Шепотки приоткрытых форточек и слякоть февральских улиц

Сергей Мончинский был жалким колдуном, за которого всё решал его див, — так думали многие мелкие служащие Управления, перешёптываясь за спиной «бесполезного мальчишки». Особенно злые языки сально усмехались, недвусмысленно намекая на то, как именно молодой мужчина вдруг получил во владение второго по силе дива в отделе. Грязные взгляды цепляли узкие бёдра Мончинского и слишком наивное, казавшееся им девчачьим, лицо. Шепотки следовали по пятам, пачкая руки и плечи колдуна вырванными из контекста фразами: «А может, его и див… того?» и «Ага, а может, его уже сожрали, если вы понимаете, о чём я…» Владимир, честно говоря, первое время и сам усмехался, расслышав такие бредни из самых дальних углов курительных комнат и узких тёмных коридоров. Жалкие людишки, не способные пробить себе дорогу в ряды следователей, умели удивлять размахом своей зависти и обширностью фантазии. Чтобы он, Владимир, сделал это с человеком? Бросьте. Да и в целом вопрос сексуальных потребностей у дивов был крайне спорным: оставалось только удивляться величию умов этих колдунов, явно даже не вникавших в суть лекций в Академии. Хотя ему и дела особого не было до слухов: чем бы идиоты ни тешились, лишь бы его службе не мешали. То же во многом относилось и к его «хозяину»: мальчишка не вызывал ни особого восторга, ни хоть капли уважения, лишь маячил рядом, — спасибо, хоть не мешал и прекрасно осознавал своё место и положение. Ну, до определённого момента, разумеется. И Владимир бы рад — насколько он, в качестве «демона Пустоши» вообще мог испытывать эту эмоцию — сказать, что проблема была в совершенной неподготовленности колдуна к службе или том, что тот нарушал устав: тогда один рапорт всё бы решил, их связь разрушили, а дива передали в новые руки. Но нет. Сергей оказался намного более способным сотрудником Управления, чем казалось сначала, старательным и — удивительно — отлично владеющим собой. Проблема оказалась в тех самых слухах. Шло время. Петербург успел покрыться ледяной коркой, поснежить и начать оттаивать. Они остановили преступления Рождественского и вернулись к обычной службе. Мончинский раскрылся как достойный сотрудник Управления и хорошо показал себя не только в работе под прикрытием, но в и отношении к своему диву, признав старые слабости и попросив прощения. И, казалось бы, всё было хорошо: живи себе и радуйся, что хозяин достойный попался, любит работу не меньше тебя и даже — удивительно — считает тебя чуть ли не наставником, изредка подкармливая домашней едой и предлагая мягкую постель в гостевой комнате натопленной квартиры. Только угораздило же Владимира к этому мальчишке привязаться. Тогда и слухи по коридорам и курительным комнатам старого здания перестали казаться такими смешными. Конец февраля был тягучим, серым и слякотным. Ветер с залива задувал за шиворот, бросал в лицо запахи талого снега и грязи, царапал щёки неожиданными заморозками и, казалось, тоже окрашивал город в этот неприятный цвет низких туч и замызганных стёкол на окнах. Ветер задувал и в открытую форточку кабинета Мончинского, заставляя бумаги на столе вздыбливаться белыми листами и шелестеть в унисон со скрипом ручки по отчёту. Сергей неуютно поёжился, но закрывать не стал: в комнате после прошлого посетителя стоял удушающий запах перегара и серы, который хотелось поскорее вытравить всеми возможными способами, даже в ущерб покрывшимся мурашками ладоням. Владимир сидел за своим столом и даже ухом не вёл на ледяное дуновение: лишь хмурился, когда кресло в очередной раз скрипело под ёжащимся хозяином. Захочет — закроет, не Владимиру лезть к нему со своим драгоценным мнением. После того, как их отношения немного потеплели, див искренне старался не наседать на своего колдуна хотя бы в таких бытовых вещах, уважая чужое право на самостоятельное принятие решений. Однако холодный сквозняк постепенно становился всё более надоедливым. Владимир выдохнул. К чёрту это, лучше он сходит до чародейского отдела и попросит убрать вонь с помощью простенького заговора, чем ещё хоть пару минут будет терпеть раздражающий холод и не менее раздражающую дрожь хозяина от этого самого холода. Но Сергей опередил его, видимо почувствовав чужое недовольство по связи, и с извиняющейся улыбкой встал и подошёл к окну, явно собираясь его закрыть. Да так и замер в полутьме мутных стёкол, неловко вытянув вперёд руку и едва не позволяя уголкам губ соскользнуть вниз. Улыбка стала серой восковой маской на его молодом лице, и Владимир уже хотел поинтересоваться, в чём дело, когда наконец услышал. Не будь он дивом, ничего бы не заметил: голоса были слишком отдалёнными, обрывки фраз, прихваченные и донесённые до кабинета коварным февральским ветром, были слышны только у самой форточки. Но Владимир был дивом, а Сергей — стоял достаточно близко, так что каждый из них отчётливо уловил обрывок диалога. «Да ты видел этого Мончинского? И ему-то выразили особую благодарность за поимку Рождественского? Да я жалование своё ставлю, что на этом острове роль хозяина выполнял совсем не он.» Рваные куски чужого далёкого смеха резанули по ушам вместе со следующими фразами: «Думаешь, его там див прилюдно… того?» — «А как же! Будто этот монстр дал бы себя завалить для прикрытия». Все долгие секунды чужих насмешек, доносившихся из внутреннего двора Управления, Сергей нечитаемо смотрел в глаза своему диву. Хотя нет, взгляд хозяина просто был пустым, будто колдун находился не здесь, а далеко внизу, где двое глупых служащих совсем не думали, что хотя бы одно окно в здании могло быть открыто даже в неприятный поздне-февральский мороз. Но стоило очередному порыву ветра взбить отросшие каштановые пряди юноши, как он сам следом за ними дёрнулся, резко и конвульсивно, захлопывая наконец форточку и глядя на своего дива со смесью ужаса и стыда. Он знал: Владимир всё слышал не хуже, а может, и лучше него самого. Но стоило диву только открыть рот, чтобы хоть как-то разбить эту неловкую и — Владимир осознал это ощущение уже после, раздумывая над этой ситуацией — грязную тишину, как Сергей снова натянул неловкую улыбку на лицо и, схватив папку с делом и пробормотав что-то про архив, вылетел из кабинета. Наверное, стоило в тот момент задуматься над таким поведением своего колдуна. Заметить излом губ, больше извиняющийся, чем действительно шокированный, понять, что плечи Сергея напряжены не от злости, а от стыда, перемешанного с вязким страхом, — но Владимир не мог этого сделать. Владимир сжимал кулаки с вдруг отросшими когтями химеры и заставлял себя глубоко дышать, успокаивая восставшую в груди звериную ярость на недалёкость и наглость мелких колдунов Управления. А ещё на то, что такие разговоры ещё недавно казались ему самому забавной шалостью жалких людишек. Шалость, впрочем, как-то слишком затянулась. Сергей не позволял поднять эту тему, всё время меняя предмет разговора или банально сбегая под нелепыми предлогами, но Владимир и сам стал больше замечать. Например то, что к его колдуну почему-то считали нормальным относиться с пренебрежением и даже презрением. К его колдуну. Как отказывали в различных мелких прошениях, которые не проходили через его сиятельство князя Булгакова. Как шепотки не стихали после поимки Рождественского, а лишь будто становились громче, подпитываемые слепой завистью и беспричинной злобой. Как Сергей, похоже, знал о них с самого начала и ничего не предпринимал. Идиот. Слякотный вечер оседал на Петербург серым маревом, улицы покрывались грязными разводами пополам с туманом, а дворы глухо гудели застрявшими в снежной каше мобилями и чужим недовольством. Владимир заканчивал с последними отчётами в тишине: хозяин снова сбежал под каким-то предлогом, кабинет затягивал густой полумрак с запахом дубового дерева и остывшего кофе на столе Мончинского, лишь электрическая лампочка слегка гудела и плевалась пучками оранжевого света над макушкой дива. Что же, это был довольно спокойный вечер для последних дней. Слухов Владимир больше не слышал: вероятно, взыскание с холодным взглядом и слегка блеснувшими в полутёмных коридорах клыками оказало на болтунов отрезвительное действие, напомнив, кому здесь служит второй по силе див Управления. Владимиру же оставалось лишь злорадно усмехаться под маской учтивости, видя, как колдуны вжимают головы в плечи и панически бормочут извинения и оправдания. Но всё же что-то было не так. По спине шёл фантомный холодок, несмотря на закрытые окна (Сергей вообще старался их больше не открывать после того случая). Неприятные колючие мурашки щекотали что-то в районе затылка, спускались вдоль позвоночника и мелко царапали поясницу, заставляя инстинкты дива тревожно подниматься с задворок сознания. Что-то не так. Связь. Владимир резко встал и буквально подлетел к выходу из кабинета: только стул глухо опрокинулся где-то за спиной да хлопнули двери. Коридоры, коридоры, коридоры, испуганные и отшатывающиеся дивы и колдуны, запах серы, запах страха, запах резкого повышения уровня, благодарные хлопки по плечам, громкие выговоры, — всё как всегда, всё не то, не то. Владимир натянул окрепшую за последнюю пару месяцев связь до предела, мчался по ней к своему колдуну как по путеводной нити, ощущая странное — не опасность, даже не угрозу: потому связь сначала и не дёрнулась. Просто что-то грязное, мерзкое, что-то… Плечо резко отдало болью, по бедру побежали мурашки, а дыхание перехватило возмущением, стыдом и бессилием, — натянутая между Сергеем и Владимиром ментальная проволока чуть не звенела, передавая каждый вздох, каждый оттенок эмоций хозяина. Взгляд ослепило секундной вспышкой чужой паники, затем на голову будто вылили ушат ледяного самоконтроля: это вот так его колдун каждый раз ощущал себя, противостоя насмешкам своего дива? Владимир не выдержал бы. Чужие слишком острые эмоции были почти нестерпимыми в своей интенсивности, размывали границы уровня опасности, грозившей Сергею, совершенно сбивая с толку и чуть не побуждая принять демонический облик. «Ты див Управления, а не своего колдуна, у тебя есть приоритеты, Владимир». «К чёрту приоритеты», — бедро уже начинало неприятно фантомно гореть, чужая неуверенность затапливала сознание новой волной, когда див влетал уже в десятый по счёту полутёмный коридор, в очередной раз не обнаруживая каштановой макушки. Чёртов хозяин даже не думал отдать приказ своему диву оказаться рядом. Чёртов хозяин был прямо сейчас готов вывернуть наизнанку содержимое своего желудка от переполнявшего его отвращения, а даже не думал призвать Владимира. А без приказа тот был вынужден распугивать половину Управления, с бешеным — бешеным? почему? чего он так боится? — взглядом выискивая хоть след, хоть отдалённый запах, хоть звук. Слухи. Развернувшись на полушаге, Владимир прижал к стене одного из зачинщиков беседы под окном, почти шипя в лицо: — Где он? — Ч-что? — колдун вжался в камень ещё сильнее, запах его ужаса забил ноздри дива, лишь распаляя охотничьи инстинкты и ярость. — Мой хозяин. — Мы больше не обсуждали его! И тем более не трогали! Князь!.. — колдунишка панически стрельнул глазами в главу Управления, которому, оказалось, всего секунду назад отчитывался. — Сергей пошёл показывать комнаты призывов прибывшим из Московского Управления служащим, — опасно прищурившись, но всё же не призывая оружия или плетей, ответил на вопрос дива Булгаков. — Владимир, может, ты мне объяснишь… — Я приму любое наказание, но потом, Ваше Сиятельство. И нет, я не под инстинктом Пустоши, — и див снова исчез, незаметно для человеческого взгляда, лишь оставляя после себя ощущение доминирующей силы. Комнаты призыва были в другом крыле здания, и Владимир уже был там, но серебрянные двери и вонь серы и колдовства перебили запах Мончинского, сбили с толку, заставили потерять драгоценные минуты. Минуты? Чёрт, их же прошло всего две с того момента, как он почувствовал неладное. Почему время так тянулось? Потому что его колдун был в опасности. Див не успел отрефлексировать эту мысль, толкнул приоткрытую дверь зала и замер на пороге, — лишь чтобы сдержать рвущиеся наружу когти и клыки. Сергея прижимали к стене, над Сергеем нависали с сальной улыбкой, что-то воркуя прямо в побелевшие губы, пока колдун — его колдун — со смесью ярости, отвращения и стыда что-то твёрдо высказывал обидчику в лицо, пытаясь дрожащими пальцами снять с себя руки мужчины. Руки на бедре и загривке, будто у дива, ослушавшегося хозяина и пригвождённого к ближайшей поверхности, чтобы не брыкался. Но его хозяин не див. — Что вы делаете? Кто вы? — за холодным официальным голосом едва удерживалась дрожь чужих эмоций, опутавшая и сковавшая Владимира нитью связи. Почему-то паника Мончинского только возросла, она накатывала волнами стыда и позора, пачкалась в ужасе и самоуничижении, как в февральской грязи. Див почти поверил, что ошибся и прервал сцену тайных любовников, если бы не… — О! Ты же тот самый, да? Прости, я хотел позаимствовать твою игрушку, о которой ходит так много… — договорить московский колдун не успел. Его сальная ухмылочка растаяла ровно в тот миг, когда Сергей со всех сил его оттолкнул, в тот же момент заслоняя от своего дива. — Владимир, НЕТ! Это приказ. Не смей нападать на этого человека! — с ужасом и какой-то мольбой смотрели зеленоватые глаза, широко распахнутые в защитном жесте руки даже не пытались призвать на помощь огненные кольца или путы. Сергей будто забыл, кто он сам, будто забыл, кто Владимир, сейчас тяжело дышащий через приоткрытый из-за клыков рот. Он мог бы разорвать Мончинского на куски, просто поддавшись бессильной ярости, лишь бы добраться до его обидчика. Мог бы. Если бы этот шум собственного сердебиения в ушах, эти захлестнувшие инстинкты, требовавшие крови чужака, эти чёртовы (не) его чувства не были только из-за Сергея. — Как прикажете… Хозяин, — тело отказывалось выходить из боевого состояния, но усталая и стыдливая благодарность на дне болотистых глаз заставила мышцы чуть расслабиться, а зубы и ногти вернуться в человеческий вид. С ледяным и колючим голосом Владимир уже не справился. — Вы сможете мне объяснить, что здесь происходит? Мончинский дёрнулся как от пощёчины, кончики пальцев пробежались по покрасневшей вмиг шее, взгляд уткнулся в носки чужих начищенных ботинок. Связь потянула болью и — опять, да сколько можно, в конце-то концов?! — стыдом так неожиданно и сильно, что не будь Владимир собой, охнул бы позорно и удивлённо. — Мне тоже очень интересно, — сплюнул московский колдун, поднимаясь за спиной Сергея на ноги и уже резким движением направляя к его плечу руку, как запястье оказалось перехвачено Владимиром. Див смотрел на свою сжавшуюся ладонь почти удивлённо, но пальцы не разогнул, переводя взгляд колдуну прямо в наглые и злые глаза. — С вами мы это выясним в кабинете Его Сиятельства князя Булгакова. А пока вы задержаны по подозрению о нарушении устава Управления и насильственных действиях в адрес старшего следователя Сергея Мончинского, — холодно отрапортовал Владимир, запирая внутри себя и демоническую сущность, и взбесившиеся инстинкты, и отчего-то всё ещё бьющееся слишком быстро сердце. Да, так было проще. С чёткими и заученными фразами, с резко отгороженной связью, с чёткой целью наказать правонарушителя. Без зелёных глаз, смотрящих сейчас со страхом почему-то только на него. Сергей не стал возражать. Только перед самым кабинетом главы Управления поймал Владимира дрожащей, но жёсткой рукой под локоть и произнёс коротко и убедительно: — Не говори им, что видел и чувствовал через связь. — Вы же знаете, я не могу. Владимир сразу же иррационально пожалел о своих словах, хотя действовал по уставу. Просто губы напротив дрогнули в горькой улыбке. Просто взгляд молодых глаз сразу как-то потух вместе с опустившимися плечами. — Конечно.

***

В квартире Мончинских Владимир обычно чувствовал себя спокойно и безопасно, но сегодняшний день явно был исключением из всех правил. Пред-мартовский ветер, поднявшийся к ночи, бил по деревянным рамам, наполняя гостиную скрипом и грохотом веток по стеклу; в самой комнате было холодно почти до мурашек: забытая на весь день открытая форточка радостно отдала дом на растерзание февральской погоде, воспользовавшись тем, что Елена Николаевна уехала к подруге в другой город. Владимир хмыкнул, подворачивая вентиль отопления. Интересно, если бы он буквально не заставил своего колдуна пустить его в квартиру, тот так бы и спал в такой температуре? С него сталось бы. Сам же Сергей с уставшим взглядом крутил в ладони пустую чашку из сервиза. Верхний свет не включали, так что спину в свободной белой рубахе подсвечивала только лампа на журнальном столике, ярко выхватывая в сером полумраке чужой съёжившийся на подлокотнике кресла силуэт. Владимир не рисковал потянуться к связи или хотя бы начать разговор. Вопросов было так много, но, казалось, ответы на все из них он уже получил в кабинете Булгакова, выслушивая бесцветные объяснения колдуна о неожиданно случившихся домогательствах. А так ли неожиданно? И почему его вообще это должно было волновать? Владимир дёрнул штору чуть сильнее необходимого, чуть не вырывая её с петель. Ладони непроизвольно сжались от воспоминаний о тех ощущениях, что он испытывал, пока угорелым чёртом носился по всему Управлению. О слухах, которые слышал ещё несколько месяцев назад, но даже не подумал предотвратить. Наверное, всё это было из-за чувства вины. Так было бы намного проще, чем знакомиться и мириться со своим внутренним демоном, который, похоже, уже некоторое время как присвоил его хозяина, ставя молодого мужчину даже выше государственных приоритетов. И ещё много проще, чем познакомиться со своим внутренним человеком, который этого колдуна… — Скажи уже хоть что-то, — тихий голос с кресла прервал заполошные мысли, не давая диву сорваться во что-то схожее с человеческим богохульством. Даже ветви перестали истошно ломиться в полумрак комнаты, замирая и прислушиваясь чёрными тенями за светлыми занавесками. Лампа слегка трещала и плевалась оранжевым светом. Всё как пару часов назад в их рабочем кабинете. И всё же — всё совсем не так. — Вы знали о слухах, — Владимир не спрашивал, констатировал, решая идти в нападение и замирая напротив своего колдуна мрачным изваянием. «Мрачным жнецом», — подумал Сергей и, отставив чашку на журнальный столик, почти сорвался на истеричный смех. Но сдержался. Он к этому привык. Он вообще ко многому привык за годы после выпуска из Академии. Принимать словесные пощёчины, скрывать ориентацию, терпеть слухи — когда второе не удавалось, терпеть унижения — даже от собственного дива — и просто быть мальчиком для всеобщего битья — пусть и не в физическом плане. Только вот Сергей никогда не хотел подставлять под такой удар Владимира. Владимира, который был блестящим дивом на службе Управления, который и сам натерпелся за немалую не-жизнь намного худших унижений и который точно, абсолютно серьёзно и на сто процентов не должен был быть втянут в историю о мужеложстве. Владимира, которым он стал восхищаться, ради которого рос над собой, которым дорожил и которого уважал как напарника, как товарища, как друга. Как… Сергей дёрнул головой и всё же усмехнулся криво, искажая лицо непривычной для Владимира эмоцией. Он прямо сейчас, не хуже этих слухов, пачкал своего идеального дива этими грязными мыслями о нём. Владимир же, заметив странное состояние колдуна, непонимающе наклонил голову, — и Мончинский наконец вспомнил, что должен говорить. — Знал, — он передёрнул плечами, чувствуя к самому себе отвращение. Хороший хозяин же не допустил бы таких слухов, да, Владимир? Твои прошлые хозяева тебя точно в такую грязь не втягивали? Не смотри так осуждающе. Мончинский и без чужих взглядов про себя всё прекрасно знал. — Почему вы не сказали, что вас это беспокоит? — див почти не шевелился, только сверлил бездонной гладью голубых глаз, нечитаемо и холодно. Кожа под лёгкой рубашкой пошла колючими мурашками, и Сергей снова поёжился. — Меня не беспокоит. — Но тот колдун… — Я привык, — откровение соскользнуло с языка зло, почти ядовито, и с ним будто ушла вся бравада Мончинского, все последние силы на сопротивление и отстаивание собственной чести хотя бы перед своим же дивом. — Я привык, хорошо, Владимир? Прости, что ты тоже оказался в это втянут. Прости, что тебе пришлось лицезреть эту отвратительную сцену. Прости, что наша связь стала слишком крепкой, чтобы ты почувствовал все эти отвратительные чувства, прости, что тебе достался такой отвратительный по своей сути хозяин, про-… — голос оборвался рваным глотком воздуха, когда Сергей понял, что задыхается. Сдерживаемые месяцами эмоции захлёстывали разрушительными волнами, сносили на своём пути остатки чести и гордости, вымывали последние надежды на принятие, на подобие спокойной жизни, пусть и с невзаимной любовью, — он и к ней привык, честно, только не смотри так. Чужие морозные ладони на щеках заставили дёрнуться и чуть не свалиться назад, в кресло, но всё же вынудили секундно задержать дыхание, чтобы после наконец вспомнить, как дышать. Сергей смотрел в голубые глаза напротив и разбивался в их ледяных льдинах, даже не видя, чувствуя, как его отражение пачкало радужку в разводы серо-коричневого. Грязный затоптанный снег на чистейших ледяных склонах. Жалкий хозяин-гей, настолько шокированный домогательством от сотрудника московского Управления, что потребовалась помощь его дива. Разбитый мальчишка, решивший, что терпеть — это его наказание за собственную неправильность. А Владимир продолжал молчать, внимательно вглядываясь в чужую пустоту, полную сожалений. Сердце — и неважно уже, человеческое ли, или демоническое, — противно ныло под рёбрами от одного лишь осознания: он этого раньше не заметил. Вопроса «как» не стояло в принципе: див был слишком занят то своим высокомерием над слабым колдуном, то важными делами Управления, то слежкой за графом, то самим графом, то ещё сотней, конечно же, намного более важных дел. Владимир, даже живя в соседней комнате от своего хозяина, даже разделяя с ним еду, работу под прикрытием и многократно усилившуюся связь, не заметил. И только и мог сейчас держать краснеющие пятнами щёки под своими ледяными ладонями, не зная, можно ли ещё что-то исправить. Были ли уже важны все формальности их связи, которыми Владимир так усердно пытался прикрыться? Колдун Сергей был сильным, хорошо владеющим собой и осознающим свои слабости. Он был вдумчивым и прислушивающимся, он был стратегом и, может быть, слишком добрым для своей должности. Сергей Мончинский был сломанным обществом юношей, скрывающим свои шрамы за мягкими улыбками и идущим вперёд, несмотря на засасывающую его грязь чужого поганого мнения. — Завтра же я передам прошение Его Сиятельству князю Булгакову о дисциплинарном взыскании для каждого, кто смел распространять о вас слухи, — собственный голос непривычно сорвался с холодных интонаций, прозвучал почти рыком. Колдун под ладонями дёрнулся, — и Владимир постарался смягчить тон. — Вы не обязаны ничего рассказывать. Я не буду расписывать детали. Я див, я всё слышал и видел сам, мне поверят. Слова почему-то прозвучали почти с мольбой. Владимир чувствовал, как его внутренности будто скрутили серебряными путами, почти физически ощущал, как задыхается от этих странных новых чувств. Желание защитить. Не продиктованное приоритетом, не внушённое приказом, какое-то инстинктивное и почти животное, идущее из самой сущности. Но колдун почему-то не расслаблялся от этих слов. Сергей опустил взгляд, пряча его под отросшей каштановой чёлкой, не отталкивал, но и ничего не говорил. Только сердце билось — неровно и заполошно, подгоняемое комком неразличимых эмоций, узлом застрявших посреди связи. Владимир не понимал. — Сергей, вы не отвратительны, — колдун сжался только сильнее, его чувства снова ударили дива под дых, но теперь в них хотя бы чётко ощущался протест. — Вы не отвратительны. — повторил он, поднимая чужую голову и заглядывая в зелёные глаза. Красивый. Красивый и такой сильный колдун, что сожрать его хотелось на каком-то особом уровне, чтобы всегда быть рядом, чтобы починить и защитить. Владимир призвал всю многосотлетнюю выдержку, чтобы звучать ещё мягче — как при приручении самых простых человеческих питомцев, пугающихся его силы ещё за версту. А от хозяина как раз сейчас ощутимо несло страхом. — Отвратительны только те, кто заставил вас так думать. Отвратителен тот московский колдун. Можете даже меня назвать отвратительным. На последнюю фразу Сергей вскинулся, взметнулись волнистые пряди, отдавая в тусклом оранжевом свете почти языками пламени. — Нет, — хрипло и твёрдо, но не приказ. Отчаянная попытка… оправдать? Защитить? — Я слышал слухи ещё в начале нашей совместной службы, — пояснил свою идею Владимир, тихо торжествуя наконец полученной реакции. — И ничего не предпринял. — Ты и… не должен был. Это не связано с работой. Это моя проблема, — и снова взгляд вниз, упёртый, но какой-то обессиленный. Плечи прогнулись почти виновато, и Владимир еле сдержал негодующий рык и желание своего колдуна со всей силы встряхнуть. — То, что вам нравятся мужчины, и то, что мелкие людишки, не продержавшиеся бы на вашем месте и дня, пытаются унизить вас этим, — это разные вещи, хозяин. И даже так они не делают вас отвратительным, — выступившие снова от злости когти едва не задели кожу колдуна, но Владимир мгновенно убрал руки. Ветер за окнами вдруг снова поднялся, одним резким порывом бросая в стёкла голые ветви дерева, заставляя комнату грохотать, но Владимир всё равно услышал тихий ответ своего колдуна: «Даже если бы я хотел, чтобы слухи о нас были правдой?» Зелёные глаза грустно смотрели прямо в самую суть, в глубину дивьей не-души, ничего там не ища и ни о чём не прося. Сергей явно уже истратил и весь свой стыд за чувства и слухи, и весь запал к сопротивлению. Он просто смотрел, приподняв уголки губ в слабой, ничего не ждущей улыбке. И Владимир вдруг совсем по-человечески испугался, что сейчас колдун пустит себе кровь, чтобы остаться сожранным. И даже демоническую его суть такой исход совсем не устроил бы. Лампа на столике мигнула, на долю секунды поглощая комнату в черноту февральской ночи. Очертания колдуна на мгновение расплылись, чтобы снова сойтись воедино в оранжевом свете, и только тогда Владимир осознал смысл услышанного. «Я попрошу досрочно сменить тебе колдуна» и «Всё еще не отвратительны. И я был бы не против» прозвучали почти синхронно, заставляя время вокруг замереть. Связь, казалось, была готова порваться просто от того взрыва эмоций, который последовал через секунду со стороны Мончинского. Владимир даже не успевал отличать чувства друг от друга, едва удерживаясь на ногах от их силы, больше ничем не сдерживаемой, хлынувшей потоком. А потом Сергей его поцеловал. Подорвался с подлокотника кресла, прильнул всем телом, за шею притягивая чуть вниз и прижался губами к губам, — отчаянно, бесстрашно и самозабвенно. Прямо как вставал перед своим дивом, не давая ему сожрать московского колдуна. Прямо как будто Владимир был человеком. — К чёрту всё. Даже если ты пожалеешь об этих словах или уже пожалел, я решил воспользоваться ими, — шёпот губы к губам, зажмуренные глаза с подрагивающими ресницами, колотящиеся от внутреннего напряжения ледяные руки на шее. Владимир чувствовал себя вмиг опьяневшим от всего этого, от того, как Сергея было много — в его храбрости, исходящей из слабости и страха, в его касаниях, в их связи, в шёпоте, в оставшемся на губах солоноватом привкусе. Действительно, к чёрту. Слухи, чужое мнение, рабочие отношения, уставы, чужие-родные душевные травмы, самоненависть, стереотипы о дивах, о людях… К чёрту. Владимир сам притянул своего колдуна в следующий поцелуй, жадно захватывая холодные и потресканные губы, впиваясь пальцами в чужие бёдра и отступая всё дальше к стене, чтобы позволить себя прижать. Впервые он был готов дать кому-то право так откровенно над собой доминировать. Впервые — хотел. Наперекор всем слухам и хозяйской неуверенности в себе. Сергей дышал тяжело, шарил руками по чужой выглаженной рубашке, тянулся к губам на мысочках и, кажется, наконец оттаивал. Связь переставала звенеть отчаянием, успокаивалась под выдыхаемое на грани слышимости «Вы прекрасны» и «Не думайте спорить», пока наконец не замерла, лишь слегка вздрагивая под каждым тяжёлым ударом сердца. Щёки Мончинского горели, а взгляд наконец снова сиял, — пусть и заполошно, перевозбуждённо и слегка безумно от всех пережитых за вечер эмоций, но хотя бы живо. И Владимир вдруг подумал, что если такой Сергей в его руках — раскрасневшийся, наконец избавившийся от корки грязи, нанесённой на него другими, и принявший свою суть и свои желания без остатка — это результат его, Владимира, слов и чувств… То, может быть, все эти годы он ошибался, и дивам вполне свойственен свой вариант романтической привязанности. Со всеми вытекающими желаниями — от «сожрать» в совершенно метафорическом плане до вполне конкретных «уберечь», «присвоить» и «навсегда оставить счастливым». — Больше никогда не смейте быть в опасности и не звать меня, — он поднял лицо своего колдуна, внимательно всматриваясь в глубину изумрудных глаз. — Только если обещаешь не пытаться сожрать всех моих обидчиков, как сегодня, — лёгкая, почти дразнящая, но всё же смущённая улыбка озарила покрасневшие от поцелуев губы и отразилась в переливчатых радужках. — Ничего не могу обещать, — и тоже едва заметная ухмылка в ответ. Возможно, его колдун был слишком очаровательным, чтобы не подвинуть собой высший приоритет государственного дива.