогал без слов, не задавал вопросов. Он тоже больше не был мальчишкой. Они нашли тела одно за другим. Под плитами, под балками, в расплющенных комнатах с осколками зеркал и игрушек, оставшихся от прежних жильцов. — Нашёл... — глухо сказал Денис, и голос его дрогнул. Марат кивнул. Он молча вошёл в ближайший разрушенный дом, он искал простыни. Белые, с выгоревшими розами, в пыли. Он нашёл достаточно, чтобы завернуть каждого, как полагается. Без формы и без бронежилетов. Только тело и ткань. Как люди. Потом они копали, считая времени. Марат не чувствовал боли в руках, только хруст суставов и тупое звенящее напряжение в затылке. Каждую могилу он рыл аккуратно. Каждого хоронил с именем, которое он вспоминал вслух. Лёша тоже оказался среди трупов. Денис стоял рядом. Глаза опущены. В груди ком. Их осталось шестеро из двенадцати. Половина, не считая их двоих. Марат знал: он теперь отвечает за всех. Не просто за оставшихся, но и за тех, кто уже под землёй. И это была ноша, тяжелее любого оружия. Через полтора часа колёса военной машины уже тяжело катились по щербатому асфальту. Позади остался выжженный город, руины, дым, и молчание, полное лиц. Впереди их военная база. Фары бронемашин вырезали в пыли длинные, будто тянущиеся из ада дороги. Марат сидел в кабине, выпрямив спину, сжатыми кулаками на коленях. Позади, в кузове четыре трофейные ракеты, тщательно закреплённые, укрытые брезентом. Он выполнил приказ. Довёл дело до конца. Но победа… Пахла не триумфом, а могилой. И на сердце было такое безмолвие, будто его затянули в мешок вместе с павшими. Ночью он не спал. Тени казарм скользили по земле, ветер шуршал по пластиковым ящикам с боеприпасами. На базе было тихо, но в его голове орали голоса. Он взял автомат. Вышел один, под звёзды, в сторону захоронений. Там, на краю пустыни, чуть в стороне от лагеря, стояли ровные холмы, где под простынями и песком его бойцы. Те, кого он не уберёг. Он сел на колени у самой кромки. Долго сидел молча. Потом медленно достал автомат, как будто каждый жест весил тонну. Засунул ствол себе в рот. Слёзы стекали по щекам, но он их не замечал, зубы звенели о холодный металл. Он уже нажимал на курок… И тогда услышал шорох сзади. Тихий, почти неуловимый. Он резко повернулся, ствол дрожал. Он увидел мальчика. Маленького, с обветренным лицом, босиком. Тот самый, которого он уже видел тогда мельком, во время рейда, взгляд которого пронзил его. Мальчик смотрел на него, потом подошёл. Заговорил что-то на арабском. Марат не понимал ни слова. — Что? — прошептал он. — Кто ты? Мальчик сел на колени и не отводя взгляда, сделал жест руками: положил ладони на бёдра, наклонился, поднял руки. "Молись." Марат замер. Он понял. Мальчик снова повторил движение. Медленно. Спокойно. И Марат понял. Не язык, не суть, а сам жест. Смысл был прост: не умирай пока можешь говорить с тем, кто выше. Он положил автомат рядом. Опустил голову. И впервые за долгое время не боялся закрыть глаза. Марат стоял на коленях, босыми коленями в холодной пыли, в тусклом свете луны, среди холмов, под которыми лежали его бойцы. Он не знал, как правильно. Не знал сур. Не знал, какие слова полагается говорить мусульманину в этот час. Он знал только одно: его душа больше не выдерживала. Он поднял руки к небу, дрожащие, испачканные кровью, землёй и отчаянием. Пальцы скрючило. — Аллах... — прохрипел он. Голос был рваным, словно его тоже покалечили. — Я... я не знаю, что говорить. Я ничего не знаю. Только то, что я виноват. Он ударил себя кулаком в грудь. Словно хотел пробить сердце, чтобы оно замолчало. — Я погубил их. Я глупый, самоуверенный ублюдок… Я всё просчитал, а они умерли. По моей вине. Всё это моя вина! Он закричал. В голос, хрипло. — ПРОСТИ МЕНЯ! О, Прости, Аллах! Я не хотел! Я не… я не знаю, почему ты оставил меня, а не их! Я не должен был выжить… Я… я не умею молиться! И тут он рыдал. По-настоящему. Без стыда, Как мальчик, которому больше не хотелось ничего. Слёзы текли по грязному лицу, смешиваясь с пылью и потом. Грудь вздымалась рывками. Он ронял лоб на землю снова и снова. — Если Ты есть... — кричал он сквозь слёзы, — возьми мою вину. Забери. Или забери меня тоже. Только… только не молчи, пожалуйста... Он зарыдал, уже шепча сквозь рыдания. Говорил на ломаном русском, на узбекском, даже на немецком, всё, что всплывало в голове. Марат сидел в пыли, весь сгорбленный, с пересохшими губами, с разодранным горлом, он сорвал голос, крича в темноту, но не остановился. Он не знал, как звучат суры. Он не знал, как правильно складывать руки. Но знал, что говорить. Он говорил сердцем. Огрубевшим, исколотым болью, но живым. — Господь... Я прошу тебя, не ради себя... — голос был хриплый, почти шёпот, но искренний до последней струны. — Прости всех нас... прости её, мою девочку. Даже если она меня ненавидит. Даже если она желает мне смерти. Пусть у неё будет дом. Мир. Счастье. Муж — пусть не я. Пусть кто угодно. Только не наказывай её за мои грехи. Он обхватил голову руками, уткнулся лбом в ладони. Слёзы продолжали течь. — И Дениса... Пожалуйста, не трогай его. Он добрее меня. Лучше. Он не виноват. И всех остальных... Всех, кто ненавидел меня. Кто предал. Кто плевал мне в лицо. Не наказывай их. Они не виноваты... Это я виноват! Я столько боли причинил другим... — он сжал кулаки, выдохнул в землю. — Если есть ад... мне туда. Но не им. Я всё, что мог испортить, испортил сам. Просто не отними у них надежду, как я когда-то потерял свою... Он выпрямился немного, задрав лицо к небу. Глаза опухшие, губы разбиты, голос почти на грани. Но внутри… будто ком спал. Будто кто-то внутри шепнул: Ты услышан. И он продолжал молиться. Шёпотом. Неспешно. До самого рассвета. Утро наступило быстро, оно было сухим и серым как обычно. После ночи, полной слёз и молитв, Марат чувствовал себя другим. Словно часть боли выгорела изнутри, но оставила пустоту, в которую теперь стекала новая тяжесть. Он вернулся на базу пешком, уставший. Бойцы молча смотрели на него, никто не спрашивал, где он был. Через час пришёл приказ. Жёсткий. Беспощадный. — Зачистить город. Ликвидировать всех. Без разбора. Женщины и дети тоже цель. В штабе офицер бросил это как мокрую тряпку: — Там могут быть связные. Беженцев не щадить. Это зона — мёртвая. Марат слушал и молчал. Что-то в нём снова хрустнуло. Не страх. Отвращение. Глубокое, болезненное, как нож в живот. Но он кивнул, развернулся и ушёл готовить отряд. Когда грузовики грохнули по пересечённой местности, город уже маячил впереди. Пыльный пейзаж, несколько глиняных домов, ветки, свисающие с крыш, и дети... просто дети, босые, беззащитные. Они вышли первыми. Потом женщины и старики. Без оружия. Марат сжал кулак. Снял рацию. — Внимание всем повстанцам. Стреляем только по тем, кто с оружием. Повторяю, женщин и детей не трогать. Кто нарушит, сам расстреляю. Бойцы переглянулись. Но никто не ослушался. Они знали Марат держит слово. До последней буквы. Он сам первым вышел вперёд, руки вверх, автомат за спиной. К женщине с младенцем, к мальчику с поцарапанным лбом. — Выходите. Я не враг. Идите к грузовику. Некоторые плакали. Другие смотрели с ужасом, не веря. Но он повторял это снова и снова. Выводил их, одного за другим. Поднимал девочку, отдавшуюся в его руки без слов. Прикрывал матерей от взгляда солдат. Он не дал случиться резне. Он знал: если не остановит это, никогда не простит себя снова. Грузовик, перегруженный людьми, отъехал в сторону безопасной зоны. Он знал что за такую выходку его самого ждал расстрел на базе. Но жизни других были для него важнее. Возвращение было долгим, изломанным, с металлическим привкусом. Марат шел впереди отряда, уставший, но сдержанный. Они выполнили задание, и пусть в его груди разрывалась вина, он сохранил жизни, которых мог бы не спасти. Он даже позволил себе подумать, что, возможно, что-то начинает меняться. Что может быть иначе. И тут вдруг резкий хлопок. Маленький, хищный, как щелчок зубов. Сначала не поверилось, что это выстрел. Слишком тонкий, слишком неожиданный. А потом Денис рухнул на землю. — ДЕН! — вырвался из Марата хриплый крик. Он бросился к нему, автомат упал на землю. Он встал на колени, схватил друга за грудь, прижал. Ткань под руками мокрая. Кровь шла густо, с хрипами из живота. Смертельная. — Смотри на меня! СМОТРИ НА МЕНЯ! — закричал Марат, зажимая рану обеими руками, дрожащими, в крови по локоть. Денис хрипел. Губы посинели. Глаза стеклянные. — Пожалуйста, нет. НЕ ТЫ. Господи я умоляю. Не забирай его. Забери меня! Он тряс его, сжимал, звал по имени как будто голос мог вытянуть жизнь обратно в его грудь. — Денис, брат, держись, слышишь? Держись! Я… я вытащу тебя. Ты же обещал, помнишь? Обещал, что мы выберемся! Черт… Пожалуйста… Но дыхание слабело. — Я боюсь, Мар... — выдохнул Денис, почти неслышно, — Не отпускай меня... И всё. Тело стало тяжёлым. Глаза застыли. И Марат застыл. Он не дышал. Просто смотрел. Смотрел и не верил. А потом, медленно, тяжело, открыл рот. И закричал. Крик разорвал воздух, как лезвие. Это был голос того, кто остался один. Кто молился, и не был услышан. Кто спас чужих детей… И потерял своего друга. Марат сидел на коленях, весь в крови, которая уже засыхала коркой на его руках, под ногтями, на лице. Тело Дениса лежало рядом, уже без дыхания, без тепла, с навеки открытыми глазами. А он просто трясся. Весь. Каждая мышца дрожала. Губы, плечи, пальцы, даже сердце казалось дрожащим. Он чувствовал, будто внутри что-то рвётся, на куски, медленно, хрустяще, и этот звук никто не слышит, кроме него. — Опять… — прошептал он, — По моей вине. Опять я… Он не знал, сколько сидел так. Не знал, кто подбежал. Он просто выпрямился и отдал приказ с таким хладнокровием, будто сам уже умер. — Не хоронить его здесь. Депортировать. Отправить тело домой. Пусть мать получит сына. Пусть у него будет настоящая могила… И ушёл. Просто ушёл. На базу он не вернулся. Пропал. Его искали. Кто-то звал по рации, кто-то ругался. Но он не слышал. Он брёл по развалинам, пока не нашёл обгоревший дом-скелет из стен и пепла. Зашёл внутрь. Присел в углу. И началось. Сначала тихие голоса, шепчущие где-то в глубине уха. Потом Денис. Он был тут. Сел рядом. Улыбнулся. Заговорил, как раньше: Ты спасёшь нас всех, брат. Только не сдавайся. Марат смотрел на него, раскрыв рот. Он поверил. Тянулся к нему рукой. Но Денис начал таять, как дым. А потом перед ним встала Анастасия. С глазами, полными огня и ненависти. — Ты убиваешь всех, кого любишь, — прошептала она. — Нет… Я... Я пытался… я… — заикаясь, бормотал он. Он закрыл уши руками. Уткнулся в колени. Он рыдал. Смех, шепот, стук в стены, лица на потолке, всё смешалось в один адский клубок. Реальность расползалась, как ртуть. Он больше не понимал, где он. Кто он. Что живое, а что нет. Он только знал что всё это его вина. И с того дня Марат исчез. Осталась оболочка, прячущаяся в руинах, и шепчущая в темноту имена мёртвых. Он проснулся рано, под утренний свет, льющийся сквозь треснувшее оконное стекло. Комната казалась насыщенной теплом, стены светло-бежевые, пахло хлебом и молоком. — Марат, ты встанешь? — послышался знакомый, родной голос. Анастасия. Он повернул голову, и она стояла там, в домашнем халате, волосы убраны в пучок, лицо свежее и живое, как тогда, в их старой квартире во снах. Она улыбалась. Он моргнул. В горле пересохло. — Ты?.. — Кто же ещё, глупенький. Иди, сына уже за столом. И бабушка твоя тоже проснулась. Он встал. Пол под ногами был тёплым. Доски слегка поскрипывали, и ему показалось что всё вернулось назад. Словно ничего не было. Ни войны. Ни потерь. Ни боли. На кухне действительно сидели все. Сын рисовал на салфетке, болтая ногами. Бабушка, в тёплой шали, наливала чай. Сын, мальчик лет шести, с его глазами посмотрел на него и сказал: — Папа, ты опять разговаривал во сне. Марат засмеялся. Смеялся так искренне, что у него защипало глаза. Он подошёл, обнял всех сразу, жадно, с отчаянной нежностью. — Я с вами… — шептал он, — Я дома… Но в реальности… Он сидел в руинах. В чёрной, разломанной, осевшей хижине, где пахло сыростью, гнилью и смертью. Со стороны это выглядело как ужасный кошмар: Марат был один, но не видел одиночества. Вокруг него обезображенные тела, сгнившие, с пустыми глазницами, с изуродованными лицами, рассаженные за деревянный, покосившийся стол. Он кормил их ложкой. Гладил по волосам, которых уже не было. Говорил с ними. — Любимая, добавишь ещё сахару? — шептал он, вытирая платком треснувшую щёку трупа. — Сынок, ты рисовать начал лучше, чем я в детстве… — Бабушка, не вставай, я сам принесу хлеб. Он не слышал вонь. Не чувствовал гнили. Он жил в другом мире. А тот, кто стоял бы рядом и смотрел видел бы человека, сломленного до основания, который пытался из обломков памяти собрать семью. Вечер спустился внезапно. Лишь шелест ветра за стенами, да шорох пепла под ногами. Марат сидел в тени разрушенного дома, на коленях, с автоматом на коленях. Всё было тихо, но не спокойно. В воздухе повисло то самое чувство, когда ты уже принял решение, когда всё внутри обмякло, и даже страх больше не протестует. Он дрожал. Смотрел в темноту, в которой не было смысла, и не было будущего. Только вина. И голоса, которые не замолкали. Он взял автомат. Дуло коснулось губ, потом языка, потом нёба. Горький металл. Знакомый вкус. Палец лёг на спусковой крючок. И вдруг шёпот. — Не надо... Он замер. Зрачки дрогнули. Перед ним стояла она. В том платье, которое он любил. С её голосом. Её глазами. Глядящая прямо в него. — Марат... пожалуйста. Ты обещал. — Обещал, что вернёшься. Что не бросишь меня. Я здесь… я с тобой… Он всхлипнул. Опустил автомат. Сдёрнул его прочь, как раскалённое железо. — Я… не могу… — он говорил почти без звука, — Я не могу так больше... Я не знаю, как... Анастасия опустилась рядом. Коснулась его щеки. Он почувствовал тепло, настоящее, так казалось. Она улыбнулась. — Тогда живи. Ради меня. Ради нас. Ради сына… — Сына… — прошептал он, — Да… Он прижал голову к её плечу. Он плакал, снова, как ребёнок. В этом крошечном, вымышленном кусочке мира, где она была рядом. И он пообещал. — Хорошо. Я буду жить. Только ради тебя. Утром всё изменилось. Белый потолок, белые стены, простыни, халаты. Марат открыл глаза медленно, как будто через вату. Он не помнил, как здесь оказался. В горле было сухо. Рот не слушался. Руки вялые, словно не его. Он повернул голову и увидел решётку на окне. А за ней ни деревьев, ни неба. Просто серое небо. Он хотел спросить: где я?, но не знал, кого. Он не знал, кто он. — Фамилия, имя? — Дата рождения? — Помните, как сюда попали? Вопросы звучали снова и снова, от врачей в белом, с холодными глазами. А он молчал. Или отвечал с запозданием. Иногда чужими словами. Иногда он говорил, что он в Берлине, иногда что Анастасия ждёт его дома, а иногда что война ещё не кончилась. Препараты жгли его изнутри. Сначала память. Потом чувства. Потом голос. Марат таял. Плавился изнутри. Исчезал не сразу, а медленно, слой за слоем. Он не знал, кто такой был Денис. Кто такая Аделина. Кто он сам, этот человек с чёткими скулами и болью в глазах. Иногда он просыпался с мокрым лицом, будто плакал. Но не знал по кому он плакал. Иногда слышал: — Ты обещал жить ради меня… И смотрел в пустой потолок. Пытался вспомнить кому он это сказал. Но было пусто. Пусто, как и в нём самом. Через полгода он уже сидел за рулём. Руки на холодном, дрожащем кожаном руле. Капли пота скатывались по вискам. Сквозь лобовое стекло виднелась ночь. Слепая, мокрая, как забытая боль. Дождь бил по стеклу, но дворники не работали. Он даже не пытался их включить. Фары других машин резали глаза. Всё в голове гудело. Обрывки. Рваные, неупорядоченные. — Ты обещал жить ради меня… Перед глазами образ её лица, тёплого, мягкого, нереального как будто сотканного из дыма. Пальцы, тянущиеся к нему сквозь сны. Детский голос, зовущий: Папа… И снова белый потолок. — Вы не подлежите восстановлению. Но он не верил. Он знал что это не конец. Не может быть его концом стены и таблетки. Она же ждёт его. Фары ударили в глаза. Фура по встречке. Мгновение. Он сжал руль. Улыбнулся. Газ в пол. Рё мотора. Мир сузился до одной полосы. До одного удара. До одного смысла. Тьма за пределами света фар втягивала в себя всё. А потом наступила тишина. И не было понятно: случилось ли это на самом деле, или всё это очередной сон, галлюцинация, отголосок того, что давно умерло… Конец? Возможно. Но точка так и не была поставлена.