Вторая первая любовь

      Чонгук не мог вспомнить, чтобы ещё когда-либо косячил так, как сегодня.       Неправильно рассортировал документы; отнёс их не в тот отдел и не те, что были нужны; подал Тэхёну на подпись копию вместо оригинала и вообще конкретно тормозил. Вопросительно-озадаченное лицо Кима было как «Рафаэлло» — вместо тысячи слов, хотя тот так ничего и не сказал, и к обеду у Чонгука уже тряслись руки, — не то от злости, не то от страха. Знать бы наверняка, что творится в голове у отца, потому что сейчас Чон храбрился, но вся правда в том, что чужое поведение его до жути пугало.       Ну и, как завершающий аккорд этого дня — не стоило ему вообще приезжать на практику.       Он понял это в тот момент, когда в столовой, развернувшись, от души заехал стоявшему позади него Чонсу подносом в живот. Подносом, заставленным едой, ага. Которая теперь красовалась на чужом красивом — и наверняка дорогом — голубом свитере и серых джинсах.       Обычно на такие жизненные моменты Гук реагирует нормально: легко признаёт вину и искренне извиняется, потому что осознаёт свою рукожопость, — но сегодня просто был не готов к такому повороту. Всё, что он мог — растерянно наблюдать, как Чонсу отряхивается и сыплет проклятиями, не следя за громкостью и раскрасневшись от злости, а Чонгуку уже второй раз за последние несколько дней хочется провалиться под землю.       В себя он пришёл лишь тогда, когда чьи-то прохладные пальцы обхватили его запястье и потянули из толпы. Переведя стеклянный взгляд на Тэхёна, Чон заторможено наблюдал, как двигались чужие губы. Он понимает, что ему что-то говорят — возможно, даже спрашивают, — но не может разобрать, о чём именно, поскольку в голове вакуумная пустота, а уши словно заложило ватой.       Но Ким помогает и с этим: затащив в свой кабинет, захлопывает дверь, зачем-то щёлкая замком, и, крепко вцепившись в чонгуковы плечи, встряхивает. Хорошенько так, от души, из-за чего голова парня дёрнулась китайским болванчиком, а Чон умудрился прикусить кончик языка и тихо взвизгнул.       Да, вот теперь его, кажется, отпустило.       — Что с тобой сегодня творится? — требует ответа.       И что Чонгук должен ему сказать? Его проблемы касаются только его самого, но и врать не хотелось.       — Голова болит. — Он почти не лжёт, она ведь и в самом деле раскалывается, пока мозг пытается отыскать лазейку. — Извини, наверное, стоило сегодня у тебя отпроситься.       Чонгук без разрешения упал в стоящее неподалёку кресло, откинувшись на спинку; выдох был слишком шумным в гробовой тишине помещения, но и он редко бывает уязвимым настолько, что буквально не может контролировать собственное состояние. Это просто какой-то дурдом... Чон ведь кремень! Его не напрягает безразличие, не задевают оскорбления, не волнует чужое мнение! И всё же он сидит в кабинете бывшего соседа, вжавшись в кожаную поверхность, и впервые в жизни страшится ехать домой.       Оказывается, одна-единственная встреча с биологическим отцом способна заставить неслабо заморочиться, и все прошлые проблемы сразу становятся такими незначительными...       Момент, когда Тэхён опустился на корточки прямо напротив, Чонгук благополучно проворонил. Взгляд мужчины был слишком проницательным, так что испугаться, что тот собирается флиртовать с ним или подкалывать, он не успел тоже. А вот неловкость оттого, с какой лёгкостью Ким разглядел страх в его глазах, испытал сразу же и в полном объёме.       В глазах Тэхёна плескался до жути высокий уровень понимания, когда тот взял чонгукову руку в свои ладони, не встретив даже вялого сопротивления с его стороны. Почему? Потому что, во-первых, он о таком даже не мечтал — ладно, брехня полная, мечтал, и ещё как! — а во-вторых, возьмите уже Чонгука кто-нибудь на ручки и скажите, что всё будет если не хорошо, то хотя бы не так отстойно!       — Что мне в тебе нравится, — усмехнулся Тэхён на выдохе, — и это я тебе уже говорил не один раз, так это то, что лжец из тебя никакой. А теперь серьёзно, Рыбка. Что случилось? Я тебя никогда раньше таким не видел.       Чонгуку потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить: Ким в курсе его к нему симпатии. Поэтому он решил, что терять уже нечего, после чего наклонился вперёд, чтобы уткнуться лбом в чужое плечо, и даже не особенно испытывал стыд — хуже уже точно не будет. И чёрт, Чонгук ненавидел себя за то, что так уютно и на своём месте чувствовал себя, практически упав мужчине в руки.       Он бы надавал себе отрезвляющих пощёчин, но ему слишком хорошо.       И случилось чудо: одна ладонь Тэхёна отпустила чонгукову руку и переместилась на спину, слегка поглаживая вдоль позвоночника. Это что же получается — Ким совсем не против, что он так нагло нарушил его личное пространство и послал в пекло субординацию?! Вероятно, это и стало тем спусковым крючком, после которого Чонгука просто прорвало.       Он выложил буквально всё, от первого звонка до собственных мыслей сегодня утром, хотя ещё несколько минут назад сам себе доказывал, что его проблемы никого не касаются. Тэхён ни разу не перебил, не оттолкнул и даже руки не убрал, будто ему и впрямь было дело до того, что с Чонгуком происходит. К концу своей исповеди он не сдержал только шумного выдоха, удивляясь, как не задохнулся в монологе, и буквально замер в чужих руках.       Чтобы в следующую секунду рассыпаться на части:       — Можешь остаться сегодня у меня, Рыбка. Вместе придумаем, что делать.       — С чего бы тебе помогать мне? — удивлённо поинтересовался Чон и всё же отлепился от мужчины.       Его бы воля, он бы так и висел на нём до окончания рабочего дня, но со стороны — да и для Тэхёна — это наверняка выглядит как минимум странно. К тому же их с натягом можно назвать друзьями, они всегда были просто... соседями, ни больше, ни меньше. Из-за робости Чонгук никогда не лез в жизнь Тэхёна, пытаясь подружиться, а тот никогда не интересовался им; максимум вмешательства с его стороны — это включить дерьмовый рэп, пока Гук воевал с домашкой. Он не знает, что Ким любит, на что у него аллергия, чего боится — если такое слово вообще есть в лексиконе мужчины... — о чём мечтает, часто ли болеет и какой кофе пьёт по утрам. Чонгука всё до сих пор интересуют даже такие мелочи, но он ни за что не признается.       И после стольких лет безответной любви вдруг «поехали ко мне»? К такому повороту парня жизнь не готовила.       — Я понимаю, что в какой-то степени совершенно чужой для тебя, но для меня ситуация выглядит немного по-другому: это как отдать младшего брата на растерзание отчима.       Всего два простых слова, поставленных рядом, и Чонгук скис окончательно, хотя, казалось бы, разве могло стать ещё хуже? Ну, зато теперь он точно уверен, как Тэхён к нему относится и что в отношениях с ним ему ничего не светит, ровно как и самих отношений. Чон пытался убедить себя, что был готов к такому повороту событий, но кого он обманывает, в самом деле…       Больно было пиздецки.       — Что ж, спасибо за честность, — невесело усмехнулся.       Двойной контекст своего ответа Чонгук разглядел уже после того, как высказался вслух, но отказываться от своих слов не собирался: разве утверждение Кима не означает, что в его компании парню ничего не угрожает и никто не покусится на его честь? Господи помилуй, будто он бы стал её защищать, если бы Тэхён надумал распускать руки... Хотя теперь никто не узнает и этого.       — Я могу пожить какое-то время у друга, — всё же отказался.       Там хотя бы будет не так неловко — если, конечно, Хван не заявит, что влюблён в Чонгука по самые уши. Это будет вообще тройной пи... Комбо, в общем, ага.       — Предлагаешь мне отпустить тебя и волноваться? — усмехнулся Тэхён и отошёл наконец на безопасное расстояние — Чонгук теперь хотя бы дышать мог безболезненно, правда, запах чужого парфюма уже забился глубоко в глотку и вряд ли выветрится в ближайшее время. — Если так боишься меня, можешь пожить у моих родителей.       — О, нет! Это ещё хуже! — Он ещё не опустился до того, чтобы напрягать уважаемых людей из-за своей истерики. — И вообще, откуда у тебя взяться беспокойству за меня? Ты, как и отец, прекрасно жил все эти годы без информации, где я и что со мной.       — Допустим, «где» я и так знал — ты достаточно предсказуем для своего характера, — а во-вторых, уверен? Ты бываешь очень рассеянным, мог и не заметить.       Это Ким только что намекнул на... что? Что все эти годы после переезда следил за ним, Чонгуком? Уму непостижимо… Но льстило однозначно.       Хотелось продолжить выпускать иголки, но получить очередное доказательство «братской любви» — не очень, так что он просто прикусил язык на сарказм и снова тяжело вздохнул.       — Разве это не странно?       — Разве люди не должны помогать друг другу?       Ну да, конечно...       Чонгук открыл рот, но ответить не успел, потому что телефон разразился стандартной трелью «Самсунга». Тяжело вздохнул, пока вытаскивал тот из кармана, потому как звонить мог только один человек — тот, которого ему меньше всего хотелось слышать.       — Здравствуй, Чонгук. — Как всегда раздражающе-вежливо поздоровался отец. — Я просто хотел напомнить, сегодня приеду за тобой около восьми вечера. И прежде чем ты начнёшь думать о какой-нибудь глупости вроде детской беготни от меня, напомню, что для меня нет практически ничего невозможного. Даже если ты спрячешься у чёрта на рогах, я тебя всё равно отыщу и заберу домой.       Эта простая фраза прозвучала угрозой, и внутренности в животе у Чонгука свернулись в тугой узел.       В голове за секунду пронеслось около хреналлиона мыслей. Во-первых, в силу характера он не привык напрягать кого-либо своими проблемами на том простом основании, что они только его и никого не касаются. Во-вторых, отец запросто мог устроить тому же Хвану сладкую жизнь, когда узнает, где прячется сын, а доставлять другу лишних хлопот ему не хотелось, потому как это явно не то, чем Чонгук должен отплатить Хохёну за четыре года искренней дружбы.       Ну и в-третьих: где-то глубоко внутри чисто из вредности Чону хотелось переехать к отцу и заставить того пожалеть об этом всеми возможными способами: он сомневался, что кто-либо согласится терпеть к себе неуважительное отношение — тем более под собственной крышей. Последняя мысль оказалась настолько привлекательной, что Чонгук сам не заметил, как губы растянулись в злорадной ухмылке, от вида которой поёжился даже Тэхён.       — Как скажешь, папочка, — елейно протянул Чонгук в динамик; отец на том конце как-то удивлённо крякнул — не ожидал, что он согласится без боя — и явно замялся. — Увидимся вечером.       Прежде чем тот успел что-либо добавить, Чонгук уже скинул вызов и спрятал телефон обратно.       — Знаешь, от выражения твоего лица даже мне не по себе, — нахмурился Ким. — Что ты задумал?       — Меньше знаешь — крепче спишь, — хмыкнул в ответ, поднимаясь на ноги. Тэхён ожидал чего угодно, но точно не того, что Чонгук, невесть откуда набравшись храбрости — адреналин в крови бурлил, не иначе, — подойдёт почти впритык и поцелует его в щёку. Это даже забавно. — Спасибо за участие и желание помочь.       Оставив опешившего мужчину обмозговывать произошедшее в одиночку, Чонгук почти вприпрыжку покинул его кабинет и направился к собственному рабочему месту, широко улыбаясь.       Будет Кан Сынмину воссоединение семейства.       Как только Чонгук успокоил разбушевавшуюся было злость и продумал в голове план действий, на душе сразу стало в разы легче. А вот от злорадной ухмылки, в которой то и дело искривлялись его губы, коллеги-практиканты переглядывались между собой и, кажется, думали, что у Чона не всё с головой в порядке. Он на тех особого внимания не обращал, на парня частенько смотрят со смесью подозрения и толики боязни. Главное, чтобы план удался.       Хвану выражение лица Чонгука тоже не особенно понравилось, тот понимал уже, что что-то грядёт, причём не в самом приятном смысле, но отговаривать не стал — попросил только дров не наломать. А Чонгук и не собирался. Ему только за слёзы матери отомстить, которая до самого конца своей жизни почему-то его отца-мудака защищала.       Чон не злопамятный — просто злой, и память у него хорошая.       Домой добрался немногим позже, чем планировал, но запаса времени всё равно хватало на то, чтобы успеть собрать вещи. Брал Чонгук только самое необходимое, решив время от времени наведываться сюда — почему-то уверен, что ему будет частенько хотеться побыть одному после переезда. Не то чтобы он был одиночкой, просто... После смерти матери, а за ней и бабушки Гук привык жить один, его устраивала эта тишина и покой, а ещё нравилось то, что можно делать, что хочется и при этом знать, что этим ты никому не мешаешь. Впрочем, менять свои привычки из-за переезда он не собирался, и если у папочки в доме тонкие стены — это не его вина.       Переезд всё ещё стоял как кость поперёк горла, но не столько из-за враждебности к отцу, сколько из-за того, что Чонгуку крайне сложно давались перемены, хоть он и подстраивался под них довольно быстро. Здесь Чон сам себе хозяин, знает, где что лежит, распоряжается всем свободным пространством на своё усмотрение и не зависит от чьего-либо мнения. А в новом доме помимо отца будет ещё его жена, с которой непонятно, какие отношения установятся — если установятся вообще, — и единокровные братья/сёстры.       Насчёт последних Чонгук не уверен, но если бы был на их месте, и его любимый папа вдруг притащил бы в дом неизвестно откуда взявшегося сына, вряд ли был бы счастлив. В своё время он пересмотрел кучу мелодрам и сериалов: очень редко у каких главных героев складывались нормальные отношения с мачехами и их детьми. К счастью, Чонгук не нежная ромашка, которая от любого грубого слова в свою сторону готова потерять сознание.       К счастью для него — не для отцовской семьи.       Родитель материализовался в его дворе ровно в восемь; сразу видно — человек пунктуален, хоть часы по нему сверяй. Наверное, опасался, что Чонгук передумает и сбежит, ну а, может, просто хотел дать ему время собраться самому и не действовать на нервы своим присутствием — правда, во второй вариант с трудом верилось. Телефон парня коротко пиликнул пришедшей смс-кой, где отец сообщил о том, что приехал, и спрашивал, не нужна ли помощь.       Гук на неё не ответил — просто подхватил чемодан, накинул толстовку и, повесив через плечо сумку и бросив последний взгляд на родные квадратные метры, вышел в подъезд, заперев квартиру. Запасной ключ на всякий случай отдал соседке, попросив приглядывать и звонить в случае чего, а после спустился вниз, где нервничающий отец уже успел выбраться из машины и топал к подъезду. По лицу того было видно, что Чонгуку не доверяют, но это взаимно; к тому же, отношение Сынмина его совершенно не трогало: он отца в своей жизни не ждал и уже давно не хотел, так что пусть терпит, раз уж ему так приспичило взять сына под своё крыло.       Всю дорогу оба молчали, но по взглядам, которые мужчина то и дело бросал в сторону Чонгука, становилось ясно, что отец молчал не оттого, что нечего сказать — скорее, просто пытался вести себя соответствующе и не провоцировать никаких конфликтов. Это он здорово придумал, потому что Чонгука так и распирало устроить разбор полётов, и нет, дело не в его вспыльчивом из-за несправедливостей характере: дело в самом мужчине, в поведении которого не было видно даже намёка на чувство вины.       Когда на горизонте показался подсвеченный огнями фонарей дом — точнее, не дом, а домище, — Чонгук постарался, чтобы его разочарованный смешок не долетел до слуха отца. Всё как по сценарию любого из тех сериалов, которые он видел: огромная территория, использованная под бесполезные клумбы, фигурные кустарники и подъездные дорожки, будто здесь 24/7 курсируют фуры, а не ездит пара машин два раза за день. Ему не было известно, сколько у Сынмина детей, но даже окажись тот многодетным отцом, дом был слишком большим по площади, и пространство в нём наверняка тоже использовано максимально неразумно.       В общем, трюизм на клише и шаблоном погоняет.       Не хватало только коронной фразы «Добро пожаловать домой».       — Вот мы и дома. — А-а, ну почти... — Джихё наверняка уже заждалась тебя.       Спрашивать, кто это, Чонгук не стал: едва машина успела затормозить у входа, как навстречу вышла миниатюрная стройная женщина, чем-то отдалённо похожая на чонгукову мать. Если бы он не знал, что этот брак был отцу навязан — с его слов, опять же, — заподозрил бы, что тот просто подбирает себе один и тот же типаж по внешности. И всё же между ними была разница, хотя, наверное, мама Чонгука тоже выглядела бы как модель с обложки, не будь у них проблем с деньгами. Но вот, что странно: на этой самой Джихё все шаблоны и стереотипы как-то разом развалились, потому что не было ни презрительных взглядов, ни недовольно поджатых губ со стороны женщины — только улыбка.       Искренняя, если Чон всё ещё не потерял нюх и не разучился разбираться в людях.       — Вы вовремя, — она мягко улыбнулась Сынмину перед тем, как чмокнуть в щёку, а после перевела взгляд на Чонгука. — Я уже начала волноваться.       Ясно, на него тут уже успели нажаловаться и наверняка не постеснялись использовать краски.       — Здравствуйте.       Это самое большее, на что Чонгука хватило. Почему-то язвить или грубить не хотелось — будто женщина этой своей треклятой улыбкой весь тяжёлый характер парня усмирила и усадила в угол. Да и он сам не имел привычки дерзить или оскорблять людей, которые этого не заслужили или были добры к нему, несмотря на внешний вид или поведение. Чонгук вообще-то представлял себе жену отца немного не такой — ладно, абсолютно другой. Даже был уверен, что та всего на чуть-чуть уступает супругу по степени снобизма, а может, и вовсе переплюнула. А тут какая-то репродукция Дюймовочки с ангельским характером и любовью ко всему человечеству, явно перепавшая ей по наследству от матери Терезы.       Или Чонгук просто настолько отвык от адекватного человеческого поведения, что всех, кто ведёт себя не по-хамски, готов причислить к ангелам.       Внутри дом оказался ещё более внушительным, чем снаружи, хотя оно и понятно. Но куда больше парня заинтересовали трое стоявших в просторном холле человек, которые разглядывали его с не меньшим любопытством. Девушка, примерно чонгукова ровесница, оказалась копией своей матери и выглядела вполне себе дружелюбно; стоявший рядом с ней парень был навскидку того же возраста, а ещё они оба, похоже, близнецы. Тот приветливо отсалютовал Чонгуку рукой, а ему только и оставалось, что стараться держать лицо и не показывать, насколько он охренел от такого приёма. Очевидно, никто из присутствующих ненавидеть его не собирался, и натянутые отношения будут только с отцом.       Правда, когда откуда-то из-за угла появилась ещё одна фигура, Чонгук уже не мог ответить с той же уверенностью.       Это тоже оказался парень, по виду старше Чонгука лет на пять, насколько он мог судить по лицу и внешнему виду; тот не выглядел пышущим злостью или неприязнью, но и добродушным его назвать язык не поворачивался: такими глазами обычно смотрят на вещь, которую собираются не то купить, не то выбросить — оценивающе или что-то вроде того. Парень не был похож ни на Джихё, ни на Сынмина, но и не казался таким же «не к месту», как Чонгук, хотя в отличие от него держался, будто это он хозяин в доме.       Вот с этим экземпляром наверняка могут быть проблемы — очень уж взгляд его напрягал.       — Привет, Чонгук! — Возбуждённый голос девушки вывел его из раздумий. — Я Дахён, очень рада с тобой наконец-то познакомиться!       Она пожала ему руку, будто здоровалась как минимум с президентом, и лицо её при этом светилось, как начищенная кастрюля, будто она и впрямь рада его видеть.       — Меня зовут Хёнджин, и я тоже рад, что ты всё же согласился сюда переехать, — улыбнулся... гм... чонгуков брат.       Ну, вот и как их ненавидеть и грубить в ответ, когда они все такие… приторно-дружелюбные!       Не все, конечно, но не заслуживающих такого поведения всё же большинство.       Чонгуку оставалось разве что быть вредным адресно, хотя вот этого гуся, который не счёл нужным даже представиться, ещё раскусить надо.       — Спасибо, что мило пригласили, — он постарался хотя бы создать видимость благодарности без кислого выражения на лице, но при этом стрельнул многозначительным взглядом в сторону отца. — Вот только понять не могу, почему вы ко мне так добры?       Брат с сестрой озадаченно переглянулись, и Чонгук краем глаза заметил, как Джихё перевела такой же непонимающий взгляд на главу семьи, который в свою очередь неодобрительно нахмурился. Нет, ну а чего они все ждали? Новым родственникам, которые валятся на голову так же неожиданно, как снег в июне, мало кто бывает рад, особенно если ты богат, а они — нет. На таких всегда смотрят как на нахлебников, потенциальных любителей поживиться за чужой счёт и промотать чужие денежки, но уж никак не на членов семьи.       И пусть Чонгук не сам сюда напросился, его буквально силком за шиворот притащили... Возможно, он просто привык подозревать всех на свете, а на деле среди богатых случаются достойные люди точно так же, как среди нищих — жестокие? Но разве богатство не должно развращать человеческую сущность?       — Прости, мы не так давно о тебе узнали, — осторожно начала Дахён. — Но папа... В смысле, мы много о тебе слышали и хотели с тобой познакомиться.       — Звучит супер, но это не ответ на мой вопрос.       — Послушай... — начал отец.       — Я не представляю, что тебе пришлось пережить, — перебила его Джихё, осадив предупреждающим взглядом. — Остаться совершенно одному после смерти матери и бабушки — такого и врагу не пожелаешь. Я знаю все эти стереотипы про отношения между мачехой и пасынком, но клянусь, у меня, как и у любого в этом доме, и в мыслях не было как-то тебя оскорблять. Когда мы узнали, что у Сынмина есть внебрачный ребёнок, то сразу собрали семейный совет и решили, что ты мог бы жить с нами: уж кто-кто, а ты точно не виноват, что так всё вышло.       Ого, ну... это было именно тем, чего Чонгук и хотел, и не ожидал услышать одновременно, поэтому впервые почувствовал что-то кроме раздражения. Для разнообразия, так сказать.       Отец пару раз перекатился с пятки на носок — неужели нервничает? — и подхватил чонгуков увесистый чемодан.       — Я провожу тебя в твою комнату, ты наверняка устал и хочешь отдохнуть. А после — завтра или в любой другой день — мы поговорим, если захочешь.       Вся неприязнь Чонгука как-то разом скатилась и разбилась о мраморный пол. Его местами дерзкая натура, конечно, внутри всё ещё бесновалась и пыталась вырваться наружу, но на плечи навалилась такая вселенская усталость именно после этих слов, что хотелось просто зажмуриться и в голосину завыть. От этого останавливало только нежелание окончательно перед всеми позориться, и держалось это желание на чистом упрямстве.       — Нет, — тихо, но твёрдо возразил, когда мужчина уже двинулся в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. — Нет, давай поговорим сейчас.       Из его головы не выветрились воспоминания о том, что он не собирался устраивать допросов, не желал слушать или получать каких-то ответов. Но маму Чонгук спросить больше не мог, да и вряд ли бы та рассказала — всегда очень неохотно делилась чем-либо, если это хоть как-то было связано с отцом. Чон не утверждал, что забудет эти несколько лет вынужденного одиночества и отсутствие одного из родителей в своей жизни, но раз уж стоящие здесь люди не только не желали ему зла, но и даже решились в свою семью принять, неужели он не удосужится хотя бы выслушать вторую сторону?       Уж это-то они по любому заслужили.