Sinning in Hollywood

      «Уважаемый пассажиры! Наш борт начинает посадку в аэропорту Санта-Моники. Просим пристегнуть ремни безопасности и перевести спинки кресел в вертикальное положение. Спасибо за внимание».       Голос стюардессы, словно шелковая нить, прошил тишину салона. Александр машинально потянулся к ремню, не отрывая взгляда от иллюминатора. Внизу, под крылом самолета, открывались огни вечернего Лос-Анджелеса: золотые брызги, яркие всполохи неоновых вывесок, серебристые нити автострад. Город, как живое существо, пульсировал в ночи, затягивая в свой водоворот.       Александр откинулся на спинку кресла, пальцы невольно сжали подлокотники. Даже здесь, в салоне бизнес-класса, в воздухе стояла усталость перелета. Но его собственное напряжение имело иные корни. Лос-Анджелес. Не просто точка на карте — ловушка, замаскированная под свободу.       — Добро пожаловать в город ангелов, детка! — Эрнесто хлопнул Александра по плечу, нарушая тишину. Его смех, громкий и бесцеремонный, заставил некоторых пассажиров обернуться. — Смотри, Ханна уже мечтает о красных дорожках, а Сэмюэль… — он кивнул на младшего брата, уткнувшегося в телефон. — Эй, Сэм, не проспи всю красоту! — с ухмылкой вторил он.       Александр, погружённый в свои мысли, проигнорировал приколы друга. Его взгляд скользнул по воодушевлённой грядущим Ханне: она сидела в кресле, обняв плед, словно ребёнок, представляя себе свои планы в городе Ангелов. Глядя на любимую сестрёнку, в его воспоминаниях всплыли картины родителей и дома, что они оставили позади.       Отца Александра и Ханны звали Витторио Марчелло — имя, от которого застывала кровь в жилах. Человек, чья тень накрыла полмира: от ледяных портов Севера до зелёных плантаций Юга. Его глаза, словно клинки, рассекали пространство, оставляя за собой чувство животного страха. Говорил он редко, но каждое слово врезалось в память, как клеймо. Даже ветер, казалось, замирал, в его присутствии, будто боясь нарушить тишину.       — Ты рождён быть венцом, — произносил он, и в голосе его звенела сталь, выкованная в горниле власти. — Наследником.       Эти слова жгли Александра изнутри, как раскалённые угли. Отец не воспитывал — лепил, словно из глины, нового приемника. Его наследник должен был стать продолжением династии. Единственной, кто желал ему другой жизни, была его мама. Ливия Беллини — женщина, чья красота и утонченность говорили о её благородном происхождении. Её смех, лёгкий, заразительный, растворялся в мраморных залах, а глаза тёплого миндального цвета отражали печаль, словно сожалея о чём-то.       — Ты можешь стать кем пожелаешь, но всегда будь самим собой, — шептала она, гладя его волосы в детстве, боясь разбудить и прервать сладкий сон. — Даже в каменном сердце есть трещины для света… Всегда повторяла она.       Но дом не прощал слабости. Стены, покрытые шелковыми обоями, хранили в себе историю каждого жителя. Ковры, расшитые вручную, глушили шаги, но не заглушали гул ожиданий. Здесь учили дышать ровно, улыбаться, когда внутри полыхает ад, молчать, когда хочется выть. В восемь лет Александр впервые понял, что боль — это язык, на котором говорит его семья. Отец показал ему пистолет, затем — фотографию человека.       — Страх — лучший союзник, — сказал Витторио, наблюдая, как дрожит рука сына. — Но сначала научись не бояться крови.       Мать в тот день плакала в своей комнате, прижимая к груди Библию, моля Господа защитить и оградить своих детей от «злого».       В шестнадцать Александр стал призраком. Тело — машина, душа — запертый сундук. Даже любовь здесь была стратегией: поцелуй девушки мог оказаться ядом, объятия друга — петлёй. Дом не отпускал. Он жил в каждом нерве, в каждом кошмаре. Находясь в тысячах миль от этих стен, он всё ещё слышал эхо отцовского голоса:       — Ты моё творение — моё.       Единственной мирной гаванью для него была любимая сестрёнка. Ханна была для Александра похожа на сон, который нельзя удержать. Её волосы — каштановые водопады с позолотой осени — пахли дождём и мятежом. Кожа, белоснежная как глянцевая бумага для фото, запечатлевшая искренний смех — лучики счастья в глазах. Она любила носить платья, которые всегда подчеркивали её невинную ангельскую внешность. Но за этой хрупкостью, словно шпага в ножнах из шёлка, жила сила и несломленность духа. В десять лет она заставила отца замолчать, бросив ему в лицо вазу с камелиями. В пятнадцать — ушла ночью через окно, чтобы спасти щенка, которого Витторио велел утопить. Её доброта была оружием: она обнимала слуг, плакала над романом, старалась всегда помочь нуждающемуся.       За три дня до отъезда Александр сидел в зимнем саду — среди оранжерейных теней с очередным романом в руках. И тут ворвалась, как вихрь, разрывая тишину, Ханна. Её смех разливался по саду, а глаза горели, словно вспышки газа в темноте.       — Лос-Анджелес! — выдохнула она, вскидывая ладони к стеклянному куполу, над которым плыли облака. — Там небо раскрашено неоновыми огнями, а звёзды на каждом шагу, а премьеры! Ты слышишь? Кинотеатры, где экраны широкие, как океан, и закаты… — она рухнула на диван от счастья, словно морская звезда.       — Для тебя это карнавал? — он усмехнулся и добавил. — Если вы помните, мисс «Звезда», мы едем учиться, а не на лакшери-каникулы, — натянув на лицо притворную серьёзность, вторил Александр.       — Хоть раз сыграй не по правилам, — прошептала Ханна, и в голосе её заплясали искры. — Обещай.       Он не ответил. Но где-то в глубине, под грудой законов и запретов, закралась меленькая искра надежды.       Самолет приземлился успешно. Голос бортпроводницы, оповещающий о прибытии и приносящей благодарность за использование их авиакомпании, вырвал Александра из раздумий. Последний раз взглянув в иллюминатор на крыло самолёта, он произнёс про себя: «Попытка — не пытка. Попробую». И всё же мысли о доме не оставляли в покое. Прошлое, как чёрная дыра, продолжало тянуть его назад — туда, где мать пела колыбельные под аккомпанемент выстрелов, а отец учил, что даже небо можно купить. Если знать цену.       Сойдя с самолёта и пройдя по трапу, группа оказалось в главном здании аэропорта Санта-Моники. Стеклянные стены терминала пропускали внутрь лунный свет, смешивая его с жёлтым сиянием люстр. Александр шагал впереди группы, кожей ощущая незнакомый диссонанс: запах кофе из Starbucks, смех туристов, гул голосов на десятке языков — всё это было так далеко от молчаливых коридоров их неаполитанской виллы.       — Пожалуйста, снимите очки, — нарочито, будто робот, попросил офицер таможни, протянув руку.       Александр медленно выполнил просьбу, зная, что сейчас произойдёт: секундная пауза, сравнение фотографии с лицом, микроскопическое расширение зрачков служащего при виде фамилии «Марчелло». Но человек лишь кивнул, поставив штамп с механической вежливостью. «Значит, отца тут не очень хорошо знают», — мелькнуло в голове. Пройдя проверку документов и багажа, группа двинулась дальше. Эрнесто, выйдя в зал прибытий, раскинул руки, будто обнимая невидимую толпу:       — Ну что, красавчики, сначала вилла, потом поедем тусить что есть мочи, — он подмигнул Сэмюэлю. — Найдем тебе голливудскую куколку, а?       — Лучше найди себе мозги, — буркнул Самуэль, но ухмыльнулся.       Ханна, потягиваясь, вдруг замерла, глядя на рекламный щит с силуэтом Голливудских холмов.       — Алекс, — она тронула его за рукав, — ты же сходишь со мной на премьеру, когда меня пригласят? Мне нужен спутник в таком большом городе.       Он хотел ответить шуткой, но увидел в её глазах тень — ту самую, что прячется за улыбками всех Марчелло. «Она боится. Так же, как я».       Пока все бурно обсуждали планы на вечер, у Эрнесто зазвонил телефон.       Лицо тут же изменилось, приобретя серьёзный вид. Александр понял, что это отец, но почему он звонит Эрнесту, а не ему? Этот вопрос оставался тайной. Отойдя на недалёкое расстояние, Эрнесто поднял трубку и серьёзным томном ответил:       — Синьор Витторио, — слегка взволнованным голосом произнёс он.       — Вы на месте? — спокойный исполненный властности голос донёсся из трубки. Витторио говорил так, будто следил и знал о каждом шаге.       — Да все прошло гладко, — отчитался Эрнесто, бросая взгляд на друзей, стоящих неподалёку.       — Всё правильно. Проследи за всем и помни — без лишнего шума, — монотонно, с долей тщеславия, словно бог, повелел Витторио и отключился.       Эрнесто, убирая телефон, взглянул на экран, на нём отразился оконченный звонок, и на секунду в голове всплыли картинки происходившего накануне отлёта. Зависнув на минуту в раздумьях после, будто переключив рубильник в голове и натянув всё ту же беззаботную ухмылку, он вернулся к команде, что всё ещё спорила, куда им ехать в первую очередь. Хотя внешне Эрнесто был спокоен, его глаза говорили об обратном.       Накануне поездки Эрнесто пришёл по вызову Витторио. Войдя в кабинет, он погрузился в полумрачное помещение, освещаемое одним настенным бра. В кресле, повёрнутом спинкой ко входу, сидел сам босс мафии, дубовый стол, на котором догорала сигара, и «кровавые» глаза, отражающиеся в окне. Эрнесто сел, вжавшись в кресло, будто пытался слиться с окружением. Его лицо напоминало маску венецианского карнавала: ни морщинки не дрогнуло, когда голос хозяина дома прорезал тишину, словно нож.       — Голливуд… — Витторио растянул слово, будто пробуя на вкус. — Театр масок. Но за кулисами пахнет не гримом, а гнилью. Джордж А́шфорд нашёл смелость играть в моём спектакле не по правилам, — он провёл пальцем по краю хрустальной пепельницы, и звон, тонкий как паутина, застыл в воздухе. — Исправь это.       — Как пожелаете, синьор, — голос Эрнесто звучал, как скрип несмазанных шестерёнок.       Пауза затянулась. Где-то за окном, в саду, завыл ветер, и Эрнесто поймал себя на том, что считает удары сердца: раз-два, раз-два — ритмично, как шаги палача.       — Александр… — Витторио внезапно улыбнулся, обнажив зубы, белые, как у хищника. — Он всё ещё верит, что кукол дёргают за нитки лишь в театре?       Эрнесто медленно поднял веки. Бросив взгляд на отражение в окне, увидел, что во взгляде заплясали искры. Марчелло ждал услышать правильный ответ.       — Молчание — лучший союзник, — произнёс Эрнесто, вставая. Тень от его фигуры поползла по стене, огромная, с рваными краями, будто кого-то душили за спиной у хозяина кабинета.       — Совершенно верно, — Витторио потушил сигару, вдавив тлеющий конец в пепел с такой нежностью, словно хоронил любовника. — Но помни: без лишнего шума и крови.       Когда дверь закрылась, в комнате остался висеть запах — смесь дорогого табака и чего-то металлического. Может, крови. Или страха. На столе, под картой, лежала фотография: Александр на пляже в Маями, смеющийся, с солнечными очками на голове. Рядом — девушка. Лицо её было аккуратно вырезано ножницами.       Витторио достал из ящика перочинный нож, лезвие которого блеснуло, как слеза.       — Время учить мальчика, — прошептал он, проводя остриём по фотографии, — что даже волки иногда воют от боли.       Выйдя из кабинета, Эрнесто облокотился о стенку, переводя дух от напряжения. Если бы его ответ был неверным, он мог бы лишиться жизни. Отдышавшись, он решил сходить на пляж проветриться.       Ночь дышала солёным скрипом песка, что полз по берегу, словно стая призрачных змей. Луна, серебряный диск, освещала всё побережье, и только шум прибоя разбавлял бесконечный вакуум тишины. Александр сидел, вцепившись в бутылку пива, чьё стекло покрылось инеем от его пальцев. Холод проникал под кожу, но он не дрогнул. Внутри бушевало что-то острое, колючее, как морской ёж, запутавшийся в ловушке.       Эрнесто, заметив его, подошёл, присев, растянулся рядом, сигаретный дым клубился из его ноздрей, как дымок жертвенного костра. Глаза, сияющие карим, следили за Александром, а не за горизонтом.       — Ну что, братец, — протянул он, растягивая слово, — в городе грехов будешь святым или… — он щёлкнул языком, и звук слился с плеском волн, — грешником?       Александр не ответил. Вместо него заговорил океан — глухим ударом о скалы, где-то в темноте.       — Устроиться. Не отсвечивать, — бросил он наконец, но фраза повисла в воздухе.       — Боже, да ты скучнее, чем проповедь в воскресенье! — с иронией высказал Сэмюэль, подойдя к парням, плюхнулся на песок, подняв облако золотой пыли. Его банка газировки шипела, как разъярённая змея. — Там будут клубы, где девки танцуют на столах, а ты…       Он не договорил. Из темноты выпорхнула Ханна — босая, с распущенными волосами, что метались над головой, словно стая золотых птиц. Её платье светилось в лунном свете, как крылья цикады.       — Вы всё ещё жуёте эту жвачку из страхов? — она встряхнула бутылкой, где плясали пузырьки. — Мы же уезжаем туда, где даже воздух пахнет свободой!       Сэмюэль подхватил, стукнувшись банкой о её бутылку. Звон разнёсся над водой, и на миг показалось, что море замерло, прислушиваясь.       — За новую жизнь! — крикнула Ханна, и её голос разбил тишину, как стеклянный шар.       Эрнесто чокнулся с ними, но его банка коснулась их напитков слишком мягко, словно он боялся разбудить что-то.       — Ну что, старик? — он толкнул Александра плечом. — Или ты с нами, или в монастырь собрался?       Александр встал. Песок хрустел под ботинками, будто кости. Он шагнул к воде, где волны смывали все следы. Где-то там, за чёрной грядой, лежал Лос-Анджелес — город, который манил огнями, словно обещание: «Здесь можно сжечь своё прошлое».       — Может, — прошептал он так тихо, что слова унесло ветром.       Но море услышало. Оно знало, что он солгал.       Ханна подошла, оставляя на песке следы. Её пальцы вцепились в его рукав — холодные, влажные, настоящие.       — Ты же сможешь там… — она запнулась, ища нужное слово, — дышать?       Он посмотрел на неё и вдруг понял, что хочет сказать «да». Что хочет стать тем, кто бежит по волнам, а не тонет в них. Кто целует парнишку в переулках за углом бара. Кто не прячет глаза, когда в витрине видит своё отражение — не сына Витторио, а просто человека.       Но вместо этого взял её бутылку и швырнул в океан. Стекло блеснуло дугой, как падающая звезда, и море проглотило его с тихим хлопком.       — Посмотрим, — сказал Александр.       День подходил к концу. Следующий же готовил новые сюрпризы и суету.

***

      Утро началось с театра теней. Чемоданы, чёрные и угловатые, как гробы для прежней жизни, молча выстроились в прихожей. Солнце, пробивавшееся сквозь витраж с фамильным гербом, резало мраморный пол на ломтики, кроваво-янтарные, как шрамы. Александр стоял под люстрой, чьи хрустальные подвески дрожали от каждого шага, будто у неё нервный тик.       Отец появился беззвучно, как всегда. Его тень сначала упала на сына, и лишь потом заскрипели каблуки. Витторио поправил на Александре ворот пляжной рубашки — медленно, с нарочитой нежностью.       — Не подведите, — выдохнул он, и в этих двух словах скрипела вся многовековая тяжесть их фамилии: будто мраморные плиты склепа придавили грудь.       Мать, еле сдерживая слёзы, прощалась с дочерью, давая ей напутствие:       — Будь осторожнее в колледже, слушай брата, — обняв дочь на прощание она повернулась к Александру. Пальцы, тонкие как спички, впились в плечи, словно боясь, что ветер унесёт эту последнюю частицу света. Она сунула ему в руку что-то твёрдое — крошечное распятие с бирюзой вместо Христа. — Там, — она тронула его грудь над сердцем, — ты носишь мою душу.       На пороге Эрнесто ждал у лимузина, куря вполоборота. Его зажигалка щёлкала в такт тиканью карманных часов Витторио.       — Поехали, а то можем опоздать, — бросил он, швырнув окурок под колёса. Оранжевая искра умерла с шипением, как маленькое предательство.       Когда машина тронулась, Александр увидел в зеркале заднего вида, как мать схватилась за портьеру. Её фигура уменьшалась, сливаясь с фасадом особняка, пока оба не стали одной тёмной точкой, словно пуля, застывшая в воздухе.       Отец не махал. Он просто стоял, держа руки за спиной, и смотрел. Даже когда лимузин свернул за угол, Александр чувствовал этот взгляд — холодный, как лезвие между лопаток.       Ханна, как и мама, во всю махала на прощание без остановки, пока родители не скрылись из виду окончательно.       Прибыв в аэропорт, они прошли в корпус бизнес-класса для ожидания посадки. В помещении перед ними предстал роскошный президентский люкс, а не зал ожидания. В большой парадной комнате был собственный бар, телевизор на всю стену, большие кожаные кресла, стоящие вокруг стеклянного журнального столика, напротив входа — коридор, ведущий к трём спальням с личными душевыми и санузлом, также всё необходимое для уютного ожидания рейса. Начав только оценивать окружающую их роскошь, даже не успев расположиться, в дверь постучал и вошёл сотрудник аэропорта, оповестив группу ожидающих свой самолёт о начале посадки.       — Ну вот, даже шампанское не открыли, — с грустинкой и долей обиды проворчал Эрнест.       — Да ладно вам, нас ждёт Голливуд! — радостно хлопая в ладошки высказала Ханна, да и в самолёте разливают твоё любимое «шампанское», с сарказмом внёс в диалог свою лепту Сэмюэль.       Идя по трапу на посадку, в головах каждого роилась куча мыслей вперемешку с адреналином от предвкушения грядущего. Но каждый понимал одно: их жизни не просто изменятся, а обретут новый смысл.