Они шепчут моё имя

Марат пришёл в себя. Тело не слушалось. Он даже не сразу понял, где находится: под щекой влажная земля, пахнущая травой и чем-то острым, сырость пробирала до костей. Холод вцепился в него с каждой стороны, и только потом пришло настоящее осознание. Он не мог пошевелиться. Совсем. Когда он попытался вдохнуть глубже, в груди кольнуло так, что потемнело в глазах. Воздуха не хватало. Гортань дрожала, но вдох был неглубоким и судорожным. Он будто задыхался от собственного тела, которое ему больше не подчинялось. Шея… шея болела невыносимо. Острая, тупая, ломящая боль, как будто внутри кто-то вставил раскалённый лом и медленно, с хрустом, его проворачивал. Он хотел пошевелить рукой, чтобы потрогать затылок, чтобы проверить, кровь там или что? Но рука осталась где-то далеко, словно не его вовсе. Он моргнул, глаза были сухие, а небо над ним всё ещё оставалось серым. Поле. Пустое. Мокрое. Никого. Ни звука, кроме ветра, который беспощадно бил по лицу. Он не помнил, что произошло. Не знал, почему он здесь. Последнее, что мелькало в голове это какие-то вспышки… Кто-то кричал, кто-то держал за руку. Или толкнул? Потом темнота. Тяжёлая, как камень. Сейчас он лежал, чувствуя, как холод медленно вползал в грудную клетку, как зубы начинали стучать сами по себе. В этом всём было не столько физической боли сколько ужаса. Он впервые чувствовал этот страх так чётко. Абсолютно один. Парализован. Не в силах закричать. Не зная, найдёт ли его кто-то. Не зная, выживет ли. Он никогда ещё не был так близко к смерти. Марат был где-то на грани между реальностью и сном, между жизнью и чем-то, что к ней уже почти не относилось. Сознание то выскальзывало из пальцев, то возвращалось резким толчком боли, будто кто-то бил кувалдой по костям изнутри. Он не знал, сколько прошло времени... минута, час, день. Время растянулось в один нескончаемый, пульсирующий спазм. Он лежал на боку, согнутый неестественно. Скулы ломило, будто челюсть давно вышла из сустава. Он пытался пошевелить языком и понял, что не может сомкнуть рот. Из уголка медленно вытекала кровь, солёная, вязкая, горячая. Она стекала по щеке и впитывалась в землю, оставляя под ним красное пятно. Где-то в позвоночнике горело. Каждый вдох отдавался острым уколом в поясницу, в шею и грудь. Даже попытка вдохнуть глубже вызывала спазм. Он хрипел, хватая воздух, как рыба, выброшенная на сушу. Иногда перед глазами вспыхивали странные образы как будто кто-то склонялся над ним, Анастасия? Нет, это не она. Мать?.. Но голос был чужой. Голос тянул его куда-то вниз. Потом всё темнело, резко, как будто его рвали в клочья изнутри и он снова проваливался в бессознательную бездонную черноту. Когда он снова приходил в себя, начинал дрожать от холода. Каждый нерв будто кричал. Даже кожа болела. Он попытался что-то прошептать, звать, молить… Но из горла вырвался только глухой, рваный стон. «Пожалуйста…» — хотел сказать он, но даже это не смог. Так он снова провалился в темноту. Полиция прибыла к квартире Вадима на рассвете. Сначала были звонки. Потом стуки. А потом взлом двери. Сапоги по линолеуму, короткие, слаженные команды. Они не знали, что именно ищут, но знали, что внутри что-то не так. Соседи уже успели пожаловаться. Квартира встретила их зловещей тишиной. Воздух стоял тяжёлый, плотный, пропитанный чем-то металлическим. На кухне на полу большая, засохшая лужа крови. От неё в разные стороны тянулись пятна, как следы отчаянных попыток куда-то уползти. Кровь была и на косяке дверного проёма, и на диване, и на ручке ванной. В одной из комнат, под тумбочкой, обнаружили молоток с отпечатками пальцев, на металле засохшая сгустками кровь. Тела не было. Ни следов жизни, ни следов смерти, кроме одного: всё кричало о насилии, всё было пропитано страхом, отчаянием и болью. Вадима задержали в тот же день. Он вышел из своего подъезда в чёрной рубашке, с бритой шеей и равнодушием на лице. Его руки были по-прежнему ухоженными, ногти аккуратно подстрижены, и только на левой ладони виднелась царапина, будто кожа сорвана. Он не сопротивлялся. Не отрицал. Но и не говорил ни слова. — Где он? — спросил следователь. Вадим молчал. Только на губах его мелькнула тень улыбки. — Вы понимаете, что мы нашли его кровь по всей квартире? — Он ушёл, — только и сказал Вадим. — Своими ногами. Это была ложь. Очевидная. Больная. Но доказательств того, что он умер, не было. Только ужас, отголоски которого жили в каждой стене этой квартиры. Марата так и не нашли. Судебно-медицинские эксперты, прибывшие на место, долго молчали, рассматривая пятна крови. Опыт подсказывал им то, что не говорилось в голос: сцена насилия была не быстрой. Это было мучение, растянутое на часы. Марата били. Жестоко. Методично. На дверном косяке брызги, вытянутые вверх и вниз, как от удара головы. Следы на полу уже не капли, а разводы, размазанные ладонями. Он полз. Возможно, пытался встать. А возможно, уже не чувствовал ног. Пятна в ванной у раковины указывали на то как будто он пытался умыться или добраться до воды, но не смог, либо его топили. И снова кровь у дивана и спальни. Особо опытный судмед заметил кое-что ещё: углубления на паркете, чуть тёмнее, будто пятна стирали. Следы борьбы пытались уничтожить. Но не до конца. И молоток под тумбой как последняя точка в этой бессловесной исповеди насилия. Паттерн указывал на особую жестокость, но без импульсивности. Напротив, осознанно и с полным контролем. Вероятно, сначала удары головой о дверной косяк. Затем об пол. Наконец удушение. Возможно, руками. Возможно, тканью. Позвонки шеи, если и были сломаны, то с усилием. С хрустом, от которого звенит в ушах даже спустя время. Официально, тело не было найдено. Но при таком объёме крови... надежды уже не было. Вадима отправили в СИЗО. Его лицо не отражало ничего. Он не отрицал, не каялся. Только молчал и смотрел в пустоту, как будто видел перед собой что-то далёкое и важное. На допросах был спокоен, почти вежлив. — Где тело? — снова и снова спрашивал следователь. — Я не убивал, — каждый раз повторял Вадим, глядя прямо в глаза. Но всё в квартире говорило об обратном. И только одна вещь ломала картину: отсутствие тела. Марат исчез, будто испарился. Но с каждой неделей следователи всё чаще склонялись к мысли что он умер там, в той квартире. Один. И никто этого не услышал. В бреду, в этом между "жизнью-и-смертью" состоянием, перед глазами Марата стояло старенькое пианино. Облупленное, с пожелтевшими клавишами, местами западающими, оно стояло под окном в той квартире, где он когда-то жил с матерью. Вечерами, когда с улицы тянуло холодом и пустотой, он садился к нему, едва дотягиваясь до педалей, и просто касался клавиш. Пианино было единственным предметом, который никто не мог тронуть или отобрать. В его жизни рушились вещи, люди, обещания, а пианино всегда стояло, на одном и том же месте. Даже если кто-то хлопал дверью, даже если Джулия злилась, то пианино просто было. Он любил не музыку, не ноты, не Баха и не Шопена. Он любил момент между звуками, когда комната затихала, и на него опускалась тишина, впервые не страшная. Не осуждающая. А просто… живая и спокойная. Музыкальная школа стала для него спасением. Там не надо было быть сильным. Там не требовали хороших оценок или связей. Только пальцы и терпение. Учительница с мягким голосом говорила: — Не бей по клавишам, Марат, аккуратнее, играй мягче, чтобы тот кто это слушал, думал что ты продал за это душу. Он запомнил, играл часы напролёт. Сначала для того, чтобы не слышать, как мать ругается в соседней комнате. Потом чтобы слышать себя. Когда он окончил музыкалку, продолжил сам. Подбирал по слуху то, что чувствовал. Когда он подрос и его ровесники шли на свидания, он запирался в квартире и учился новому аккорду. У пианино он мог быть собой. Не "чокнутым". Не "чужим". Не "мусором". Сейчас, лёжа где-то в траве, не зная, где небо, а где земля, он видел это пианино перед собой. И пальцы будто сами двигались. Он слышал музыку. Простую. Медленную. Одну из тех, что он сочинял сам, когда сердце болело так, что дышать было трудно. Он не умел говорить о любви. Не знал, какими словами объяснить, что кто-то нужен ему больше, чем воздух. У него не получалось писать длинные сообщения с признаниями, всё казалось фальшивым. Слова предавали. Как предавали люди, которые когда-то этими словами бросались. Но он мог сыграть. Для него пианино было языком, который понимали не все, только те, кто умел слышать между нот. Каждый аккорд, каждая пауза, дрожащий переход из минора в мажор были исповедью, скрытой под звуками. В музыке не было вранья. Если она звучала, значит, это было по-настоящему. Он никогда и никому не играл специально. Даже когда его просили отмахивался, отшучивался, играл что-то наотмашь. Это было слишком личное. Слишком уязвимое. Но для Анастасии сделал исключение. Он записывал как играет. Нажимал "запись", дрожащими пальцами находил нужные клавиши, и начинал сначала тихо, будто боясь спугнуть собственные чувства. Переигрывал несколько раз, выбирал самое честное, самое живое, и отправлял ей. Без слов. Только аудиофайл. Потом он трепетно ждал пока она послушает. Иногда голосовые длились по двадцать минут и ему казалось что ей в какой-то момент надоест. Сидел, уставившись в экран, думая: послушала ли? поняла ли? почувствовала ли то, как сильно я её люблю? А если она прослушивала и писала: "Очень красиво", он улыбался и ему было достаточно. Потому что именно так, через музыку, он признавался ей в самом главном. Он знал, как сильно она любила пианино. Когда она рассказывала об этом голос её теплел, в глазах появлялся блеск. Он поклялся себе: если она когда-нибудь захочет услышать музыку то он сыграет. В любом месте. В любую минуту. Любой ценой. С тех пор он искал пианино повсюду. В каждой стране, в каждом городе, куда бы ни забрасывала его жизнь Марат смотрел глазами не туриста, а человека в поиске пианино. Старое, расстроенное, пыльное... неважно. Он мог зайти в заброшенное кафе, пробраться в фойе театра, уговорить сторожа впустить его в концертный зал. Только бы сыграть ей. Хоть что-нибудь. Хоть пару аккордов, чтобы она услышала и поняла: он рядом, он с ней, он помнит и скучает. Он был готов стереть пальцы в кровь. Готов играть, даже если руки дрожат от усталости или боли. Даже если врачи запрещали напрягаться он бы не послушал. Потому что любовь, которую он испытывал к ней, не нуждалась в комфорте или удобстве. Она была бессловесной, но безмерной. И выражалась в черно-белых клавишах. Медленно, как будто из-под воды, сознание начало подниматься на поверхность. Воздух был плотным, тяжелым, пахло травами, чем-то медицинским и отдалённо чужим домом. Тишина в комнате звенела, и лишь тонкий женский голос пробивался сквозь неё, далекий и приглушённый. Марат открыл глаза. Свет резанул по зрачкам, и он тут же зажмурился. Голова будто была забита гвоздями, каждый пульс пробивал виски и отдавался в зубах. Шея... шея была, как сломанный крюк. Любое движение отзывалось адской болью, словно позвоночник вот-вот треснет окончательно. Он попытался повернуть голову и тошнота тут же поднялась к горлу. Желудок сжался. Тело не слушалось. Боль слышалась в каждой клетке. Рядом кто-то сидел. Женщина. Она была в хиджабе, лицо частично прикрыто. Глаза тёплые, но полные тревоги. Она что-то говорила на мягком. Губы двигались, но слова до Марата не доходили, всё звучало, как через воду, будто в голове была толстая вата. Он моргнул. Медленно, мучительно. Попытался вдохнуть и только тогда понял, насколько глубоко повреждено было всё внутри. Он был жив. В чьей-то кровати. В чужом доме. Он не помнил, как оказался здесь. Ни дня, ни времени, ни даже своего имени, первое мгновение в голове был только один вопрос: Где я? Кто я? Почему я дышу, если всё во мне кричит, что я не должен? Он попытался что-то сказать, но лишь хрип сорвался с губ. Женщина приложила палец к его губам и медленно покачала головой. Молчи. Отдыхай. Её голос стал чуть мягче, как у матери, баюкающей испуганного ребёнка. И Марат… сдался. Закрыл глаза. Потому что боль от реальности была слишком яркой, чтобы смотреть ей в лицо. Его лечили так, как лечат безнадёжно сломанное, с заботой, но с осторожностью. Как будто любое неосторожное прикосновение могло окончательно его добить. Он лежал, недвижимый, будто тело давно превратилось в камень, а каждая мышца отказалась служить. Его не поднимали он не мог сидеть. Не мог держать ложку. Не мог повернуть голову. Женщина в хиджабе, та же самая, что была рядом, когда он очнулся, приходила утром и вечером. Приносила тёплую кашу, почти жидкую, чтобы не надо было жевать. Кормила его медленно, с ложки. Иногда он отказывался потому что тошнило от любого запаха. Но она ждала, гладила по лбу, пока он не проглотит хотя бы пару ложек. Иногда капала воду прямо на губы с ложки, потому что он даже пить не мог нормально, губы были потрескавшиеся, шея словно держалась только на сухожилиях. Когда приходила жара, она клала мокрую ткань ему на лоб, поила травяными отварами. Марат чувствовал, как медленно они проходят по его горлу, как будто внутри всё было обожжено. Боль была везде. В костях тупая, грызущая, как крохотные гвозди, забитые под ногтями. В суставах колющая. Даже моргать было больно. Веки налились тяжестью, будто они были из железа. Иногда он пытался моргнуть и чувствовал, как скулы сводит судорогой от этого движения. Он ненавидел свет. Ненавидел звуки. Он хотел только одного провалиться в тьму, где нет тела. Где нет боли. Где нет памяти. Но каждое утро он просыпался. Сначала от боли. Потом от чужого дыхания рядом. Женщина всегда была рядом. Молча. Не спрашивала. Просто сидела. Он не знал, кто она. Но она, кажется, верила, что он выживет. Память возвращалась к нему, как ржавый нож, медленно, со скрипом, и причиняя боль. Он лежал, глядя в потолок, и не знал, что такое «сегодня». Время потеряло форму. Дни и ночи слились в одну длинную линию боли и тишины. Но однажды утром он вдруг услышал, как женщина шепчет ему: — Марат... ты Марат. Слово ударило в грудь. Как будто кто-то резко включил свет в комнате, где он долго сидел в темноте. «Марат». Он знал это имя. Оно было внутри него. Как будто всегда. Но сейчас оно вдруг обрело вес. Стало якорем. Он закрыл глаза. Повторил его про себя. «Марат». И вспомнил голос. Женский голос, строгий и уставший. «Марат, не трогай!» Вспышка и перед ним всплыло лицо. Красивое. Холодное. Мама. Джулия. Он застонал и сжал зубы. В голове пронеслись обрывки: пыльные улицы. Свет фонаря в темной комнате. Окровавленные костыли. Плачущий ребёнок, может, он сам. Может, кто-то другой. Он вспомнил, как играл на пианино. Касание клавиш. Слёзы. Запах ладана. Кто-то смеялся в соседней комнате. Он вспомнил, как бежал... из какой-то больницы? Психиатрической? Он не знал, зачем. Но помнил запах лекарства и, почему-то, разбитое зеркало. Он знал, как его зовут. Он знал, что это важно. Но всё остальное оставалось покрыто пеленой. Ни одного номера телефона. Ни одного лица с именем. Ни одного адреса. Всё в нём было как книга, которую вымочили в воде, слова расплылись. Он лежал, глядя в потолок, и впервые не чувствовал паники. Только тихое, болезненное ожидание. Он знал, что память скоро вернётся. Она всегда возвращалась. С каждым утром тело болело чуть меньше. Резкая, нестерпимая боль в шее отступила до глухой тяжести, которая всё ещё сковывала движения, но уже не кричала на каждый вдох. Руки дрожали меньше. А самое главное в нём снова зажглось что-то живое. Маленький, но упрямый огонёк. Он не любил лежать. Терпеть не мог беспомощность. Ещё в детстве он научился держаться за жизнь движением, пусть даже бессмысленным. Только бы не быть камнем на месте. И сейчас, даже спустя недели, когда каждый шаг отдавался в позвоночнике тупым эхом, он знал что пора вставать и что-то делать. На рассвете он встал. Сам. Без чьей-либо помощи. Поддерживаясь рукой за стену, Марат оделся в поношенные, чужие вещи и вышел на улицу. Воздух был прохладным, но чистым, с запахом влажной земли и дыма из далёкого тандыра. Небо было ясным, почти нереально голубым, как после грозы. Огород начинался сразу за домом. Плотная земля, поросшая сорняками. Грядки, оставленные без ухода. Марат нашёл лопату, опёрся на неё, передохнул, и вонзил в землю. Боль прошила спину, будто предупреждая. Но он не остановился. Привычное упрямство взыграло в груди. — Ай сука, — прошептал он сам себе. И пахал. Медленно, неуклюже, через пот и одышку. Лопата поднималась и опускалась, земля переворачивалась, воздух наполнялся запахом сырости. Он не замечал, как солнце ползёт выше. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, но в какой-то момент это уже не имело значения. Он снова ощущал себя живым. Он вспоминал, как в детстве убирал туалеты за мелочь, мыл машины и постоянно что-то делал. Там, в нищете, он научился одному: чем больше ты не сидишь на месте, тем больше шансов, что ты хоть чего-то добьешься. Когда хозяйка выглянула из дома, Марат уже встал с лопатой, облокотившись на неё обеими руками. Спина согнута, пальцы грязные, лицо в пыли. Но в глазах упорство. — Ты чего, сынок? — обеспокоенно спросила она. Марат лишь кивнул. — Доброе утро. И продолжил. Женщина, приютившая его, лепила мягкие шарики теста и одним ловким движением прибивала их к раскалённой стенке внутри глиняной печи. Её руки двигались слаженно, а изнутри шёл аромат обожжённой муки и дыма. Ближе к полудню Марат стоял в стороне и наблюдал. В его голове не укладывалось, как можно не обжечься. Но в какой-то момент он просто попросил: — Научите. Пожалуйста. Поначалу лепёшки у него падали прямо в угли. Он не понимал, как надавить, с какой силой прижать, как крутить тесто, чтобы оно не растекалось. Руки обжигало жаром, ладони потели. Но Марат был терпелив. И с каждым днём его лепёшки держались всё дольше, всё ровнее. Он стал вставать рано, месить тесто сам, чуть солёное, с чёрным тмином и золотистыми семечками. И однажды лепёшка получилась идеальной. Горячей, мягкой внутри и с хрустящей румяной коркой снаружи. Он протянул её женщине, и она лишь одобрительно кивнула. Потом был шашлык. В доме пахло праздником, кто-то вернулся из дальней дороги, в саду смеялись дети. Хозяин предложил зарезать барана. И Марат вызвался сам. Он взял нож. Руки дрожали, но не от страха, а от уважения. Он знал, что это не просто мясо, это пища, это труд вложенный в мясо. Баран умер быстро. Он разделал тушу, отделил части для плова, для супа и для шашлыка. Мясо он мариновал в луковом соке, с зирой, кориандром и чёрным перцем. Тщательно перемешал, оставил под гнётом. К вечеру в саду уже дымился мангал. Марат насаживал куски баранины на шампура, поверяя, чтобы жир чередовался с мясом. Он переворачивал их часто, не давая подгореть. Жар был правильным, не слишком сильным, но устойчивым. Он плеснул чуть-чуть кефира на угли, и аромат охватил двор. Когда мясо было готово, он разложил лепёшки по столу, достал жареные помидоры, лук в уксусе, свежую зелень. Все ели молча. Только кивали. А он улыбнулся впервые за долгое время. — Давайте я подмету, — сказал он однажды, когда хозяйка уже в третий раз за утро метнулась к венику у дверей. Женщина хотела отмахнуться: мол, отдохни, ты же ещё не совсем окреп. Но Марат стоял с прямой спиной, сдержанной улыбкой, взглядом, в котором чувствовалось: ему действительно нужно это. Нужно быть полезным, делать хоть что-то. Он начал с пола в доме. Тщательно, от угла до угла, выгребал пыль и песок, с особым вниманием к тому, что пряталось под шкафами, под лавками, между досками. Потом взялся за ковры. Он сам выволок их во двор один за другим, хоть руки всё ещё нили. Сел рядом, налил в пиалу воды с мылом, и начал стирать. Аккуратно, круг за кругом, каждый рисунок, каждый узор. Пену он смывал чистой водой, а потом вешал ковры на забор, следя, чтобы не было заломов. — Марат, — сказала хозяйка, выглядывая из окна. — Тебе же нельзя так много! — Я не могу сидеть без дела, — ответил он спокойно. — Я так с ума сойду. Когда ковры сушились, он принялся за окна. Он мыл их долго, тщательно. Очищал стекло до прозрачности, пока не начинал видеть сквозь него не только сад, но и самого себя. Потом был загон. Старый плетень разваливался. Марат взялся строить новый. Сам нарубил жердей, выровнял их, связал, поставил стойки. Работал весь день, потея, сбивая мозоли, сжав зубы, когда отдавало в позвоночник. Но когда загон был готов, и овцы зашли внутрь сами он впервые сел на корточки в тени дерева и позволил себе просто посидеть. Молча. Хозяйка подошла, села рядом и молча протянула пиалу с холодной водой. Однажды утром, когда хозяйка ушла на базар, а во дворе осталось непривычно тихо, Марат заметил у соседей в дальнем закутке привязанного ишака с арбой. Старенький, упрямый, с взлохмаченной гривой, ишак жевал солому и глядел в пустоту с полным равнодушием ко всему, что происходило. Марат подошёл, погладил его по бокам, бросил взгляд на стоящую рядом пустую арбу и вдруг... улыбнулся. Он быстро ослабил узел, поправил вожжи и запрыгнул в арбу, ишак не сразу понял, что происходит, но когда Марат щёлкнул языком и толкнул вожжи, тот послушно потрусил вперёд. Двор раздвинулся, ворота были распахнуты и вот уже Марат выехал на пыльную деревенскую улицу, рассыпая за собой веселый смех. — Эй, ишак-бой! — крикнул кто-то со стороны, и из-за угла вырулила такая же арба, только с двумя мальчишками помладше, которые держались за борта и смеялись до слёз. — Слабо перегнать?! — выкрикнул один из них. Марат не ответил, только прищурился, натянул вожжи, и ишак, как будто сам заразившись азартом, пустился в галоп. Пыль взлетала клубами, арбы подпрыгивали на кочках, дети кричали, кто-то хлопал в ладоши с обочины. К гонке присоединился ещё один соседский мальчишка на тележке, запряжённой в серого ишака с ленивыми глазами. Улицы деревни гудели от смеха и воплей. Старики вылезали на крыльцо, кряхтя, но улыбаясь: — Вот дают... С ума сошли, ишачьи гонки устроили. Марат чувствовал себя живым. Он стоял в арбе, размахивая одной рукой, как настоящий наездник, волосы развевались, солнце било в глаза. И пусть ишак устал через пятнадцать минут, и арба застряла в песке, и его весь засыпало пылью, он смеялся. Когда гонка закончилась, он вернул ишака на место, отряхнулся и, тяжело дыша, вернулся домой. Хозяйка уже ждала у калитки с прищуром и тряпкой в руках. — Ты, значит, у нас теперь гонщик? — Угу, — сказал Марат, вытирая пот со лба. — Чемпион деревни по ишаковым дрифтам. Она начала бить его тряпкой, но Марату было весело. Марат вёл себя как озорной брат, которого в каждой семье немного боятся, но обожают. Особенно когда наступал вечер, и на кухне появлялись первые тараканы о сидел на корточках у стены с пластиковой пиалой в руке. — Тс-с, — шептал он, вытягивая руку, — цель обнаружена… Щёлк и таракан уже метался под перевёрнутой пиалой. — Минус один, — ухмылялся он, — теперь у нас есть оружие массового поражения. В это время во дворе бегали младшие пацаны: сыновья соседей, носились с мячом, визжали и строили какие-то шалманы из одеял. Марат, сдерживая смех, вышел к ним на цыпочках. — Кто готов к испытанию на мужество? — спросил он зловеще, поднимая пиалу и демонстрируя "военнопленного". — Фуууу, Марат акааааа! — завизжал самый младший, бросая мяч и удирая. — А ну стоять! — крикнул он и швырнул таракана в их сторону. Пацаны разбежались, как будто он кинул гранату, хохоча и визжа, кто-то упал в таз с бельём, кто-то застрял в сарайной двери. Марат угорал так, что чуть не поперхнулся от смеха. После этого каждый вечер тараканья охота стала чуть ли не традицией. Даже пацаны начали приносить свои "трофеи" в коробках и подговаривали Марата кидать ими друг в друга. Он делал это не для зла, просто чтобы смеяться. Чтобы ожить. Потому что в этот момент, под гортанный визг и беготню, он снова был не "умирающий взрослый", а обычный живой мальчишка. Марат будто откатился во времени, не назад на годы, а в самую суть детства, дикого, свободного и немного наглого. Он просыпался до рассвета, босиком выбирался через огород и уже через пару минут несся по улице, держа в руках распухший от солнца помидор, ещё теплый от грядки чужого участка. — Ты опять, паразит такой! — кричала бабка Саломат, выскочив из-за забора с веником. Марат, с соком на подбородке, только махал ей рукой и убегал. Он знал каждый лаз в плетнях, каждую дыру в глиняных стенах и старые фундаменты, где легко спрятаться. А вот с собаками было сложнее. Он дразнил их палкой, стоя за пределами цепи, и бросал корки хлеба так, чтобы они зарычали, как безумные. Потом бежал, хохоча, а псы за ним, до самого арыка, где они скользили и летели в воду, а он нет. — Я вам говорил, у него ноги от шайтанов! — сокрушался дехканин с соседнего двора. С пацанами он устраивал настоящие страшилки: в самую темноту забрасывались в заброшенный дом, где ходили слухи о женщине без глаз. — Ты первый! — шептал кто-то. — Сам иди, я уже был! — отмахивался Марат. На самом деле, он был тем, кто первый пугал остальных. Надевал мешок на голову, вылезал из-под пола и орал голосом мертвеца. Пацаны потом неделями боялись спать в темноте, а он под окнами шептал: — Я иду за тобой… А ещё были арбузы. О, арбузы его гордость. Он караулил их в сумерках, когда огни уже не горят, а сторожа задремали. Тихо прокрадывался, выбирал самый спелый, с тугой коркой. Потом раз, надрез, и арбуз в охапку. Нёс, как младенца, на край арыка. Там сидели те же малые. И рвали его руками, сок стекал до локтей. И в этом всем была свобода. Ни лекарств, ни боли. Только пыль на пятках, смех, лето, и настоящая жизнь. Марат сидел на краю канала, где вода лениво тянулась вдоль берега, блестя на солнце как расплавленное зеркало. Он старательно разматывал леску, которую ему кто-то оставил из местных, и пытался вспомнить, как вообще держат удочку. Получалось неуклюже. — Не так, — услышал он голос за спиной. Он обернулся и увидел дедушку в рубашке нараспашку поверх футболки и в старых джинсах, подкатанных до щиколоток. На голове у него была платковая бандана, а лицо смуглое, как и у всех здесь. — Ты как будто кирпич закидываешь, а не наживку, — усмехнулся он. — Дай сюда. — Я пытаюсь, — пробормотал Марат, передавая удочку. Дедушка легко поправил леску, зацепил наживку, и одним движением бросил её плавно, точно и красиво. Так началась их неспешная, теплая дружба. Каждый вечер они сидели у канала, Карим учил его чувствовать поклёвку "вот-вот, как будто сердце замирает", а он пытался уловить этот момент. Иногда они молчали часами, а иногда болтали обо всём. Он рассказывал, как мечтает открыть маленькую кофейню на колёсах, а Марат как всегда хотел быть просто в покое. А потом как-то Карим показал ему свой старенький "Жигули", ржавый, с замотанным скотчем зеркалом. — Он почти не заводится, — признался дедушка. Марат вздохнул, открыл капот и на пару часов погрузился в нутро машины. Руки были по локоть в масле, одежда испачкана, но глаза его блестели. Он нашёл проблему: стартер, да и аккумулятор еле живой. Он кое-как его "реанимировал", подключил напрямую, что-то перекрутил, перебрал свечи. — Пробуй, — сказал он, хлопая капот. Карим сел за руль, повернул ключ и мотор захрипел, а потом ровно заурчал, как старый кот. — Ты шайтан! — Карим выскочил из машины и обнял его, засмеявшись. — Эй, ты точно не автомеханик? — Ну почти, — улыбнулся Марат. С тех пор они стали проводить больше времени вместе. Он ловил рыбу с ним, привозил чай в термосе. Однажды, ближе к закату, они вдвоём сидели на багажнике той самой "Жиги", припаркованной у обрыва. Карим жевал сладкую кукурузу, которую они купили у бабушки на обочине, а Марат лениво смотрел на небо, которое будто стекало в реку. — Ты знаешь, ты теперь почти местный, — сказал Карим, усмехнувшись. — Почти? — Марат посмотрел на него с наигранным возмущением. — Я же уже и рыбу ловлю, и машины чиню. Даже ковры стирал пиалушкой. — Ладно, ладно, — рассмеялся он. — Просто у нас тут ещё есть одна проверка. — Какая ещё? — прищурился он. Карим улыбнулся заговорчески и достал откуда-то из багажника два велосипеда. — Ночной заезд до арыка. С фонариками. Сможешь? — А выбора у меня есть? — он уже улыбался. — Конечно нет. — он уже закручивал педали. Поздним вечером, уставшие, в пыли, с растрепанными волосами и сбившимся дыханием, они сидели у арыка и ели арбуз, который Карим где-то "прихватил" по пути. Марат чувствовал себя не просто живым, он чувствовал себя нужным. Он делал мелкие вещи: самовольно косил траву за домом, носил воду в кувшинах из соседнего колодца, помогал детям Карима делать флюгеры из жестяных банок. А однажды он принёс из базара ткань и сшил занавески, потому что "в доме слишком пусто". Он и сам не сразу это понял. Просто однажды утром, чистя картошку у колодца, осознал: уже неделю не слышал голосов. Никто не звал его ночью. Никто не трогал за волосы, не душил во сне. Никаких видений. Никаких теней за спиной. — А ведь я уже даже не помню, когда в последний раз пил таблетки… — пробормотал он, бросая очередную картофелину в таз с водой. Свежий воздух, труд, общение, смех детей и взрослых, всё это, словно руками, стягивало на нём старую, гнилую кожу, под которой снова билось сердце. В этом доме, среди пыльных дорог, истоптанных ишаков, запаха тандырных лепёшек и хохота на завалинке, его душа впервые за много лет затихла. Не в смысле сломалась. А в смысле успокоилась. Он просыпался рано, ещё до азана, и шёл в огород босиком, с мотыгой в руках. Солнце медленно вставало над холмами, и первые его лучи ложились прямо на плечи. Он пил воду прямо из ведра. Мыл руки в арыке. И улыбался. Без причины. Вечерами он сидел у костра с Каримом, с другими ребятами из аула, рассказывал байки из "городской" жизни, смеялся, плевался шелухой от семечек, спорил о вкусе плова, слушал, как старики играют на дутаре. Шизофрения... Как будто растворилась. Нет. Как будто её никогда и не было. Он стоял у арыка, ноги в тёплой, чуть мутной воде, и наблюдал, как листья с деревьев падают в поток и уносятся куда-то вдаль. В груди было легко. Впервые за всё это время. Даже дыхание стало ровнее, будто не давило больше ничего. Он обернулся, из дома хозяйки вышла её младшая дочь с чашкой чая и свежими лепёшками, улыбнулась и сказала: — Апа сказала, ты самый чистый человек, которого она знала. Марат застыл. Внутри что-то дрогнуло, будто кто-то растопил лёд. Самый чистый. Он, которого называли грязным. Потасканным. Больным. Он, от которого отрекались. Он, которого били, предавали, и которого ни разу по-настоящему не обняли без причины, просто так. Он сел на траву, взял чашку и задумался. Там, в той прежней жизни, каждый считал себя вправе толкнуть, использовать, растоптать. Но здесь он был просто Марат. Без фамилии. Без прошлого. Без истории. И люди принимали его как есть, за дело, за улыбку, за помощь. Не из жалости, а потому что он был рядом. Он начал задумываться больше: а что если... если всё, что ему нужно это не бороться с собой, не ломать себя, не лечить то, что выросло в гнилой почве. А просто уйти. Пересадить себя в новую землю. Там, где не знают, кем он был, и не собираются это выяснять. Там, где смотрят на поступки, а не на старые шрамы. — Может, всё, что мне нужно... — прошептал он, глядя на струи воды в арыке, — это не лечиться. А переехать. Сменить имя. Город. Язык. Людей. Всё. Начать с белого листа. И может, тогда всё встанет на свои места. Но вскоре наступил день, когда ему всё же пришлось вернуться. На следующее утро он сидел на заднем сиденье старенького обшарпанного Дамаса. За окном пыльная дорога сменялась мостами, городскими окраинами, многоэтажками. Возвращение в Ташкент было резким и громким, без пауз между вздохами. Всё слишком быстро: шум, лица, гул автомобилей, языки, запахи. И среди всего этого он. В старой футболке, пахнущий углём, тандыром и землёй. Марат вышел из машины и сразу пошёл в здание. Он зашёл в отделение полиции и сразу, без колебаний, попросил дать показания. Офицер, услышав имя, поднял брови и замер на долю секунды. Узнали. Ещё бы, имя не новое. — Мне нужно дать показания. Моя фамилия Леман. Марат Леман. Марат сидел на полу перед телевизором. В комнате пахло пылью, чаем, который остыл ещё утром, и мятой. Шторы были задернуты, воздух тяжёлый, будто ни одно окно не открывалось уже несколько дней. Он сжимал голову руками, глядя в пол, где отражались слабые отблески уличных фонарей. Раздался резкий удар в дверь. Бум. Он вздрогнул. Бум. Бум. БУМ. — МАРАТ!! — голос.Резкий, злой и хриплый. — ОТКРОЙ ЭТУ СРАНУЮ ДВЕРЬ! Он вжался в стену, замер. Сердце застучало в ушах. — Я СКОЛЬКО РАЗ ТЕБЕ ГОВОРИЛ?! — голос срывался. — Ты опять закрылся! БУМ. Звук металла по дереву. Молоток. Тяжёлый. Он бил в дверь с таким остервенением, будто хотел не просто попасть внутрь, а стереть всё, что разделяло их. — Это моя квартира, понял? — почти ревел Вадим. — Моё место! А ты опять прячешься, как щенок! Ты же знал, что я вернусь! Дверь затрещала, дерево хрустнуло. Марат поднялся, медленно. Шагнул назад к кухне, к ножу. Он не знал, что делать. Внутри всё дрожало. Но не от страха. От того, что это происходило снова. БАХ. Замок вылетел с мясом. Дверь распахнулась. Вадим стоял в проёме, запыхавшийся, с глазами, налитыми гневом. В руке молоток. Весь в чёрном. Он прошёл внутрь. — Почему ты опять это сделал? — прошептал он, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в крике. — Зачем ты запираешься от меня? Ты думаешь, если дверь закрыта, то меня нет? Марат молчал. Он не знал, реальность это, или нет. Его пальцы дрожали, он вцепился в край стола одной рукой, второй пытался нащупать за спиной нож. — Не смей закрывать её, — Вадим шагнул ближе. — Сколько раз я тебе это говорил, котёнок? Вадим шагнул к нему медленно, с той самой звериной уверенностью, которая не нуждается в спешке. Его ботинки тяжело стучали по полу. — Смотри на меня, — прохрипел он, остановившись в паре шагов. — Ты думал, я не достану тебя? Ты правда думал, я позволю тебе вычеркнуть меня? Марат стоял у кухонного стола, лицо бледное, вены на шее напряжены. Он не говорил, только дышал, как зверь, прижатый к стене. Его правая рука медленно тянулась назад, за спину, нащупывая нож, что лежал на краю раковины. Пальцы дрожали, как в лихорадке. Пот стекал по лбу. — Ты же хотел свободы, да? — продолжал Вадим, чуть склонив голову. Голос стал мягче, коварнее. — Свободы от меня? Марат наконец схватил рукоятку ножа. Почувствовал металл, холодный, как сама мысль о том, что придётся идти до конца. Он крепче сжал её, но пальцы не слушались. Слишком много страха, слишком много лет вины, слишком много раз, когда он не мог решиться. И в этот момент нож выскользнул. Он упал на пол с глухим, слишком громким звуком. Лезвие скользнуло по плитке. Марат дёрнулся за ним, но Вадим уже сделал шаг вперёд и ногой остановил нож. — Нет-нет, дружок, — прошипел он, наклоняясь. — Не в этот раз. Они стояли почти вплотную. Глаза в глаза. Марат хотел отступить, но некуда было. Он чувствовал запах его одежды, дым, и что-то почти забытое, ту самую близость, которую когда-то принимал за тепло. — Ты не выживешь без меня, — сказал Вадим почти нежно, и провёл пальцем по его лицу. — Марат резко дёрнулся, рывком оттолкнул его и прыгнул к ножу. Схватил. Вадим засмеялся искренне, будто играл в эту сцену уже сотни раз и знал, чем всё закончится. — Ну давай, — сказал он, раскинув руки. — Сделай это. Вадим молниеносно рванулся вперёд. Его пальцы сжались на запястье Марата с такой силой, что тот невольно вскрикнул. Хрустнула кость, поскользнулись пальцы и нож вывернулся из руки, вылетел в сторону, со стуком врезался в металлическую мойку и остался там, звеня от удара, как последняя возможность, которую у него только что отняли. — Ну-ну, котёнок... — выдохнул Вадим, и в этом выдохе было всё: и раздражение, и азарт, и жгучее удовлетворение. — Опять коготки выпускаешь? Марат попытался вырваться, но Вадим уже прижал его к стене всем телом. Глаза в глаза. Запястье ещё в его хватке, а другой рукой он упёрся в грудь Марата, словно знал что тот сейчас начнет вырываться. — Ты всегда такой смешной, когда боишься, — прошептал он, наклоняясь ближе. Его голос стал ниже и мягче, — Всё дрожишь, как будто не знаешь, что я всё равно тебя не отпущу. Никогда. Он провёл пальцем по щеке Марата, ласково, почти нежно. Так мог бы прикасаться влюблённый. Но в этих прикосновениях была тень той самой одержимости, которой Вадим никогда не скрывал. — Ты думал, что нож тебе поможет? — продолжал он с усмешкой. — Думаешь, можешь меня убить? Глупенький. Марат дышал резко. Грудь вздымалась. Его глаза метались между Вадимом, между дверью, между тем ножом в раковине, что теперь казался бесполезной игрушкой. Он чувствовал, как его тело замерло, как мозг не может отдать команду ударить, убежать или закричать. — Отпусти, — прохрипел он наконец. Но Вадим лишь усмехнулся и приблизился ещё ближе, почти касаясь его лба своим. — Разве ты не хочешь, чтобы я остался? Ну признай... хоть раз. Ты скучал. Марат замер. Всё в нём сжалось от ненависти, страха и того самого невыносимого, глупого воспоминания о тепле, которое когда-то было между ними. Вадим вдруг резко потянул Марата за собой, с силой, будто устал от игры и решил перейти к делу. Его пальцы всё ещё сжимали запястье, не давая вырваться. Он толкнул его к коридору прямо в спальню. — Хватит ломаться, — прошипел он. — Ты же знаешь, что всё это бесполезно. Мы всё равно туда пойдем. Марат попытался упереться ногами, развернуться, но он был слабее. Вадим тянул его, как куклу, наполовину обнимая, наполовину волоча. В коридоре они зацепились за порог, и Марат дёрнулся, с силой рванувшись в сторону. Его тело изгибалось, сопротивлялось не из-за страха, уже нет, а из-за ярости, дикого животного инстинкта, чтобы не подчиниться. — Не трогай меня! — закричал он, хрипло. — Нет, котёнок, — рявкнул Вадим. — Не в этот раз. Он попытался удержать равновесие, но Марат забился в его хватке, как раненый зверь. Они оба споткнулись и упали на пол с глухим, тяжёлым звуком. Вадим не успел развернуться, не рассчитал и его локоть соскользнул, а голова Марата с размаху ударилась об пол. Глухой удар. Марат замер. — …Марат? — голос Вадима дрогнул. Он резко поднялся на локти, заглянул в его лицо. Марат не отвечал. Глаза были прикрыты. Голова безвольно лежала на боку, как у тряпичной куклы. Губы слегка приоткрыты, дыхание едва слышное, но было. — Чёрт… — Вадим сел рядом, всё ещё не веря. — Чёрт-чёрт-чёрт… — он тряс его за плечо. — Эй… Котёнок? Очнись… Это… это не было специально… Он склонился ближе, положил ладонь на грудь... сердце билось. Но лицо Марата оставалось неподвижным. А дом снова наполнился тишиной. Долгой. Пугающей. Только часы на стене продолжали отсчитывать секунды. И с каждым щелчком Вадим начинал понимать: он перешёл какую-то черту, откуда возврата больше нет. Вадим действовал на автомате, как будто его тело двигалось само, отдельно от сознания. Паника накрыла его внезапно. Он поднял безвольное тело Марата с пола, обхватил его под мышки, пытаясь не смотреть в лицо. — Ну давай, котёнок. Всё же в порядке… — шептал он себе под нос, как мантру, будто сам мог переубедить реальность. Марат не шевелился. Руки безвольно болтались, голова запрокинута. Тело казалось ужасающе лёгким. С грохотом он втащил его в ванную, небрежно скинул с себя куртку и включил кран на максимум, холодная вода с шумом ударила в эмалированную ванну, брызги разлетелись во все стороны. — Очнись. Просто… очнись, — Вадим опустил Марата в ванну, прямо в одежде, под поток воды. Подставил лицо под кран, надеясь на реакцию, на кашель, дёргание, хрип, хоть что-то. — Ты же ненавидел холод… — он провёл рукой по его лбу, по мокрым волосам, как в те редкие минуты, когда Марат позволял ему быть ближе. — Давай, котёнок, возвращайся… я всё верну, слышишь? Вода стекала по его шее, по щекам, смешиваясь с каплями, похожими на слёзы. Пол становился скользким. Марат лежал в воде, черты лица застывшие. — Блядь… — выдохнул Вадим и схватил его за лицо обеими руками. — Ну прошу тебя… я же… я же не хотел… Он тряс его. Потом ударил по щеке. Сначала мягко. Потом сильнее. Никакой реакции. Холодная вода продолжала литься. Ванна наполнялась. Марат всё так же молчал. И тогда Вадим, весь мокрый, дрожащий, опустился на колени рядом с ванной. Его ладони всё ещё касались плеч Марата. Он не отпускал. Он резко встал, тяжело дыша, грудная клетка ходила ходуном. Лицо перекосило от ярости. Он наклонился к ванне, схватил его за мокрую футболку и встряхнул. — Ты этого хотел, да? Чтобы я сорвался?! ЧТОБЫ Я ОСТАЛСЯ С ОДНИМ ЭТИМ СРАНЫМ ТЕЛОМ?! Марат не шевелился. Его лицо оставалось всё таким же спокойным и именно это бесконечное молчание взорвало что-то в Вадиме. — Скажи хоть что-нибудь!! — заорал он, и в следующее мгновение — ударил Марата головой о край ванны. Глухой стук. Брызги. — НЕНАВИЖУ тебя! — снова головой о ванну. — Ты всё сломал! Ты всегда всё ломаешь! — удар. — Ты даже умереть нормально не можешь! — удар. Лоб рассёкся. Тонкая струйка крови потекла по лицу, смешалась с водой. Его начало трясти. Тело дрожало, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он снова опустился на колени, прижался лбом к холодному бортику ванны. — Вернись… пожалуйста, — выдохнул он, уже почти беззвучно. — Вернись… хоть на секунду. Хоть просто скажи моё имя... Вадим медленно поднялся, тяжело дыша, лицо в крови, волосы прилипли к лбу. Его ладони дрожали. Он смотрел на бездвижного Марата, лежащего в воде, как утопленный котёнок, и что-то внутри него окончательно надломилось. — Нет, ты не сбежишь. Не так. Не от меня. — Он сквозь стиснутые зубы почти прошипел это, и с хрипом опустился, обхватил Марата под плечи. — Ты мой, сучонок. Он с трудом поднял его, еле удерживая мокрое тело. Шатаясь, почти спотыкаясь о пороги, Вадим потащил его в кухню. Босые ступни Марата скребли по полу, за ними тянулась тонкая дорожка воды. — Мы с тобой всё исправим… Мы просто… Мы ведь снова сможем, правда? — Он говорил почти ласково, но в этой ласке было что-то исступлённое и жутко дикое. На кухне он повалил его прямо на пол. Тело Марата снова безвольно упало, ударившись о пол. Вадим встал над ним, склонился, вцепился в его плечи и снова начал трясти: — Очнись! Очнись, слышишь?! — крик. Безумие в голосе. — Хватит притворяться, что тебя нет! И вдруг он начал бить его затылком об пол. Резко, с хрипом, с такой злостью, будто хотел вбить его обратно в реальность силой. — ОТКРОЙ ГЛАЗА! — рявкнул он, голос уже надрывался. — Ты не можешь вот так взять и исчезнуть! Я тебе не позволю! Кровь со лба Марата капала на пол, смешивалась с водой, с мокрой тканью одежды. Марат не реагировал. Лежал. С закрытыми глазами. Дыхание всё ещё было редкое, но было. И тогда Вадим обмяк. Вся ярость будто вылилась в пол и исчезла. Он упал на колени рядом, вытер лицо грязным рукавом и прошептал: — Прости… я… я просто не знал, что делать… Он встал шатко, пошёл к плите, включил её. Задрожал, пока ставил чайник. Всё делал медленно, как во сне. Достал кружку. Нашёл пакетик дешёвого чая. Трясущимися руками открыл сахарницу, насыпал две ложки. Когда чай был готов, он вернулся к Марату, опустился на пол, поднёс кружку к его губам. — Пей… ну же, — прошептал он, аккуратно поднимая голову Марата и прижимая к ней край кружки. — Пожалуйста, пей… Я… Я сварил тебе чай. Ты ведь всегда говорил, что с чаем лучше… Губы Марата остались неподвижными. Вадим сидел на холодном полу, прижимая к нему горячую кружку. Марат не просыпался. Вадим сидел на полу, глядя в пустоту, пока чай в кружке не начал остывать. Но потом… едва уловимо, Марат вздрогнул. Лёгкое, почти незаметное подёргивание плеча. Вадим замер. Его глаза мгновенно ожили, лицо напряглось. Он поставил кружку на пол и медленно потянулся к нему, всматриваясь. — Марат? — хрипло, почти шёпотом. Ответа не было. Но тело Марата дышало чуть резче. — Ты… слышишь меня? — Вадим подался вперёд, дрожащими руками обхватил его за плечи. — Скажи хоть что-нибудь… Но тот по-прежнему молчал. Вадим начал поднимать его, тяжело, неуклюже. Он прижал его к себе, крепко, почти нежно и поволок обратно в спальню, по тёмному коридору, где на полу всё ещё лежал мокрый след крови. Когда они добрались, Вадим опустил его на кровать, тяжело дыша. Хотел снова что-то прошептать, склониться ближе, как раньше. Но вдруг Марат едва слышно застонал. Пальцы его сжали ткань одеяла. Тело чуть дёрнулось. Он повернул голову в сторону, сморщившись от боли и медленно перевернулся на живот, пытаясь уползти. Он оттолкнулся локтями, ползком, всё его тело горело от прикосновений. — Марат… — Вадим застыл. Но тот уже закрыл голову руками, прижавшись лбом к постели, пряча лицо. Его спина дрожала. Он дышал прерывисто, будто задыхался от страха. И тут Вадим шагнул вперёд, резко схватил его за волосы. Марат дёрнулся, сдавленно замычал. Он задыхался. Марат с усилием оттолкнулся локтем, ногой, всем телом, отползая по кровати от Вадима. Простыня сбивалась под ним, мешала, путалась в ногах, но он продолжал двигаться. — Не трогай… — сорвалось с губ, еле слышно. — Не надо… Но Вадим не отступал. Он шел за ним, медленно, с ужасающей нежностью. Он заползал за ним по кровати, наклоняясь всё ближе. — Ш-ш-ш… Котёнок… — прошептал он, сдвигая простыню. — Зачем ты бежишь от меня? Марат дёрнулся сильнее, но Вадим уже обвил его сзади рукой, другой скользнул по плечу, легко, почти ласково, и притянул к себе. — Не уходи, — шептал он прямо в ухо, дыхание горячее, липкое. — Я так скучал по тебе… по голосу… по твоему запаху… Марат сжал челюсть, зажмурился, но не мог вырваться. Вадим поцеловал его в затылок. Один раз. Медленно. Почти благоговейно. — Всё хорошо… Я с тобой… Мы снова вместе, — продолжал он, уткнувшись носом в мокрые волосы Марата. — Всё будет как раньше. Я тебя не отпущу. Никогда. Марат дрожал. Его пальцы вцепились в простыню, лицо спрятано в подушке, и внутри всё кричало. Но снаружи он молчал. Только дыхание Вадима за спиной. Только поцелуи липкие, как клей, которым тот снова пытался приклеить его к себе. Он резко дёрнулся, толкнув Вадима обеими руками. Рывок вышел слабым, неловким, он был ещё мокрый, тело подкашивалось. — Отпусти меня! — срывающимся голосом прохрипел он. Вадим не пошатнулся. Он даже не отпрянул. Он поймал его запястья легко и уверенно, как будто ожидал этого. Его хватка была крепкой. — Тсс, — прошептал он, глядя ему в глаза с пугающим спокойствием. — Не надо так… Зачем ты снова дерёшься? Он завёл руки Марата за спину, сцепил запястья в одной руке и резко прижал его вниз, к кровати. Марат выгнулся, напрягся, пытался вывернуться, но не мог. Его сердце стучало в горле, дыхание стало рваным. — Хочешь убежать? — шептал Вадим, склонившись к его щеке. — Не выйдет. Ты же знаешь. Я тебя чувствую даже когда ты спишь. Он целовал его висок, мягко, как будто утешал и в этом было что-то извращённо заботливое, как будто он верил, что делает всё ради любви. — Ты мой, котёнок. И всегда был. Даже когда притворялся, что ненавидишь. Марат стискивал зубы, чтобы не закричать. Но запястья горели, грудь сдавило, и страх начал расползаться по телу, как яд. Рука Вадима крепко держала запястья Марата за спиной, сцепив их, как наручники. Его дыхание стало тише, сосредоточеннее. Вторая рука скользнула вдоль шеи Марата. — Тише, — шептал Вадим, облизав губы, уткнувшись носом в его волосы. — Не дергайся. Я же не хочу тебе зла… я просто… я просто хочу тебя рядом… Пальцы сомкнулись на его горле мягко, но ощутимо. Он не душил, пока что, но дал понять что он может. И вдруг удар. Резкий, инстинктивный. Марат изогнулся всем телом, рванул плечи вверх и ударил его затылком прямо в челюсть. Вадим вскрикнул, отшатнулся, лицо скривилось от боли. Он тут же отпустил шею, но не запястья. — Сука… — прошипел он, пошатнувшись. Его губа порвалась, кровь побежала в рот. — Ты… Он застыл на секунду, глаза затуманились от бешенства. Весь его мягкий, фальшиво заботливый образ слетел в одну секунду. — Ты меня ударил?! — заорал он, и в голосе не было уже ничего, кроме злости. Он резко дёрнул его вверх, одной рукой всё ещё удерживая запястья. Его вторая рука с силой сжалась на шее Марата, теперь уже по-настоящему, без ласки. — Вот как ты платишь мне?! — рявкнул он, наваливаясь всем телом. — Я тебя тащил из воды, поил, умолял вернуться… А ты?! — он тряс его. — Ты животное! Ты неблагодарный ублюдок! Марат задыхался. Воздуха становилось меньше. Он пытался вырваться, извивался, но Вадим был сильнее. Он держал его с такой ненавистной любовью, как держат не человека, а собственность. — Ты мой, Марат… Хоть живой… хоть мертвый… Но ты — мой. Вадим стащил его с кровати и потянул по коридору, с яростью, не разбирая ни шагов, ни слов. Кухонный свет резал глаза, всё вокруг дрожало, как в горячке. Марат спотыкался, ноги подкашивались, но он продолжал сопротивляться из последних сил, из боли, из инстинкта. И тогда он ударил. Резко, вслепую. Нога попала в колено Вадима, с хрустом, с коротким криком. Тот пошатнулся, выругался и, не раздумывая, схватил первое, что попалось под руку. Глухой удар. Марат вскрикнул не громко, но хрипло. Он схватился за руку, которая тут же начала неровно дрожать, пальцы не слушались, будто окаменели. Мир пошёл волнами. Вадим тяжело дышал, будто сам испугался. Но остановиться уже не мог. Он вбросил молоток в сторону, подошёл вплотную и… вновь вцепился в его шею. — Ты всегда был таким упрямым… — прошептал он. — Даже если умирал от этого… Он толкнул его назад, Марат ударился головой о дверной косяк и в этот момент всё оборвалось. Что-то пошло не так. Марат дёрнулся, резко, судорожно. Глаза его распахнулись. Лёгкий, едва слышный всхлип вырвался из груди, не крик, не стон, а… какой-то надлом. Он судорожно попытался вдохнуть и не смог. Горло сжалось, как будто в нём больше не осталось места для воздуха. Резкая боль, как вспышка, разрезала тело где-то в глубине, как будто треснул сам позвоночник. Рука его снова дёрнулась, слишком странно, пальцы растопырились, затряслись. — …Марат? — выдохнул Вадим, отступая на шаг. Но тот не ответил. Только глаза широко раскрытые смотрели куда-то сквозь него. Марат сползал вниз по дверному косяку. Его глаза всё ещё были открыты, но взгляд становился стеклянным. Губы дрожали, приоткрытые, он пытался вдохнуть, но воздух не шёл. Только хрип, глухой, жалкий, будто что-то в нём сломалось глубже, чем просто тело. Цвет уходил с лица, сначала с губ, потом с щёк. Кожа стала бледной, с синеватым оттенком, как у человека, на которого накинули ледяное покрывало. Он больше не боролся. Вадим замер всего на миг. Он видел, что происходит, но разум отказывался это принять. — Нет-нет-нет… нет, — выдохнул он, подбегая, подхватывая его. — Опять? Он подхватил его, как мог, неловко, с трясущимися руками, таща через коридор. Он почти дотащил его до ванной, плечо Марата безвольно ударилось о дверной косяк. Но в этот момент Марат шевельнулся. Едва. Пальцы судорожно вцепились в косяк, как будто всё тело собралось в последнем движении, в последнем импульсе, в последней попытке остаться. Он не мог говорить. Он даже не смотрел. Но рука, эта дрожащая, холодная рука вцепилась в дерево. Как будто в ней было всё, чего больше не осталось в голосе. А потом обмякла. Пальцы разжались. Марат осел, беззвучно уронив руку. Глаза закрылись. А Вадим остался стоять на пороге, с телом в руках и паникой в груди, не зная, что теперь делать. Ванная была залита холодным светом лампы. Плитка блестела от воды и крови. Вадим стоял над Маратом, тяжело дыша, весь дрожал. Его движения стали механическими. Как будто он выключил эмоции, как будто внутри него что-то отключилось, и теперь им двигала только нужда сделать что-то. Любое «что-то», лишь бы не остаться наедине с тем, что только что произошло. Он набрал воду. Смывал пятна с пола, с себя, с кожи Марата. Он молчал, даже не шептал, как раньше. Не прикасался к нему как к живому, только укладывал, аккуратно, как будто Марат просто спал. Как будто проснётся потом, на утро, с мокрыми волосами и злыми словами. Вадим натянул ему пакет на голову. Он не мог больше смотреть в глаза, даже закрытые. Он отнес его к двери. Открыл. Машина стояла рядом с домом. Он толкнул заднюю дверь, распахнул её, и бросил тело на заднее сиденье, как будто это уже не человек, а труп. Простыня под ним скомкалась. Он обошёл машину, сел за руль. Мотор загудел. Он поехал. Дорога вела за город. Фары выхватывали обочины, редкие кусты, щербатый асфальт. В салоне стояла гробовая тишина, только рёв двигателя да приглушённый хруст шин по гравию. Вадим не говорил ни слова. Он не смотрел в зеркало заднего вида. Он просто ехал. Наконец, где-то между холмами, на безымянной просёлочной полосе, он свернул. Машина встала. Фары потухли. Он открыл заднюю дверь. Тело Марата безвольно соскользнуло вниз. Он не подхватывал, не поддерживал. Просто потащил, как ношу. До середины поля. До того места, где не было ни деревьев, ни троп. Он не сказал слов на прощания. Не наклонился. Не задержал взгляд. Просто отпустил. Бросил. Как будто хотел забыть это прямо здесь, в грязной траве, в сыром воздухе, в липкой ночи. Пакет он забрал с собой. Машинально. Как последнюю деталь, которую нельзя оставить. Он шёл обратно к машине, не оглядываясь, и только ветер шевелил одежду на теле, оставленном в темноте. Допросы были долгими. Марату пришлось выложить всё: как жил с Вадимом, как исчез, как очнулся в поле с переломанной шеей. Он рассказал всё, что помнил, всё, что ощущал. Его рассказы были обрывками, как лоскутное одеяло из боли, страха и безысходности. Но в каждом слове звучала правда. На автомойке в ту ночь было безлюдно. Почти три часа ночи. Вадим стоял с губкой в руке, мыл салон, кузов, стекла. Отмывал то, что прилипло. После того как он отмыл машину и вернулся домой, Вадим долго стоял у двери, не в силах войти. Ключ дрожал в руке, пальцы подрагивали. Внутри было слишком тихо. Слишком пусто. В каждой стене, в каждом предмете жило его имя. Марат. И это сводило с ума. Он вошёл. И сразу понял, что не сможет здесь остаться. Одежда Марата на стуле. Кружка в раковине. Запах, который ещё держался в воздухе... слабый, но настоящий, будто Марат только что вышел в соседнюю комнату. Вадим стоял посреди квартиры, глядя в темноту, и в груди у него начало подниматься тошнотворное, липкое чувство страха. Не перед полицией. Не перед улицами. Перед собой. Перед тем, что он сделал. Через полчаса он уже бросал в сумку какие-то вещи наспех: сменное белье, бутылку виски, пачку сигарет, старую куртку. Всё бездумно. Почти в панике. Он знал, куда поедет, в ту квартиру на окраине, что когда-то снимал временно, когда уезжал от Марата после ссоры. Там не было ни фотографий, ни запахов, ни прошлого. Только голые стены и полумрак. Он затаился там. Несколько дней не выходил. Не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Телефон часто выключал вовсе. С утра он просто лежал на диване, в чужом пледе, глядя в потолок, пока не начинало темнеть. Потом шёл к раковине, плескал себе виски, сначала пару глотков. Потом из горла. Он начал пить постоянно, не потому что хотел забыться, а потому что не мог не пить. Только под хмелью дыхание становилось ровнее. Только пьяный он мог не слышать, как в тишине звенит имя, от которого не сбежать. Он почти не ел. Не брился. Иногда просто сидел в кресле, глядя в чёрный экран телевизора, будто в зеркало, которое не отражало ничего. Он стал шептать сам с собой. Мягко, бессвязно. Иногда повторял: — Он сам… Он всё время убегал… Он сам… Но даже в этом шёпоте звучал страх. Потому что чем дольше длилось молчание за окном, тем громче становилось то, что гнило внутри него. А ночью он слышал шаги. Или думал, что слышал. Будто кто-то всё-таки нашёл его. Будто он вернулся. Его задержали, а спустя неделю состоялось первое судебное заседание. Зал был полон. Вадим сидел за решеткой. Он не улыбался. Он был напряжён, взгляд бегал по лицам. Марат вошёл тихо, сел в отведённое ему место. В зале стало тише. Никто не ожидал, что он выживет. Он сидел спокойно. Уже привык к судам. Их в его жизни было слишком много. В ту ночь, когда всё должно было, казалось, завершиться в пользу Марата, всё перекосилось, словно само правосудие решило сыграть с ним злую шутку. Судебный процесс по делу Вадима шёл уверенно: видеозаписи, медицинская экспертиза, показания врачей, соседи, следы крови, найденный молоток… Присяжные смотрели на Вадима с явным презрением. Но второй процесс, о котором Марат почти забыл, внезапно ударил по нему самому. Старое дело, слишком личное, слишком неясное, слишком неоднозначное. Обвинение в убийстве маленькой сестры, когда-то замятое, всплыло, как грязь со дна. Новые «факты», новые «свидетели». Старые раны разорвались, и следователь, жаждущий карьерного роста, ухватился за дело, как за подарок судьбы. Всё закрутилось стремительно, бумаги, допросы, перекрёстные обвинения. В тёплом, душном зале суда стояла вязкая тишина. Только редкий скрип деревянных стульев и шелест бумаг напоминали, что время идёт. Вадима ввели под конвоем. Он был в аккуратной одежде, но в его взгляде читалась небрежность, с которой он относился к происходящему. Он улыбался знакомой, хищной улыбкой, как будто вся эта драма была спектаклем, в котором он наслаждался каждой репликой. Когда его взгляд зацепил Марата, осунувшегося, бледного, сдержанно одетого, он слегка склонил голову набок, будто прищуриваясь. — Скучал по мне, котёнок? — сказал он полушёпотом, но с такой ясностью, что те, кто сидел рядом, невольно переглянулись. Марат не ответил. Его губы были плотно сжаты, взгляд неподвижен. Но правая кисть медленно сжалась в кулак. — А ты всё такой же холодный. — Вадим подался вперёд, склонив голову. — Неужели всё забыл? Даже как я тебя мыл… В ванной, помнишь? — Замолчи, — выдохнул Марат, даже не глядя на него. — А чего стесняться, Маратик? Мы же с тобой были ближе, чем семья. Я же знал тебя, — голос его стал почти певучим, — знал, как ты дышишь, как ты засыпаешь… как ты дрожишь, когда страшно. Марат поднял глаза. В них была бездна. Глухая, выжженная ярость. Но он молчал. — Ну что ж… — продолжил Вадим с притворным вздохом. — Я просто соскучился. Хотел напомнить… Марат сжал зубы так сильно что скулы напряглись. Из-за бюрократической ошибки или, может быть, умышленного саботажа, их обоих, и Марата, и Вадима поместили в одну камеру следственного изолятора. Старая, тесная, пахнущая железом и плесенью. Два человека, два обожжённых прошлого, две трагедии, замкнутые в четырех стенах. Марат сидел на койке, уткнувшись лбом в колени, он молчал. Его тело снова ломило, кости ныли, особенно шея. Он всё ещё был не до конца здоров. Вадим был на верхней койке, молчал уже несколько часов. Их молчание было наполнено воспоминаниями, болью и чем-то таким, что трудно было выразить словами, то ли отвращением, то ли усталостью, а то и вовсе злостью. — Ну что, котёнок… — хрипло начал Вадим, спуская ноги с верхней койки, — не думал, что всё так закончится? Марат не ответил. Он просто поднял глаза и посмотрел на него. В этом взгляде не было страха. Только смертельная усталость. — Смешно, — сказал он, — еще вчера я был потерпевшим, а сегодня по одну баррикаду с тобой. Вадим пожал плечами и слез с койки. — Может, это и не ошибка, а очень тонкий юмор. Кто знает, котёнок. Тишина затянулась. За стенами камеры хлопали двери, кто-то кричал вдалеке. Лампочка под потолком мигала, словно тоже не выдерживала напряжения. Марат обнял себя за плечи. Он знал, это будет долгий, очень долгий процесс. И самое страшное: он не знал, кто выйдет отсюда живым. — М-м-м… — вытянул Вадим, оглядывая его с головы до ног, прищуренно. — Ты, я смотрю, даже ожил. Кто бы мог подумать. А я уж свечку поставил… Марат ничего не ответил. Он встал у стены, прижавшись лопатками к холодной бетонной кладке. Он даже не смотрел на Вадима, только чуть дернул уголком губ еле заметно, и то от отвращения. — Знаешь, котёнок, я скучал по тебе. Даже эта решётка не мешает мне тебя представлять… таким, как ты был, — прошептал он, глядя в глаза Марату с ленивым, томным интересом. — Таким послушным… таким беззащитным. Жаль, тут у нас не ванная, а то я бы снова… — он не договорил, просто облизнул губы. — Ты такой сладкий, когда злишься, — фыркнул Вадим. — Ты же знаешь, тебе понравилось. Ты сам этого хотел. Помнишь, как ты выгибался подо мной? — продолжал Вадим, — Такая тишина без тебя. Ни стонов, ни мата. Даже чай сам себе завариваю... скукота… Марат медленно повернул голову. Его взгляд был пустым, но в этой пустоте читалась усталость. Он устал от боли, от войн, от бесконечных грязных рук, тянущихся к нему. — Не надорвись, — наконец тихо сказал он. — От скуки. — Ох, это уже похоже на старого тебя, — усмехнулся Вадим, поднимая руки как бы в знак капитуляции. — Не переживай, я сяду надолго. А ты… Ты ведь не уйдёшь, правда? Ты же не оставишь меня тут одного? Марат выпрямился, оттолкнулся от стены и сделал шаг ближе. Плечи расправлены, руки по швам. Он был тоньше, чем прежде, но не слабее. Гораздо, гораздо опаснее. — Конечно нет, — сказал он тихо и медленно. — Я всегда остаюсь... Вадим ухмыльнулся, но глаза его дрогнули. Было в Марате что-то ледяное, бескомпромиссное. Что-то, чего раньше не было. Прежде он страдал, боролся, терпел. Теперь же просто оставлял позади. Хладнокровно. — Знаешь, — добавил Марат, подойдя к двери камеры, и убедившись что никого нет развернулся обратно к Вадиму, — Когда я чувствую, что могу проиграть, — Он сделал шаг ближе, — То устраняю тех, кто может мне в этом помочь. С этими словами он схватил Вадима за голову и ударил ею о железные перила кровати. Тот упал на колени, схватившись за виски. Марат не отпустил, напротив, замахнулся ногой и ударил коленом ему в челюсть. Всё ещё держа его за волосы, он приложил его лицом о металлическое изголовье кровати с такой силой, что у того посыпались искры из глаз. Марат отшвырнул Вадима на середину камеры и встал по бокам. Медленно опустился на колени, как он всегда это делал прежде чем отправить кого-нибудь на тот свет. Всё напряжение последних дней, скрытая злость, усталость и постоянные издёвки Вадима, всё слилось в один короткий, резкий удар в скулу. Тот зажал щеку ладонью, но, несмотря на боль, попытался удержать голос ровным: — Тихо, тихо... Марат, ты с ума сошёл?.. — Вадим стиснул зубы, его голос дрожал, — Ты же не из тех, кто решает всё кулаками, верно? Давай... поговорим спокойно. Но Марат молчал. Глаза его потемнели, дыхание сбилось. Он смотрел на Вадима так, будто видел перед собой не человека, а ядовитую змею, что слишком долго шипела рядом. — Я просто... — Вадим попытался улыбнуться, но получилось криво. — Я проверял, где у тебя границы. Ошибся, окей... Слезь с меня. Марат изогнул бровь в немом вопросе: "Ошибся?". Вадим опустил глаза, на мгновение растеряв весь свой язвительный блеск. — Не так всё просто, как ты думаешь, — пробормотал он. — Я не враг тебе. Просто... у меня своеобразный способ проявления любви. Марат смотрел на него с ненавистью, но где-то внутри неё теплилось другое... Разочарование. А Вадим всё ещё держался за скулу, но не отводил взгляда. Марат стоял на коленях, тяжело дышал, кулаки сжаты, лицо затенено гневом, который уже не сдержать. — Ты ведь не монстр, Марат, — проговорил он негромко, будто умоляя, будто нажимая на спусковой крючок и медленно выполз из под него. Марат поднялся вместе с ним. Но на этот раз Вадим перехитрил его и ударил в нос первым. Не дав опомнится сжал горло и прижал к бетонной стене. — Горлышко я смотрю уже зажило? — усмехнулся Вадим, сжимая шею своей широкой ладонью. Марат начал задыхаться, — Мне стоит напомнить, что при мне тебе нужно прятать свои коготки? Марат был весь уже красный, но по прежнему не отводил взгляд. Его руки сжимала лапищу Вадима, в тщетной попытке отодрать её от себя. Он впился в неё ногтями и Вадим на мгновение оставил хватку. Этого хватило чтобы судорожно вдохнуть воздух и ударить его ногой в пах. Затем очередной удар пришёлся в висок. Вадим снова рухнул на бетонный пол камеры, но Марат не остановился. Он навалился сверху, коленом прижал грудную клетку, и кулаки обрушились на лицо, на голову, на всё, куда он мог попасть. Хруст. Один из ударов пришёлся в челюсть слишком резко, с хищной злостью, и что-то явно треснуло. Вадим захрипел, попытался закрыться руками, но Марат сдёрнул их, как тряпки. — Марат, хватит! — закричал Вадим, но тот не обращал внимания. Он бил так, как будто каждый удар это всё, что осталось от его мира. Лицо Вадима быстро покрылось кровью, он больше не шевелился, только хрипел. Его глаза были приоткрыты, но взгляд блуждал. Он ударил ещё раз и голова Вадима безвольно отшатнулась в сторону. Марат быстро выровнял её и ударил на этот раз в зубы. Потом снова в висок. Он бил до тех пор пока не почувствовал хруст самого черепа. Как под ним лицо человека медленно не превратилось в стейк, отбитый с двух сторон. Когда двери камеры с грохотом распахнулись и внутрь ворвались надзиратели, Марат уже сидел на полу рядом, весь в чужой крови. Его руки дрожали. Он не сопротивлялся. Не убегал. Он просто смотрел в никуда. — Руки за голову! На колени! — кричали охранники, вжимая его лицом в бетон. Но он и так стоял на коленях. Позже ему скажут: «тяжкие телесные», «умышленное», «с показаниями свидетелей». Его осудят. Он всё поймёт. Но в тот момент, в ту страшную, давящую секунду он чувствовал только пустоту. И еле слышный, свистящий хрип рядом, который ещё долго будет звучать у него в ушах. Ночь обрушилась на камеру, как бетонная плита. Лежащие рядом арестанты уже давно дышали ровно и тяжело, кто-то сопел, кто-то переворачивался во сне, и только Марат не мог сомкнуть глаз. Он лежал на спине, уставившись в потолок, серый, в сетке трещин, как старая кожа. Глаза жгло, веки наливались тяжестью, но стоило ему прикрыть их и всё возвращалось. Бар. Дым. Легкий смех Вадима. Его рука на колене. И потом всё перемешивалось: кровь, хрипы, скорая, наручники, приговор, взгляд сокамерников. Марат резко сел, провёл ладонями по лицу. Кожа была влажной, будто покрыта испариной. Он ощущал собственное тело, как чужое. Стиснул пальцы, костяшки побелели. Он хотел забыть. Хотел бы вырвать из себя те ночи, то доверие, ту привычку к чужому присутствию, к словам, что казались тёплыми, к касаниям, на которые тогда не обращал внимания. Он встал, пошёл по камере туда-сюда, как зверь по клетке. Звук босых шагов по бетону глухо отдавался в ушах. Ему хотелось кричать, но не от боли, а от невозможности что-то изменить. Он сел обратно на нары, прислонился к стене. Запрокинул голову, закрыл глаза. На мгновение. И снова руки в крови. Лицо Вадима, залитое красным. Полузакрытые глаза, блуждающий взгляд. Марат вскочил, сжал кулаки, врезал в бетонную стену так, что костяшки тут же покрылись царапинами. Кто-то во сне чертыхнулся, повернулся к стене. Никто не проснулся. Он опустился на корточки, уткнулся лбом в руки. Так сидел долго. Очень долго. Время не шло. Оно стояло. А вместе с ним и вина, и злость, и усталость, и ненависть к себе, особенно к тому, чему он позволил случиться. Этой ночью он не спал. Как и следующей. И той, что будет после. Поначалу это были мелочи. Едва уловимые сбои восприятия, которые Марат списывал на стресс и недосып. Шаги за спиной, когда никого не было. Голос, похожий на отца, будто шепчущий прямо в ухо: «Ты же сам хотел этого. Ты просто не признаёшься». Иногда он резко оборачивался, готовый ударить, но видел каждый раз лишь серую облупившуюся стену. Он пытался не обращать внимания. Умывался холодной водой, щипал себя, прикусывал язык, всё, чтобы убедиться, что он здесь, он в реальности. Но мир будто треснул, как стекло, и из этих трещин постепенно начинало сочиться что-то чужое, липкое и зыбкое. Однажды он проснулся от того, что кто-то гладил его волосы. Медленно, аккуратно, почти ласково. И первое, что он подумал: Вадим. Марат вскочил, резко дёрнулся в сторону, сбивая с себя одеяло, но рядом никого не было. Никто из сокамерников даже не шевелился. Он долго сидел в углу, свернувшись калачиком, глядя в пустой воздух. Пальцы у него дрожали. Он больше не был уверен, где заканчивается реальность. Потом пошли видения. Сначала короткие. Он видел, как тень от столба вытягивается в силуэт человека. Как из зеркальной лужи на полу смотрит лицо — избитое, окровавленное, всё в ссадинах, с разбитой скулами. Лицо Вадима. А потом оно начинало говорить. Молча, губами. «Ты скучаешь, Марат. Признай это». Он перестал есть. Прятал хлеб под подушку, потому что был уверен, что его травят. От воды у него тошнило. Он слышал, как она шепчет, когда капает из крана: Кап... кап... убей себя... кап... ты ничто... Сокамерники начали его сторониться. Кто-то пытался говорить с ним, но Марат смотрел в пустоту и отвечал кому-то, кто стоял за спиной. Но сзади никого не было. Однажды, в час ночи, он сидел посреди камеры и разговаривал с пустым стулом. Разговаривал ласково. Говорил, как раньше, когда всё было «нормально». Как в том баре. Даже смеялся тихо, подрагивая. — Ты опять прикасаешься, — шептал он, поднимая руку в воздух. — Я же просил… не делай это, когда другие смотрят… Охранник, заглянувший в глазок, вызвал санчасть. Когда его уводили, он не сопротивлялся. Просто повторял: — Я не один. Я не один. Он же здесь. Он всегда здесь. Потом была камера наблюдения, мягкие стены. И доктор с лицом, который поначалу тоже казался Вадимом. Марат закричал и забился в угол. Шизофрения начала раскрываться, как рана. Без остановки и уже без обратного пути назад.