Глотай, если хочешь жить.

      Рико, едва держался на ногах, когда его силой толкнули, и тот тяжело рухнул на пол. Кевин прижал его и начал стаскивать с него брюки вместе с нижним бельем.       Он ощутил то, что точно не ожидал испытать из-за Кевина. Никогда из-за него. Это чувство было знакомо ему лишь тогда, когда он оказывался рядом с дядей. Особенно — наедине. Были и другие, но он бы предпочел об этом забыть, потому что тогда контроль на себя брало существо внутри него.       Чужая рука скользнула под рубашку, приподнимая ткань, — небрежно, но с яростным напором. Пальцы впивались в кожу, оставляя на ней расплывающиеся красные следы.       Ему было трудно распознавать собственные чувства и эмоции — ведь маленького ворона этому никогда не учили. Никто не объяснил ему даже таких простых вещей. Единственные эмоции, которые ему позволяли показывать, — это равнодушие и улыбка, больше напоминавшая хищный оскал. Ну и, конечно, злость — то, что, почему-то не поддавалось контролю.       — Д…д…ей… — выдохнул Морияма, пытаясь произнести хоть что-то, но язык не слушался, будто превратился в чужеродную часть тела, живущую по своим правилам.       Он никогда не умел правильно распознавать свои эмоции. Внутри всё казалось смазанным, словно покрытым мутной плёнкой — он не мог понять, что чувствует, только осознавал, что должен что-то чувствовать. Но вместо того, чтобы разбираться в себе, Рико выбирал то, что должен показывать. Так учили. Так было безопаснее. Ведь выражение лица — это то, что можно контролировать, в отличие от того, что творится внутри.       Руки продолжали сжимать его кожу, будто пытаясь оторвать кусок плоти — грубо, без раздумий. В этом действии было больше желания, чем реальной злости.       Для равнодушия ситуация не подходила: глаза Кевина были слишком пустыми, затуманенными, чтобы в них отражалось хоть что-то, кроме потери контроля. Рико знал — равнодушие не впишется сюда, не сработает, не защитит. Ярость тоже не имела смысла: его тело не слушалось, мышцы вяло отзывались, и даже пальцы двигались с усилием, будто через вязкую воду. Злость требовала силы, а сил не было.       Разум был слишком туманным.       Периодически чужие пальцы скользили выше, задевая сосок — слега, царапая его, будто случайно, но от этого касания по телу пробегала судорога, больше похожая на рефлекс, чем на отклик.       Он ощущал слабость, дрожь, оцепенение, когда страх и отвращение перемешивались в одно бесформенное, липкое чувство. И всё же нужно было выбрать — какую маску надеть. Это помогало, притвориться кем-то, кто не чувствует.       Руки добрались до шеи.       Кевин нависал сверху — всё ещё в штанах, между ног своего капитана, прижимая его к полу всем весом. Толкаясь и яростно потирающе об обнаженную промежность. Две большие ладони сомкнулись кольцом вокруг слишком тонкого горла — грубо, намеренно лишая возможности дышать. Пальцы сжимались всё сильнее, из груди Кевина вырвалось низкое, гортанное рычание, он не понимал, кого держит перед собой — или кто держит его.       Улыбка.       Вот она, простая и надёжная. Неискренняя, чуть натянутая, на грани оскала — но зато знакомая. Безопасная. Она всегда была рядом, когда нужно было спрятать всё остальное. Рико чувствовал, как уголки губ поднимаются сами собой, будто лицо помнило, что делать, даже если разум терял связь с телом.       Это было почти смешно — его оскал в этой безысходности, и грубые, руки, впивающиеся в его кожу.       Почти.       Если бы не было так тошно.       Если бы не казалось, что стены их гостиничного номера сжимались вокруг, оставляя лишь темноту, запах и холодную надежду на то, что собственные блокаторы всё ещё действуют.       Лицо Рико покраснело от напряжения и нехватки кислорода, но пальцы внезапно разжались, когда улыбка побледнела, а глаза начали закатываться. Однако это было не жестом милосердия — лишь паузой перед новым рывком.       В следующий миг зеленоглазый резко наклонился, вцепившись зубами в плечо сквозь торжественную ткань рубашки.       Король не издал ни звука, когда королева вгрызалась в его плоть. Он лишь судорожно хватал ртом воздух после удушья, пытаясь заставить лёгкие работать, пока на чёрной рубашке расползались алые пятна — оставленные острыми зубами.       В этом не было ничего от любви или желания связать судьбы, как в наивных романах, которые Рико украдкой когда-то листал в библиотеке, пока никого не было рядом. Этот жест был не знаком близости, а знаком подчинения — способом установить власть, оставить на коже след, который нельзя смыть.       Он чувствовал, как разум всё дальше уходит от тела, отдаляясь, будто всплывая над происходящим. Наблюдая за всем со стороны — отстранённо, почти спокойно, — но при этом продолжал ощущать онемевшую боль, словно чужую, не принадлежащую ему, но всё же не отпускавшую.       Наблюдая из угла комнаты за происходящим, вдруг пришло туманное осознание: человек, державший его тело, совсем не напоминал Морияме своего партнёра по экси. В этом взгляде, в движениях, в дыхании не было ничего от Кевина, которого он знал — только безликая, сломанная тень, потерявшая контроль.       Зверь, взявший тело под контроль.       Тот, кого он знал, никогда бы так не поступил. Кевин был упрям, раздражающе стервозным, временами требовательный — но не... этим. В нём всегда было что-то от человека, который держится за порядок, потому что иначе развалится сам. Тот мог сорваться на крик, мог злиться, спорить до хрипоты, но за всем этим стояла мягкость, неумение причинять боль по-настоящему. Зелёные глаза Кевина обычно были спокойными, внимательными, иногда — усталыми, но всегда живыми. Они смотрели прямо, а не прожигали насквозь.       А сейчас перед ним был кто-то другой.       Тот, кто дышал слишком тяжело, двигался слишком грубо, будто тело само тянулось к разрушению. Глаза — те же, но теперь лишённые человеческого тепла, светились как у дикого зверя, что видит перед собой только добычу. В них не было осознания, не было узнавания — лишь инстинкт, тьма и бессмысленная ярость.       Неужели, он сам выглядел так же со стороны, когда ярость застилала глаза густой пеленой?       Морияма вспоминал, как часто дразнил, с усмешкой называя «вторым номером», зная, что это заденет, — и всё равно Кевин только качал головой, но не отвечал. В нём было терпения, из-за которого Морияма ненавидел его. Дэй умел держать себя в руках, даже когда всё рушилось. Второй номер уважал первого, как уважает солдат своего капитана, — раздражаясь, боясь, но признавая силу.       И потому то, что сейчас происходило, казалось невозможным.       Тело выглядело знакомым, но в каждом движении чувствовалась чуждость. Этот человек, нависший над ним, не был его партнёром, не был его соседом по комнате, не был его сводным братом. Не был его другом.       Это был кто-то другой.       Зеленоглазому наскучило вгрызаться в знакомую кожу — движения становились тяжелее, резче, будто животное искало другое выражение чувств. Рико ощущал жар чужой выпуклости между своих бёдер, прерывистое дыхание, удары сердца. От постоянных толчков и трения о ткань брюк. Обнажённая кожа покраснела, щипала, и каждое новое движение вызывало странное смешение боли и онемения, которое уже невозможно было различить.       Альфа внезапно перевернул Рико на живот, и тот не успев понять, что происходит — ударился лицом о пол, резкая боль полоснула по носу. Капля крови оставляла тонкий след от носа до подбородка. Воздух вырвался из лёгких, и тело отозвалось тихим вздохом.       Он не смог ни поднять голову, ни согнуть руки, чтобы устроиться хоть немного удобнее, не мог не сбежать, не убить. Всё, что он мог — лежать, чувствуя холод пола под щекой и улыбаться, ощущая тяжелое присутствие позади, заполняющее собой всё пространство.       Чёрная рубашка задралась, обнажая крепкое тело с неожиданно узкой талией — оголяя кожу, исписанную тонкими, перекрещивающимися линиями старых шрамов. Они ложились друг на друга, образуя беспорядочную карту жестокости, в которой каждый след хранил память о прошлом.       Казалось, Альфе не понравилось то, что он увидел. Что-то в этих следах раздражало, бесило — будто они напоминали о чужой власти над тем, кто сейчас был под ним.       Его пальцы, а потом и ногти, прошлись по шрамам, словно пытаясь их стереть, перекрыть новыми. Кожа мгновенно откликнулась, вспыхнув под ногтями, и из-под свежих разрезов проступила кровь — тонкие алые линии поверх старых, побледневших следов. Он будто выковыривал из тела прошлое, ломая то, что едва успело затянуться после последнего наказания.       Интересно, что подумает Моро, если увидит, что его любимый Кевин творит с телом его Короля? Разочаруется ли в Дэе? Или, напротив, похвалит? А может, даже присоединится?       Рико тихо и хрипло рассмеялся сквозь собственную боль. Чужие руки оставляли на теле ожоги от прикосновений, а ногти царапали кожу, оставляя линии боли, но он наблюдал за происходящим со стороны, ощущая всё чужим и одновременно неотделимым от себя.       Слёзы наворачивались на глаза, но не от отчаяния — просто физиологическая реакция, странный знак того, что тело ещё живо, хотя разум уже отдалялся.       Остановили бы Кевина, если бы увидели, что он делает с их капитаном?       Рико уверен: вряд ли.       И этот факт добавлял странной остроты всему происходящему — сочетанию боли, отстраненности и холодного любопытства, которое пронизывало сознание Рико.       Когда руки исчезали, а из-за спины он услышал звук растягивающиеся ширинки, его разум резко переключился, словно от удара, и погрузился в жуткую панику, которая царапала когтями изнутри.       Только не это, только не Кевин, только не снова. Только не он. Только не с ним. Не с ним. Не он.       Мгновение — и мир снова врезался в него всем весом.       Он простит ему все, что происходило до этого. Только пусть он не делает это. Забудет все укусы и царапины, забудет его толчки и трение сквозь ткань брюк об его обнажённое тело. Только не это. Не от него.       — Ке… е… н… дхг… — Рико снова попытался что-то выговорить, но челюсть не слушалась, язык окончательно онемел, а оскал всё так же оставался на его лице, словно застывшая скульптура, которую невозможно снять или изменить.       Японца резко схватили за бёдра и притянули к себе, вынуждая неподвижное тело приподняться, будто оно было лишь тяжёлым грузом, бессловесным предметом, что не способен чувствовать. Руки на ягодицах сжимались до синяков, оставляя акварельные отметины.       Рико попытался поднять руки, но они все так же его не слушались.       Он ощутил грубый толчок, однако чужой член не смог проникнуть в сухое неподготовленное отверстие. Не дожидаясь, последовал второй толчок, третий, но попытки казались тщетны, только сильнее раздражая анальное отверстия своего капитана. Слёзы, сдерживаемые до последнего, наконец прорвались, сжигая глаза от напряжения и дискомфорта.       Альфа, казалось, разозлился: он резко отпустил бёдра Рико, и тот рухнул на пол, ударившись пахом. Он рычал, скребя когтями по своей шее, пока наконец не сорвал пластырь со своих феромонных желез, словно снимая последнюю преграду между собой и импульсом, который бурлил внутри.       Рико охнул от боли, ударившись о холодный пол. Он не видел, что делает Дэй, но ощущал по тому, как воздух в комнате стал густым и давящим. В этот момент Морияма в который раз искренне поблагодарил всех богов, что после всех лет принятых им таблеток он утратил способность ощущать феромоны — за исключением редких случаев, когда они всё же прорывались сквозь блокаду, оставляя едва ощутимое давление на кожу.       Радость продлилась недолго — он зашипел, когда пальцы вцепились в смоляные волосы, а грубое давление на подбородок заставило раскрыть рот.       Набухший член ударился об заднюю стенку горла, когда тот едва не подавился, чувствуя, как тело пытается вырваться из оцепенения, но никто не дал ему ни шанса, ни воздуха.       Альфа грубыми толчками насаживал рот своего короля на член, раздражая горло и вызывая рвотные позывы.       Рико задыхался, но тому, кажется, было всё равно — даже наоборот, будто именно это и доставляло ему удовлетворение. То, как от чужих позывов, горло сжималось вокруг него.       В редкие глотки воздуха Морияма улавливал кисловатый запах чужого тела — тёплый, пропитанный потом и возбуждением.       От него тошнило ещё сильнее.       Мир сузился до жестокого, грохочущего ритма. Каждый резкий, рваный толчок вбивал Рико вперёд. Из чужого горла вырвался хриплый, звериный рык.       Он на пределе, — мысль мелькнула где-то вдалеке, не принадлежа ему.       Глаза закатывались от нехватки кислорода, тело сокращалось от внутреннего жара, будто его выворачивало изнутри. Рот наполнился кислым, солоноватым вкусом спермы, а вместе с ним вернулось ощущение тела, от которого хотелось снова отдалиться.       Желудок свело судорогой, и в следующее мгновение поток желчи прорвался наружу, встретившись с семенем, заполняющее его горло. Горечь и кислота вспыхнули вкусом металла, как если бы он глотнул ржавчину. Альфа, сделал ещё несколько последних, мучительных рывков бёдрами, прежде чем вытащить член с гортанным рыком.       Освобождение дыхательных путей стало спусковым крючком.       Тело содрогнулось, и через секунду из носа и рта вырвалась отвратительная смесь семени и рвоты, расплескавшись тусклым, липким пятном на пол под ним.       В Альфе, даже в этом безумном состоянии, всё ещё оставались отголоски Кевина. Рука что по-прежнему сжимала смоляные волосы, с брезгливым движением отвернул его голову в сторону, подальше от собственных ног. Пока японец захлёбывался, не в силах отдышаться.       Забота закончилась в тот миг, когда пальцы отпустили волосы. Голова с глухим, мерзким хлопком ударилась о пол и погрузилась в тёплую, вонючую лужу, пахнущую стыдом. Кислый запах вползал в нос, в горло, вызывая новый спазм и униженный вздох.       Руки снова были на его ягодицах, раздвигая их в разные стороны. Холодная, густая слюна капала на его воспалённую кожу, принося мгновенное облегчение, которое исчезало, когда пальцы начинала втирать её. Прикосновение не было болезненным, не совсем, но оно было дискомфортным, скользким, неприятным вторжением, вызывавшим спазмы в животе.       Его взгляд плавал, края расплывались в тошнотворной дымке, пока он, не видя, смотрел на остатки последнего приёма пищи на полу. Частицы непереваренной еды, меловой налёт от таблеток... Его дыхание сбивалось, становясь поверхностным, отчаянным ритмом — единственным признаком того, что он ещё здесь, всё ещё заперт в этом моменте.       Защищай шею.       Подними руки.       Мысли были далёкой сиреной в тумане его сознания, единственной командой, которые мозг мог сформулировать сквозь подавляющий сенсорный штурм.       Затем последовал толчок.       Тупое, настойчивое давление, уступившее место рвущему, растягивающему жжению, когда Альфа одним жестоким движением вошёл в него, разрывая изнутри.       Из губ Рико вырвался задыхающийся вздох, лицо вдавилось в прохладный, измазанный рвотой и спермой пол.       Дискомфорт был огромен, чужеродное, нежелательное наполнение, которое зудело и жгло при каждом малейшем движении. Но приказ в голове звучал громче.       Шея.       Защищай шею.       Сквозь бурю грубых, наказывающих толчков, руки, тяжёлые и неподатливые, наконец подчинились. Дрожащие пальцы переплелись, образуя отчаянный замок над уязвимым изгибом затылка. В то же время, член Альфы нашёл свою цель, жёстко толкаясь о его простату.       Всё тело сжалось.       Нежеланная дрожь чистого удовольствия пронзила нервы, предательская реакция, которую Альфа сразу понял. Ритм изменился, становясь более целенаправленным, каждый мощный толчок теперь был направлен прямо на чувствительный пучок нервов.       Сам член Рико, предательски утолщался, и запотел у живота, скользкое свидетельство удовольствия, которое он не хотел признавать.       Подстроил ли это кто-то из комитета?       Хозяин? Мысль мелькнула между толчками боли.       У Рико всегда хватало тех, кто улыбался ему на публике и точил ножи за кулисами — фанатов и ненавистников хватало, так же, как и любой медийной личности.       Отвращение бурлило внутри, горькой кислотой в горле. Как это может приносить удовольствие? Его тело предавало, реакции были жестокой насмешкой. Он чувствовал, как собственный проход сжимается и расслабляется, выделяя смазку, смешанную с собственной кровью.       Самое ужасное, что он чувствовал это — основание члена Альфы начинало набухать с каждым толчком внутрь завязывая узел.       Он ломался.       Его сознательный разум, та часть, что была в ужасе и боли, отодвигалась в тёмный угол. Другое существо поднималось на поверхность в ответ на неумолимый, животный натиск — более первобытное, живущее только ради ощущений.       Оно не заботилось о достоинстве. Его интересовало только трение, резкие вспышки удовольствия от ударов по простате, сжимая чужое достоинство, от ощущения нарастающего давления узла внутри.       Именно оно начало стонать, низким, гортанным звуком, который Морияма не хотел узнавать, как свой собственный. Грязный, распутный звук. Но его руки, его собственные руки, оставались замкнутым щитом на шее, становясь единственным кусочком контроля.       Существу нужно было трение по собственной ноющей длине, выход для напряжения, свернувшегося в животе, но хватка альфы на его бёдрах была железной, удерживая его на месте, используя его. Единственным выходом было встречать толчки, принимая член глубже.       Он слышал себя, это существо, стонущим от боли и экстаза, когда зеленоглазый время от времени отпускал бедро, чтобы нанести резкий, жгучий шлепок по ягодице. Шок от этого только заставлял существо внутри сжиматься сильнее, мяукая в просьбе о большем.       Наконец-то оно почувствовал это.       Последнее, окончательное набухание. Узел Альфы прижимался к нему, толстый, непреклонный бугор, растягивавший до захватывающего предела.       Тело дрожало от отвращения и нужды.       Существо радовалось, лаская вторгающуюся длину, а язык, толстый и онемевший во рту, пытался сложить слова подчинения и мольбы.       С последней серией глубоких, жёстких толчков, Альфа вошёл до упора, его узел запер их вместе, когда горячие волны разрядки заливали Рико изнутри.       Эта подавляющая полнота, вырвалась из горла рваным вскриком и сбросило уже за собственную грань.       Живот и пол под ним был испачкан белыми полосами, когда его тело судорожно сокращалось вокруг члена, зарытого в него, когда собственное удовольствие вырвано из него против воли.       Но на этом ничего не закончилось.       Голод Альфы не был удовлетворён.       Даже когда Рико дрожал от разрядки, измотанный и уставший, руки зеленоглазого снова схватили его, маневрируя вялым телом, как марионеткой с оборванными нитками       Его подняли, прижимая спиной к груди, он снова был пронзён, опускаясь на всё ещё твёрдый, всё ещё узловатый член.       Существо внутри него, в бреду бросилось на ощущение. Оно скакало на Альфе с бесстыдным, жадным ритмом, стонало и сжималось, наслаждаясь обновлёнными, собственническими толчками.       Руки Рико, всё ещё отчаянно охранявшие его шею, были приведены ко рту Альфы.       Он почувствовал резкую боль от зубов на своих костяшках, собственнический, метящий укус, который пролил кровь, окончательное притязание на ту часть его, которую он так старался защитить.       Парадокс был абсолютен: тело ощущало симфонию удовольствия, его безумно трахали, в то время как руки наказывали за единственный акт неповиновения.       Между стонами неожиданно сорвался смех — хриплый, безжизненный, и только сжатие собственных пальцев на шее доказывало, проблески собственного разума.       Всё остальное уже принадлежало другому — тело, боль, дыхание. Существо внутри снова взяло власть, а он лишь наблюдал.       Время растворялось в шлепках кожи, рваном дыхании и низких рычаниях Альфы, использующего его тело.       Живот Рико начал ощущаться тяжёлым, слегка раздутым от огромного объёма семени, вкачиваемого в него.       Его пальцы были кровавой, изодранной массой. Тем не менее, он держал их под контролем, будто малейшее расслабление могло предать его.       Внезапно, как всё началось, всё резко прекратилось.       Толчки прекратились, вместе с развязанным узлом внутри него. Напряжение в теле за ним исчезло. Мёртвый груз обрушился на его спину, без сознания Альфа поддался собственной усталости, его измотанный, едва твердын член всё ещё глубоко застрял в использованном теле. В комнате воцарилась тишина, кроме рваного, прерывистого дыхания самого Рико.       Наконец-то он остался один, но сил двигаться не было, поэтому он окончательно потерял сознание.