Спаси меня в ночи.

Юра открывает глаза. Он чувствует невыносимую боль в голове, сопровождающуюся звоном в ушах, его до жути тошнит. Тихо застонав, он пытается сморгнуть пелену, застилающую ему зрение, но картинка перед глазами расплывается, сфокусироваться не получается. Когда его внимание наконец стабилизируется, а дезориентация рассеивается, словно туман, поднятый теплыми лучами утреннего солнца, Челябинск понимает, что находится в собственной квартире на диване, а напротив него стоит Костя. Татищев дергает руками и понимает, что они связаны за спиной. Замешательство охватывает его. Это шутка? Какой-то жестокий розыгрыш? Боль в висках неприятно пульсирует, пока Юра лихорадочно пытается придумать, как лучше задать вопрос. Спросить он ничего не успевает: Уралов начинает говорить первым. – Очнулся, соня? Я уж думал, что слишком сильно ударил тебя по голове. Челябинск некоторое время молчит, глядя на умиротворенную улыбку на лице Екатеринбурга. Его связанные руки слегка дрожат, когда он оглядывает комнату, пытаясь сориентироваться, несмотря на сохраняющуюся неясность. – Что, черт возьми, происходит?! - Во рту пересохло, негромкие слова с хрипом выходят из горла. Его голос дрожит, хоть Юра и пытается сохранить привычную уверенность. Костя смеется над ним, смеется так, как не смеялся никогда, в его смехе слышна издевка, Уралов кажется таким чужим, словно незнакомым. - Кость, мы же друзья. Что бы это, блять, ни значило, мы можем это обсудить? Татищев неуверенно замолкает, отчаянно пытаясь прояснить хоть что-нибудь среди разворачивающейся сюрреалистичной ситуации. Юра видит свое отражение в зеркале: черные пряди волос лежат на голове беспорядочно, словно птичье гнездо, губа разбита и кровоточит, контрастируя с бледной молочной кожей, глубокие темные глаза лихорадочно блестят. Он словно зависает, впадая в прострацию, пока разглядывает собственное отражение, и вырывает из этого состояния его только вкрадчивый голос. – Красиво, да? Мне тоже нравится. Челябинск вздрагивает, внезапно видя лучшего друга так близко, он не заметил, когда Екатеринбург подкрался к нему вплотную. Костя кладет теплую руку на лицо Юры, властно и собственнически приподнимает за подбородок, внимательно разглядывает. Под кожей ползут тошнотворные мурашки от взгляда Уралова, Татищев не может оторваться от одновременно и родных, и незнакомых янтарных глаз напротив. – Нихуя это не красиво! Отпусти меня. Костя снова жутко смеется, его рука сжимает челюсть Юры до боли (Челябинск не удивится, если потом останутся новые синяки), настойчиво прижимает большой палец к его разбитой, ноющей губе. В уголках глаз Татищева скапливаются слезы, соленый привкус смешивается с пульсирующей болью. – Придурок! - голос Юры приглушен тем, что тот до хруста сжимает зубы. Он потерял всякое самообладание, вспышка бессильной ярости побуждает к отчаянному поступку, поэтому он кусает Костю за палец. Медный вкус крови его друга смешивается с едким привкусом страха на языке. – Я даже не знаю, что я тебе сделал! Екатеринбург зло шипит, убирая руку от лица Челябинска, растирает укушенный палец. Он прищуривает глаза и без всякого предупреждения размашисто бьет Юру по щеке. Тот резко вскрикивает от хлесткой пощечины, и мир вокруг на мгновение расплывается, теряя четкость. Его щека горит в том месте, где ее коснулась ладонь Кости, грудь вздымается, легким не хватает воздуха, а в его взгляде борются страх и тоска, зрачки расширяются в страшном ожидании того, каким может быть следующий жестокий шаг Уралова. – Ох, так ты не знаешь? Ты мне никогда не нравился. Как кто-то вообще может считать такого, как ты, своим близким человеком? - Екатеринбург злорадно, плотоядно ухмыляется. - Хотя, может, для другого ты и сгодишься... От этих резких слов, режущих, как нож, у Юры кружится голова, все его существование, кажется, рушится под тяжестью жестокого откровения Кости. Холодная, злобная усмешка, проникающая в самую душу, заставляет его содрогаться от смеси страха и отчаяния. – Все эти шутки, общение, совместное времяпрепровождение... для тебя это ничего не значило? - Челябинск заикается, не в силах осознать весь масштаб слов человека напротив. - И на что, по-твоему, я гожусь? – Ты такой наивный. Я тебе покажу. Костя ядовито ухмыляется, подходя еще ближе. Он садится на диван. Мягкие, только недавно постиранные простыни сминаются под его весом. Сердце Юры бешено колотится в груди, обжигающий ужас проникает в каждый нерв, когда Екатеринбург сокращает расстояние между ними. Паника сжимает горло Татищеву, чувствуя тревожную близость Кости. Шорохи постельного белья и скрип дивана, прогибающегося под Ураловым, являются зловещей прелюдией к дальнейшей деградации, в которой увядает сама душа Юры. – Ты не можешь!.. - Голос Челябинска срывается, отчаяние в нем растет с каждым обдуманным шагом Екатеринбурга, воздух между ними сгущается от зловещего электрического напряжения. - Сука, не трогай меня! – Не могу? Уверен? Руки Уралова, проворные и уверенные, забираются под футболку Татищева, сначала дразняще оглаживают нежную кожу, а затем до боли, словно тиски, сжимают ребра. Резкий крик боли и отчаяния вырывается из горла Юры, слезы горячими солеными дорожками неудержимо стекают по его раскрасневшимся щекам, когда он чувствует, как его кожа и мышцы податливы под уверенным, безжалостным давлением. Челябинск пытается отстраниться, но деваться некуда, его руки крепко связаны за спиной, оставляя беспомощным и незащищенным. – Костя, хватит! Татищев почти воет, словно пойманное в ловушку животное, доведенное до края пропасти, его слова переходят в сдавленные рыдания, когда он молит о передышке, его желудок скручивается мучительным узлом. – Ну-ну, тише. – Екатеринбург разворачивает Челябинск лицом к зеркалу, указывает пальцем на отражение. Юра, шмыгнув носом, послушно смотрит, пытаясь сморгнуть слезы и сосредоточиться. Взгляд покрасневших глаз Татищева останавливается на нем самом, таком потрепанном, побитом и уставшем. – Посмотри, какой ты хорошенький. – Иди нахуй... – голос Юры блеклый и ломкий. Он продолжает смотреть в зеркало, пытаясь встретиться со своим взглядом, но не может собраться с силами, чтобы взглянуть в лицо разбитой, потрепанной оболочке своего прежнего "я". – Если это шоковая терапия такая, то я все понял, просто развяжи меня наконец. – Ты все еще не понял. Взгляд Уралова жестокий, хищный, прикован к Татищеву. Костя нависает над ним, склоняется ближе, начинает расстегивать его брюки, стаскивать с Челябинска нижнее белье. Ужас и отвращение разливаются по телу Юры, как расплавленный свинец, когда он наблюдает, как ловкие пальцы Кости быстро уничтожают последние остатки его гордости. – Нет, ты не можешь... - произносит Юра прерывистым, мучительным шепотом, он качает головой, отрицание бурлит в нем, даже когда его разум содрогается от тошнотворного ужаса перед тем, какое порочное направление принимает эта извращенная игра его лучшего друга. - Я понял, что ты имел в виду, отпусти меня! Екатеринбург ничего не отвечает на крики Челябинска, его пальцы проходятся по внутренней части бедра Татищева, оглаживая, с намеком на некую нежность. Но эта чуткость была мимолетной, уже через секунду Костя до боли сжимает и грубо разводит его ноги в разные стороны. Сердце Юры, кажется, вот-вот разорвется под тяжестью этого запутанного сценария, и каждое ощущение угрожает разрушить и без того хрупкую связь со здравомыслием. – Костенька, я прошу тебя, не нужно... Эти слова, произнесенные шепотом, срываются с его губ, словно литания, полная ужаса и мольбы, в то время как слезы беззвучно текут по его изможденному лицу. Желудок сводит от бурлящей смеси стыда, отвращения и смертельного страха. Юра не замечает, как Костя стаскивает с себя одежду, но вот уже Уралов сидит напротив него абсолютно раздетый. Его крепкие руки крепко удерживают Юру на месте, а твердый член упирается ему в бедро. Прищуренные, недоверчивые глаза Татищева расширяются при виде лучшего друга, сидящего напротив великолепно обнаженным и беззастенчиво возбужденным. Непристойная близость вызывает волну нежелательного возбуждения, пробегающую по телу Юры, его предательская реакция усугубляет охватившее его тошнотворное отчаяние. Екатеринбург нетерпеливо раздвигает ягодицы Челябинска, одним резким толчком вставляет твердый член в его анальное отверстие. Крик Юры - первобытный вой жгучей агонии, смешанный с бессильной мольбой, поднимается до дикого крещендо, когда жестокое вторжение Кости прорывается сквозь его истерзанную плоть. Уралов беспощадно толкается внутрь, заполняя задний проход Татищева, словно дикий зверь впивается в шею и терзает зубами. Разум Юры раскалывается еще больше, мир сужается до мучительной точки сосредоточения на тягостном растяжении, тошнотворном давлении, безжалостных толчках, которые, кажется, полны решимости разрушить то, что осталось от самого существа Челябинска. Но все становится хуже, когда Юра, пытаясь отвести взгляд, натыкается глазами на зеркало. Он с ужасом видит в отражении, как Костя грубо вторгается в него, втрахивая в диван, и волна нестерпимой тошноты подкатывает к горлу. Откровенный вид в зеркале поражает его, как физический удар, суровое неприкрашенное изображение его собственной беспомощности отчетливо проступает на его предательски раскрасневшемся лице. – Нет, нет, блядь, нет! Отвращение захлестывает Татищева, новая волна отчаяния перекрывает дыхание, когда он с тошнотворной ясностью видит картину их порочной связи. В глазах Челябинска целый калейдоскоп грубых, отчаянных эмоций - отчаяние, унижение, мазохистский экстаз и, самое коварное из всего, извращенная, нерушимая преданность. Страдание проявляется не только в искаженных чертах его лица, но и в глубоком душевном опустошении, которое, кажется, пронизывает каждую клеточку, каждый разбитый осколок его существа. Костя в очередной раз сильно толкается своим членом внутрь и... Юра просыпается. Тяжело дыша, судорожно хватая ртом воздух, он садится на диване. Лучи солнечного света, пробивающиеся сквозь занавески, мягко освещают комнату, и он медленно приходит в себя. Его мысли путаются, ночной кошмар и реальность сливаются воедино. Подобно приливной волне, обрушивающейся на берега его сознания, события прошлой ужасной ночи вновь захлестывают его, принося с собой сокрушительный груз отчаяния, унижения и страха. Слезы текут по его мертвенно-бледному лицу, дрожь охватывает все тело. В дезориентированном сознании Челябинска царит смятение, когда он слышит знакомый звук еды, готовящейся на сковороде, и чувствует отдаленный приятный запах. "Точно... Костя дома. Сегодня выходной." Глубоко внутри него вспыхивает крошечная искра облегчения, знакомая повседневная жизнь дает утешение от грызущего беспокойства, которое все еще терзает его душу. Во взгляде Юры заметны неуверенность и ужасная усталость, но он все равно находит в себе силы, делая титаническое усилие, вытереть слезы и встать с дивана. Обыденная рутина резко контрастирует с жутким кошмаром его дремлющего разума. Татищев поднимается на ноги, слегка спотыкаясь, когда его тело неохотно вспоминает о своей способности двигаться вперед. Он неуклюже направляется в ванную, морщась от каждого движения, когда его измученные мышцы протестуют против внезапного напряжения. Умывшись и придя в себя, Челябинск заходит на кухню. В комнате светло и просторно, открыто окно, наполняющее кухню свежим воздухом. Его растерянный разум пытается примирить приятную привычность повседневной рутины с тревогой, поселившейся в сердце. За столом сидит Катя, жующая бутерброд и запивающая его сладким чаем. У плиты стоит Костя, готовящий омлет. Видя лучшего друга, Юра с трудом сглатывает, пытаясь прогнать призрак жестокого обращения Уралова во сне из своих мучительных мыслей. Он подходит к дочери и нежно ерошит ее двухцветные волосы привычным жестом любви. – Доброе утро! Еда пахнет очень вкусно, Кость. Костя спокойно улыбается, щуря глаза. У Юры перехватывает дыхание от непринужденной обаятельной улыбки, которой одаривает его Екатеринбург. Челябинск в ответ выдавливает из себя слабую, дрожащую улыбку, пытаясь скрыть эмоциональное потрясение, оставшееся после его ночных кошмаров, и ощутимое напряжение. – Как тебе спалось, Юра? – Насыщенно, мягко говоря. Взгляд Кости становится серьезнее. Он помнит о прошлом кошмаре Юры, тяжело вздыхает, внимательно вглядывается в его глаза. – Поговорим после завтрака? Бездонная напряженность Костиного взгляда приковывает, он смотрит так, словно Челябинск - насекомое под микроскопом, горло Татищева сжимается, и он с трудом отводит глаза, ощутимое напряжение окутывает его, как саван. Вопрос тяжело повисает в воздухе, это невысказанный вызов противостоять сложившемуся положению вещей. Губы Юры слегка приоткрываются, его слова звучат размеренно, неуверенно, каждый слог наполнен невысказанной болью, которая скрывается за ними: – Хорошо, поговорим.