Вторая первая любовь

      Часовая поездка в автобусе, за которую Чонгук обычно успевал обдумать едва ли не все аспекты своей жизни, в этот раз отчего-то не спасла. По жизни он трусом, в общем-то, не был, но вот сейчас слегка паниковал, размышляя о том, что ждало его впереди.       Новость о его чувствах что-то для Тэхёна поменяет?       Хотя на один вопрос ответ получен уже сейчас: Кима совершенно не напрягает влюблённость в него со стороны парня — выходит, для Чонгука ещё не всё потеряно? Если бы мужчина был натуральным натуралом, то как минимум посоветовал бы ему избавиться от чувства, на которое никогда не сможет ответить, как максимум — брезгливо скривил бы губы и, опять же, посоветовал бы избавиться от этих чувств. Но и радоваться Гук не спешил, ведь со стороны Кима не последовало никаких ответных признаний, всё, что между ними сейчас есть — это повисшая в воздухе неопределённость.       Уткнувшись лбом в прохладное стекло окна, Чонгук задумчиво уставился в никуда. Должен ли он поделиться с Хохёном историей своей неразделённой любви? Не то что бы его это напрягало, просто это казалось настолько щепетильной темой, что лишний раз мусолить ту не хотелось даже с лучшим другом. Чонгуку бы сперва не мешало самому разобраться с тем, что в его жизни происходит, а уж потом думать, делиться этим с кем-то или так и оставить для себя одного.       Отчего-то именно сегодня на душе у парня скребли кошки. Обычно, возвращаясь домой — туда, где всё спокойно и привычно, — он чувствовал, что со всем сможет справиться, что всё в итоге устаканится и, если не вернётся на круги своя, то хотя бы впишется в привычную картину мира. Сейчас не было даже этого, а когда его окружили соседские ребятишки уже на подходе к дому, и без того мрачное настроение усугубилось ещё больше после слов:       — Чонгук-хён, тебя там какой-то мужик искал, — запыхавшись, сообщил Сону — старший сын соседей сверху.       С тех пор, как Кимы перебрались в город, их квартира пустовала совсем недолго; вот только Чонгук рано обрадовался, потому что место Тэхёна теперь занял Сону — такая же батарейка энерджайзер с пружиной в заднице, которая периодически доводила парня до белого каления: совершенно невозможный пацан.       — Что ещё за мужик?       Сегодня была долгожданная пятница, сулившая целых два дня выходных, которые Гук собирался провести в компании мороженого и сериалов от «Netflix», отбросив все тревожные мысли до понедельника, но уж никак не в компании «какого-то мужика».       — Здоровый такой, представительный, — присоединился к докладу Хёнджэ — младший брат Сону. — На такой крутой чёрной тачке приехал.       — Это внедорожник, придурок, — деловито козырнул знаниями подросток. — Он уже с час возле нашего подъезда ошивается, про тебя спрашивал.       Потрепав ребят по головам, Чонгук кивнул, и те умчались в сторону центральной площади, но парень продолжать дорогу не спешил. Такой расклад ему совершенно не нравился. Что ещё за новости? У него нет никаких представительных знакомых на крутых внедорожниках — и он уж точно не ждал и не звал никого в гости. Была вероятность, что мальчишки просто ошиблись, и ищут вовсе не Чонгука, но почему-то в эту теорию слабо верилось. Может, позвонить Хвану? А то вдруг это нанятый кем-то киллер, который закопает Чона где-нибудь в лесу, и даже призрак его мамы не будет знать, где искать сына?       Набрав другу смс-ку, в которой коротко изложил всю суть происходящего, Гук всё же уверенно направился в сторону своего дома.       Честно говоря, первым делом Чонгук подумал на Тэхёна, потому что это вполне в его духе — по крайней мере, раньше тот любил откалывать номера, — но, во-первых, у парня не вязалось с ним слово «мужик», а во-вторых, приезжать тому сюда было незачем: даже если бы Ким вдруг хотел поговорить, то мог бы просто позвонить. Неужели это из-за того, что случилось сегодня днём? В общем, чем ближе к дому он подходил, тем сильнее нервничал, а Чонгук терпеть не мог чувствовать себя слабаком, так что подспудно ещё и злился на визитёра.       «Крутую тачку» он увидел ещё издали — как только повернул за угол соседнего дома, — и та внушала откровенный страх. Не было среди его знакомых людей с такими машинами, у него и знакомых-то было не так уж много; бесцеремонно мог припереться только Хохён, но единственный транспорт, который тот может себе позволить — это велосипед, и то под большим вопросом.       Решительно сократив расстояние до внедорожника, Чонгук перевёл взгляд в сторону подъезда, пряча за недовольством растерянность, но, наткнувшись на холодный взгляд карих глаз, почувствовал, как его перемкнуло. Мозг просто отказывался как-то обрабатывать полученную через зрение информацию, хотя куда от неё было деться? Если бы перед Чонгуком сейчас оказалось зеркало, то лицо неожиданного и нежданного гостя было бы именно тем, что он увидел бы в отражении через пару десятков лет.       Какого хрена?       Мужчина узнал его сразу, хотя тоже видел впервые в жизни, но подходить не спешил, и за это ему огромный респект и уважуха, иначе ничего, кроме хука с правой тот от Чонгука не добился бы. Чон много раз мысленно представлял себе встречу со своим биологическим отцом, но реальность оказалась далека от ожиданий. Он понимал, что, скорее всего, будет непомерно зол, но больше всего сейчас перевешивала обида за мать, и только нежелание выглядеть слабым в знакомых глазах напротив сдерживало ядовитые слёзы.       Несколько раз глубоко вздохнув для собственного успокоения, он шагнул в неизвестность: чем быстрее узнает, что тому надо, тем скорее от него отстанут и исчезнут из жизни.       — Здравствуй, Чонгук, — ударил по слуху хрипловатый баритон.       «Не сын», — царапнуло где-то в мозгу, но так даже лучше.       — Зачем? — далёким от дружелюбия тоном поинтересовался.       Что конкретно имел в виду, Гук и сам не знал: зачем тот бросил его беременную маму, зачем искал его или зачем припёрся, — а может, всё вместе.       — Я приехал бы раньше, но, к сожалению, даже не подозревал о твоём существовании, а после не знал, где тебя искать, — огорошил... отец.       — Да что ты за незнайка такой? — с намёком на упрёк. — В любом случае, я вижу, что твоё незнание не особенно мешало тебе жить — вон, на какой машине приехал, да и выглядишь в меру упитанным и довольным жизнью.       На самом деле телосложение у него было достаточно спортивное и подтянутое, без всех этих пивных животов, обвисших щёк и вторых подбородков. Не было даже залысины на голове — вместо неё солнце играло лучами в густых каштановых прядях, которые мужчина то и дело поправлял пальцами. Светлая рубашка заправлена в тёмно-синие брюки, а в чёрных лакированных туфлях можно было увидеть своё отражение. Дорогие часы на запястье и явно недешёвые солнечные очки ещё больше подчёркивали его статус и положение, а Чонгук всё никак не мог взять в толк, зачем он ему.       Такие толстосумы обычно думают только о себе.       — Что ты хочешь от меня услышать? — как-то слишком уж тяжело вздохнул. — И вообще, не лучше ли нам поговорить в другом месте?       Бегло осмотревшись, Чонгуку пришлось нехотя признать чужую правоту: любопытные соседи уже повысовывались наполовину из окон — того и гляди вывалятся наружу. Выдохнув сквозь плотно стиснутые зубы, он кивнул в сторону подъезда и без особого энтузиазма шагнул вперёд. Пускать отца в квартиру ему не очень-то хотелось, но выбора не было: разговаривать на лестничной клетке не лучше, чем на улице.       Квартира моментально сжалась в размерах, как только этот человек переступил её порог, словно заняв всё свободное пространство, которого и так было не сказать что бы много. Памятуя о скудных воспоминаниях маминых наставлений, Чонгук из вежливости предложил чай, но это был предлог, чтобы в первую очередь чем-то занять собственные руки.       Проклятье, ему надо было послушать Хвана и остаться сегодня у него...       Ещё никогда прежде нехитрый процесс приготовления чая не давался ему с таким трудом — в основном потому, что дрожавшие от непонятной обиды и злости пальцы роняли всё на свете, начиная с чайных ложек и заканчивая самообладанием. Чонгуку рано пришлось повзрослеть и научиться заботиться о себе самостоятельно, и с этим он справлялся прекрасно, а вот прятать свои эмоции по-прежнему получалось из рук вон плохо: не зря же даже Тэхён сегодня смотрел на него, как удав на кролика.       Мысли о Киме-младшем ненадолго сбили градус напряжения, но неожиданно нервное ёрзание на стуле за спиной быстро вернуло в реальность.       — У тебя наверняка много вопросов, — снова этот глубокий и как будто понимающий голос. — И я обещаю, что отвечу на...       — Я не собираюсь устраивать тебе допрос, — без намёка на какое-либо уважение перебил Чон, устало наблюдая за тем, как со дна прозрачного чайника поднимаются пузыри. — Я просто пытаюсь быть вежливым с человеком, который отсутствовал в моей жизни... да всю мою жизнь, собственно. Ты не знаешь меня, а я не знаю тебя и, если честно, не хочу в этом порядке что-либо менять.       Чонгука не смущало это дерзкое обращение на «ты» к, по сути, абсолютному незнакомцу. Он не чувствовал за это вины перед собой или угрызений совести перед матерью, которая старалась привить ему благодарность по отношению к отцу — за своё появление на свет и бла-бла-бла, — хотя лично Гук бы на её месте этого мудака ненавидел. И он почти на сто процентов уверен, что, будь мать сейчас здесь, он бы выхватил подзатыльник, от которого увидел бы звёзды даже белым днём. Эта картинка настолько ярко вспыхнула в голове, что по губам расползлась весёлая усмешка, но Чонгук постарался уберечь её от внимательных глаз нежеланного гостя.       Казалось, что этот несгибаемый человек — а именно такое впечатление производил Кан Сынмин — растерял весь свой пыл и теперь пытался перестроить тактику общения в своей голове. Чонгук ему не мешал, чересчур старательно перемешивая сахар на дне маминой любимой белой кружки, потому что никакими пряниками в эти сети лживого отцовского беспокойства за судьбу сына Чона не завлечь. Хотя он честно пытался прикрыть глаза на все составляющие и попробовать думать о нём, как об отце — хотя бы в память о маме, — но, увы и ах, перед парнем по-прежнему сидел незнакомец.       — Я хочу, чтобы ты переехал в мой дом и жил со мной. — Это было сказано настолько неожиданно, что Чонгук поперхнулся чаем и закашлялся; язык вместе с горлом полыхнули, когда кипяток устремился в желудок и частично в лёгкие, но мужчина этого как будто не заметил. — Тебе даже необязательно собирать какие-либо вещи, мы можем завтра же купить всё, что ты захочешь. Но если здесь есть что-то, что представляет для тебя эмоциональную привязанность, то можешь взять это с собой.       «Эмоциональную привязанность»? Надо же, как мило...       Чонгук с громким стуком опустил кружку на поверхность стола, отчего в ней протестующе звякнула ложка.       — Так-так, стоп, вот здесь притормози, ковбой, — возмущённо нахмурился. — Какой ещё переезд? Что значит «жил со мной»? А меня не спросишь, чего я хочу? А вообще-то нет, молчи, ибо наши желания по-любому никогда не сойдутся во мнениях, так что допивай свой чай, и до свидания. Прошло то время, когда ты был мне нужен, ясно? Теперь я большой мальчик: сам завязываю шнурки, и вообще.       Только сейчас Чонгук начал понимать, что значило это его странное поведение. То, что он поначалу принял за неуверенность, на самом деле оказалось тщетной попыткой держать в руках свой мерзкий диктаторский характер. Потому теперь наружу начала выползать его истинная суть, которую даже слегка перекосило не то от недовольства, не то от уязвлённого самолюбия. Честное слово, до этого момента Чон понятия не имел, что люди имели в виду, когда сравнивали выражение лица с грозовой тучей.       — Это был не вопрос или предложение, — сказал как отрезал. — Ты мой сын, и будешь жить в моём доме вместе со мной и моей семьёй.       Брови парня медленно поползли на лоб, когда до него дошёл смысл.       — У тебя есть семья? — Кивок. — Жена? — Кивок. — Дети? — Снова кивок, и Чонгук просто взрывается: — Так у тебя и так полный комплект, на кой чёрт тебе я?!       Неизвестно, до чего они договорились бы в итоге, но в доме так резко увеличилось народу, что оба, не сговариваясь, застыли с раскрытыми ртами, запнувшись на полуслове.       — Слушай, Чон, ты чего дверь-то не запираешь? — послышался из коридора бодрый голос Хохёна, и Гук чуть не помолился вслух от облегчения, но вовремя захлопнул варежку. — Решил грабителей хлебом-солью встречать?..       Хван затыкается, когда заглядывает на кухню и замечает того, кого здесь по определению быть не должно. Друг на пару минут подвисает, переводя взгляд с Чонгука на его отца и обратно, будто раздумывая, как ему себя вести, но замечает поджатые губы Чона и недовольный взгляд, направленный в сторону мужчины, и его лицо меняется — совсем как в тот раз, когда Хван у него телефон отобрал.       А гость тем временем молча поднимается на ноги, потому что разговаривать в присутствии свидетелей ему не нравится, и топает к выходу. Чонгук как раз собирался шумно выдохнуть, чтобы выпустить напряжение хоть немного, но из коридора прилетает угрожающее:       — Я дам тебе два дня, чтобы всё взвесить и обдумать, но к понедельнику будь готов.       Прежде, чем Чонгук успел оставить за собой последнее слово, входная дверь громко хлопнула, и в квартире повисла мёртвая тишина, а напряжение буквально густой патокой застыло в воздухе, хоть топор вешай, отчего он с каким-то садистским упоением хмыкнул себе под нос.       Его отец довольно упрям, вот только не учёл, что Чон унаследовал эту черту и так просто сдаваться не собирается.       Хван, который ещё с первого курса научился безошибочно определять чонгуково настроение, даже не пытался лезть с вопросами, когда от накопившейся злости часом позже парень всадил кулак в стену. Тот просто молча помог ему обработать ссадины, и болтал без умолку о всякой чепухе, отвлекая, но этого явно было недостаточно. Отец всколыхнул в душе Чонгука всё то, что уже много лет покоилось под толстым слоем ила — что он так старательно закапывал, чтобы избавиться от боли и чувства ненужности, — и просто свалил в туман. Чон на инстинктах чувствовал, что Хохён не одобряет вот этой молчаливой злости, однако в душу не лезет, и на том спасибо.       Примерно через пару часов, когда от слишком большого количества мыслей у Чонгука заныло в висках, его заставили выпить таблетки и отнюдь не ласково уговорили съесть парочку кусков пиццы, которую Хван приволок с собой на всякий случай, а после отправили спать. Сейчас, когда злость немного отступила, Чонгук своего поведения слегка устыдился. Он ведь нечасто — точнее, с ним такого никогда прежде не случалось — давал волю эмоциям, особенно в таких масштабах, и теперь чувствовал себя открытым, словно оголённый нерв.       Он дал слабину. Позволил себе то, чего не позволял никогда, но радовало, что хотя бы сделал это не перед лицом отца. Этот деспот совершенно точно не стоил ни его нервов, ни злости, как и того, чтобы Чонгук в принципе о нём думал, но отмотать время назад и повести себя по-другому уже нельзя. Он боялся, что не сумеет заснуть, но, видимо, эмоциональный всплеск наоборот перезагрузил всю нервную систему, и потому Чон наоборот довольно быстро отключился.       А наутро ещё больше пожалел, что вёл себя как несдержанный болван, хотя злость никуда не делась, трансформировавшись в просто глухое раздражение. Откуда у Сынмина взялась эта отцовская ответственность — да ещё так внезапно? Жил ведь как-то без Чонгука все эти годы, и жил неплохо, судя по внешнему виду, да и Чону уже давно не десять, чтобы за ним присматривать.       Мать вложила в него всё хорошее, что успела, бабушка эти качества закрепляла — где-то даже мокрым полотенцем по его тощей подростковой заднице, — и он без ложной скромности считал, что вырос достойным человеком. Да, у него не было дорогих вещей в гардеробе и местами не хватало манер, но это компенсировалось всегда искренними чувствами и добрым сердцем, а такое за деньги в магазине не купишь.       Пользуясь тем, что сегодня суббота и никуда не надо, Чонгук какое-то время повалялся в постели, а когда прислушался к звукам в квартире, понял, что чего-то не хватает. Было слишком тихо. Хван и тишина — это две несовместимые вещи, но друг ведь не мог уйти, не попрощавшись?       Ответ обнаружился на соседней подушке: сложенный пополам тетрадный лист в клеточку содержал в себе короткое сообщение о том, что Хохёну вчера пришлось отпроситься с работы, чтобы поддержать Чонгука, поэтому сегодня тот уехал, чтобы отработать свою смену. Чонгук себя слишком эмоциональным не считал, но сердце грела мысль о том, что хотя бы один надёжный человек в его жизни присутствует.       Самым сложным теперь казалось то, чем занять себя на целых два дня.       Вообще, Чонгук не любитель ностальгировать или предаваться депрессии и меланхолии, но сегодня почему-то накатило. Отписавшись Хохёну, чтоб тот больше не выкидывал фокусов и не рисковал ради него своей подработкой, Чон впервые проигнорировал бардак в обеих комнатах. Не то чтобы он был чистюлей века, просто никогда не позволял себе запускать бабушкину квартиру — и решил, что субботу поможет скоротать любимая дорама в обнимку с большой пачкой мороженого. Это холодное лакомство было его единственной ахиллесовой пятой, не считая Тэхёна, так что в квартире мог отсутствовать рамён или сахар, например, но мороженое — никогда.       Вечером Хван позвонил уже сам, чтобы убедиться, что Чонгук не хандрил, не разнёс квартиру или не натворил ещё каких-нибудь глупостей. Даже собирался приехать, но Чону сегодня ничьей компании не хотелось, жизнь ему и так в последние несколько дней сюрпризов наподкидывала.       Сначала Тэхён, теперь вот отец... И Чонгук вроде бы тот же парень, каким был неделю назад, но когда его рутина успела превратиться в параллельную вселенную? Почему в эти скучные привычные будни внезапно ворвалось столько переменных, о которых он не просил и без которых ему и так неплохо жилось? Ещё неделю назад всё было предельно понятно и просто, а сейчас весь мир стремительно превращался в хрустальную вазу, по которой с устрашающей скоростью расползались трещины.       Почему мать его не предупредила, что мужчины — это синоним проблем?       Как бы сильно Чонгук себя ни обманывал, выходные прошли отвратительно и совсем не так, как хотелось — в основном потому, что он так и не перестал мусолить в голове эту тему с переездом. Обещал ведь себе, что не станет даже думать об этом, но мозги всё равно переклинило; не то что бы Чон реально задумался над тем, не стоит ли пожить с папочкой — ещё чего не хватало... — просто был возмущён этой идеей в целом и только и делал, что злился и думал.       Не бывает такого, чтобы двадцать лет он жил себе припеваючи, а потом вдруг воспылал отцовской любовью или чувством вины. И его слова о том, что мужчина не знал о существовании Чонгука, почему-то казались неправдоподобными: разве могла его мать не сказать о таком? Разве могла эта нежная чуткая женщина лишить сына второго родителя и права хотя бы видеться с ним — после того, как убеждала самого Чонгука относиться к нему с уважением, хотя практически никогда о нём не упоминала?       Шумный тяжёлый вздох разорвал тишину напополам.       Могла, если чувствовала достаточно сильную боль, которую никому не показывала.       Единственное, что Чонгук знал об отце от матери наверняка — тот бросил её, когда она уже была беременна, о чём ему, видимо, и не сообщила в свете таких событий. Причины разрыва Гуку объяснили очень расплывчато, но уже после её смерти он догадался и сам: будучи чеболями во втором поколении, родители отца нашли для него гораздо более выгодную партию, нежели обычная учительница начальных классов. За свой нервный смех, который накрыл Чонгука после того, как он всё это осознал, ему стыдно до сих пор, но сейчас хотелось смеяться ещё громче. Интересно, как бы Кан Сынмин себя повёл, если бы Чон Наён сообщила ему тогда о своей беременности? Поступился бы интересами семьи и, возможно, своими личными ради счастья сына?       Чонгук в этом сомневался, но по крайней мере в одном был уверен точно: никуда с отцом не поедет. Даже за угол не пойдёт.       Оказывается, Чон всё-таки не такой непробиваемый, каким себя считал, потому что пятница хорошенько так выбила его из колеи. На стажировку в понедельник он ехал в смешанных чувствах, поскольку помнил, что отец дал ему всего два дня на раздумья и сегодня запросто мог заявиться к нему снова. И хотя тот был настроен весьма решительно, против воли Чонгука ничего сделать не сумеет.       Не заберёт же он его в свой дом силой! Крепостное право, между прочим, отменили ещё в тысяча восемьсот девяносто четвёртом году, теперь это как минимум незаконно!       Чья-то спина, обтянутая светло-голубой рубашкой, налетела на чонгуков лоб — точнее, это Чон в кого-то врезался, потому что совершенно не следил за дорогой.       — Привет, Рыбка, — насмешливо поздоровался Тэхён.       Скорее всего, Ким преследовал цель смутить парня, памятуя о том, что случилось в их последнюю встречу, и если бы Чонгук в тот же день не столкнулся с отцом, сейчас бы наверняка краснел, как идиот, но у него слишком плохое настроение и скверное предчувствие, чтобы реагировать на мужчину как положено.       — Привет, — вернул даже как-то безразлично с тихим вздохом, прежде чем войти в лифт.       Сейчас голова совсем другими, реальными проблемами забита.       Поймав в зеркале своё отражение, Чонгук хмуро уставился сам на себя. А что, если отец хочет вернуть его с какой-то корыстной целью? Нужен дурак, которого можно выгодно для себя пристроить? Или задолжал кому и ищет способы расплатиться? Опять же, подобное незаконно тоже, но кто их разберёт, этих современных богатеев...       Чон только подумал обо всём этом и тут же невесело усмехнулся себе под нос: судя по его внешнему виду, деньги — это последняя вещь, которая Сынмина волнует. Даже его наручные часы наверняка стоят дороже, чем чонгукова квартира, так что такое даже предполагать смешно.       В смысле, разве должник не заложил бы всё вплоть до последних трусов?       Окей, тогда какого чёрта?       — У тебя что-то случилось?       Проклятье, Чонгук и забыл, что едет в лифте не один. Голос Тэхёна заставил его растерянно распахнуть глаза и вздрогнуть слишком ощутимо, чтобы это осталось незамеченным, а после он немного расстроился. Устроил же ему папочка эмоциональные карусели — уже на людей рядом неадекватно реагирует...       — Не бери в голову, — вяло улыбнулся и потёр лоб.       От этих бесконечных мыслей уже трещала голова, Чонгуку хотелось просто забыться и ни о чём не думать хотя бы пару часов.       Где бы взять чёртову кнопку перемотки?