Чужие штаны

«Привет, мам, я долго думал, как правильно начать этот разговор: придумывал разные вступления к этому письму, оправдания, извинения. В итоге я решил, что вам с отцом будет лучше услышать правду. А правда вот в чем: я вернулся в Россию, и нахожусь здесь уже больше года. Нет, я не поменял своих взглядов, не встал на путь истинный и не готовлюсь к свадьбе. Я вернулся, потому что здесь мой дом. Я сменил работу. Вам это неизвестно, но несколько лет я работал во Французском институте в Париже, был членом научного сообщества. После возвращения в Россию я завязал с наукой, но, как оказалось, ненадолго. Сейчас я внештатный сотрудник Сорбонны. Последние пару месяцев я занимаюсь распространением детской литературы одного петербургского издательства во Франции. Вы, наверное, слышали его название — там работает Антон. К слову, Антон. Не ругайтесь на него пожалуйста — это была моя просьба не уведомлять вас о моем возвращении. Так случилось, что мы поладили. Знаю, что вы будете не в восторге, но мы неплохо поняли друг друга. Еще я знаю, что вам очень не понравится то, что вы прочтете дальше. Я не стал тем, кем должен был в ваших глазах, и у меня не получилось заслужить вашу любовь, как бы я ни пытался, но у меня получилось кое-что другое — обрести себя. И найти близкого человека, с которым, я надеюсь, мы проживем счастливую жизнь, полную чистой и безусловной любви. Квартира будет продана в мае — мы переезжаем ближе к заливу. Я всегда очень любил нашу семейную квартиру, но в ней осталось слишком много боли, которую мне не хочется тащить за собой в новую жизнь. Юрист сказал, что мне не нужны ваши подписи для продажи, но не уведомить об этом я не могу. В связи с этим, до мая вы можете забрать те вещи, что хранятся в нашей кладовке — я пока не разбирал эти бесчисленные коробки. Возможно, на этом абзаце вы уже слишком раздосадованы, чтобы бросить чтение, но у меня есть к вам одна просьба — не делайте Антону больно. Я знаю, что вы стали очень близки — намного ближе, чем были со мной когда-то. Так что лишний раз обвините меня, но не отворачивайтесь от него, потому что я уверен, что многое с его стороны вам покажется предательством. Он очень дорог мне. Да, мам, в том самом смысле. И как бы для тебя с отцом страшно ни звучали мои слова, но это у нас с ним — взаимное. Я не рассчитываю на понимание, и уж тем более на принятие, но я хочу надеяться, что у вас хватит мужества смириться. Не нужно это делать ради меня — сделайте ради того, кто стал для вас вторым сыном. Когда я сел писать черновик этого письма месяц назад, я много писал о своих личных обидах, о нашей семье, которой не сложилось, о своем детстве и о его последствиях. Из нынешней версии письма я все это выкинул, потому что моя война закончилась. У меня хороший психоаналитик, любимый человек рядом, замечательная работа, родной Петербург, большое будущее, и спокойствие внутри. Мне больше не нужно ваше признание, чтобы быть счастливым. Вот такой парадокс. Но мне все еще нужно знать ваш итоговый вердикт. Неважно, каким он будет. Мне нужно знать — я приму любой итог и научусь с ним жить. А пока хочу, чтобы вы услышали: я благодарен вам за то, что я есть. Мне ужасно нравится быть. Кажется, без меня этому миру было бы намного грустнее — никто бы не переводил на французский книжки про слона, который не научился управлять своими ушами. С любовью, Ваш Арсений». Когда мужчина поставил последнюю точку и отправил письмо, на душе у него вдруг стало очень хорошо. Антон накинул ему на плечи теплое одеяло, поцеловал в макушку, и пошел к батарее, чтобы разобраться, почему в квартире до сих пор стоял такой холод. Отопление давно дали, но теплее не стало. Им двоим предстояло пережить еще очень многое: и личные конфликты, и тяжелые периоды отношений на расстоянии, когда Арсений уезжал то на месяц, то на два во Францию, и переезд в новый дом, и самое сложное — прощание с прошлым, которое окутывало обоих. Татьяна Александровна появилась на пороге их квартиры поздней весной. Она ничего не сказала, встретив Антона в прихожей — просто прошла к кладовке, достала коробки, забрала какие-то вещи. Отец наверх даже не поднялся. Женщина молчала, игнорируя даже рядовые предложения вроде выпить чая или присесть с дороги. Да и вместо эмоций на ее лице располагалась маска холодности — через темные очки чувствовался тяжелый взгляд. Арсений вернулся из издательства ровно в тот момент, когда мама собиралась уходить — они столкнулись в коридоре. Она оглядела мужчину с ног до головы, а потом сдержанно улыбнулась. — Должно быть, ты не удивлен, — раздалось строго. — Не удивлен — еще на подходе к дому увидел папину машину, — оба так и застыли по разные стороны входной двери, — Вы надолго? — Нет, — Татьяна Александровна пододвинула коробки, и дала Арсению возможность зайти в прихожую, — Приехала забрать дедушкины медали, документы и мамины украшения. — На ужин не останешься? — Сень, ты все прекрасно знаешь. Антон выглянул из гостиной, тяжело вздохнув — он оперся о дверной косяк, приложив голову к стене. Смотреть ему на эту сцену было невыносимо. Кажется, здесь сейчас всем было невыносимо. Спустя столько лет эта встреча матери с сыном была первой, но ощущалась она не как праздник жизни, а как ее похороны. С момента, как письмо улетело адресатам, произошло многое: и разборок было много, и боли, и попыток договориться. Но вердикт так никто и не выносил. Теперь же Арсений смотрел на маму своими стеклянными глазами и осознавал — приговор пришел в исполнение. — Помоги коробки спустить. Потом время полетело с бешеной скоростью — и вот они уже остались вдвоем возле парадной, пока отец выруливал с дальней стоянки. Повисла странная тишина. Когда-то родные люди, а теперь абсолютно чужие, они даже не смотрели друг на друга. — Тебе платят иностранной валютой? — вдруг спросила мама. — Иностранной. — И ты на хорошем счету там, во Франции? — Вполне, — Арсений уже давно почти не курил, но сейчас ему ужасно хотелось, — Осенью полечу с коллегами на симпозиум в Ниццу. — Славно. Они снова замолчали — Татьяна Александровна коротала минуты, дожидаясь, пока муж припаркуется. Было что-то забавное в том, что никто даже не присел на скамейку. В этом желании «не засиживаться» сосредотачивалась вся суть происходящего. — Сень, — их общую тишину снова прервал строгий голос, — скажи мне вот что, — Арсений перевел на маму слегка встревоженный взгляд, — Я ничего не понимаю в этих вопросах, но неужели такие отношения — для тебя благо? Она специально выделила «такие», будто бы боясь озвучивать, какие именно. Будто, если озвучить, то уже не получится жить мыслью, что сын «перерастет». — Я вам все написал в письме. — Скорее, поставил нас перед фактом. Никакого объяснения ведь не было. — Его и не будет, — он тяжело вздохнул, внимательно вглядываясь в мамины глаза через ее солнечные очки, — Понимаешь, мам, жизнь сложнее и многограннее, чем может иногда казаться. В мире столько вероисповеданий, законов и культур, что человек никогда не сможет вывести единое понятие «блага». Но я знаю, что это многообразие объединяет, — Татьяна Александровна спустила очки на нос, — В основе каждой догмы лежит мысль о любви: к себе, ближнему, всему живому. Любовь для меня — это благо, а большего о жизни я и не знаю. Они снова замолчали, глядя на то, как отец останавливался возле парадной — выходить он не планировал, пока жена не попросила бы закинуть коробки в багажник. Начинался майский дождь, а на небе все еще светило солнце. Тогда Арсений подумал, что это — неплохой знак. Мама положила ему руку на плечо, и коротко его сжала. — Раз так, то постарайтесь быть лучше нас, — раздалось шепотом, — Во всем, мальчик мой: и в быту, и в профессии, и в отношениях, — она еле видно улыбнулась, — Я тебе рассказывала про мою учительницу по литературе. Это была удивительная женщина. В одиннадцатом классе она заставляла нас читать «Как закалялась сталь». Мы, конечно, ничего не понимали, но по прошествии лет мне теперь многое открывается, — Татьяна Александровна подошла к сыну ближе, — Она повторяла одну и ту же цитату из книги: «жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые года». Знаешь, о чем это? — Вообще, книга о пути советского революционера, разве нет? — Фабульно — да, но в ней есть еще один смысл: жить надо так, чтобы к старости лет не было стыдно за свое прошлое, — и вдруг глаза женщины стали синие-синие, — Я этим похвастаться не могу. Она обняла Арсения, а тот от удивления не придумал, куда деть руки. Так и стоял, слушая размеренное мамино дыхание. От нее пахло все теми же сладкими духами, как в детстве. — Мам, я… — он попытался что-то сказать, но его перебили. — Я думаю, Ландышу будет лучше с вами, — послышался гудок машины — отец уже ждал, — Пускай Антон мне позвонит, раз осенью ты уезжаешь. Больше они не сказали друг другу ни слова. Было ли это прощанием — Арсений не знал. Было ли это финалом для их семейных отношений — Арсений тоже не знал. Он в тот вечер долго курил на балконе, молча о своем. Антон ничего не спросил — просто вышел к нему, встал рядом, сжал руку мужчины и сделал вид, что не видел, как тот рукавом свитера вытирал мокрые щеки. А где-то вдалеке догорал розовый закат. Петербург наклеивал обоим пластыри на раны, согревая теплым весенним воздухом. Завтра начинался июнь, а вместе с ним — новый этап жизни. В него Арсений вступал в своих штанах.