Sinning in Hollywood

      Яркие солнечные лучи заливали улицы Лос-Анджелеса, разгоняя остатки ночной прохлады. Город «Ангелов» жил в привычном ритме, но с восходом солнца его пульс только ускорился. Поток машин на бульваре Сансет становился гуще, туристы стекались к «Аллее славы», а знаменитые буквы Hollywood, возвышаясь над холмами, отражали солнечный свет, отчего казались ещё ярче, будто гигантский неоновый знак, напоминающий: здесь правят слава, грех и тщеславие.       В одном из роскошных особняков на холмах Беверли-Хиллз, построенном в футуристическом стиле с панорамными окнами, где за утренним кофе обсуждают миллионы, жил Леонардо Ашфорд — двадцатилетний молодой человек, чьё имя в звёздных кругах Лос-Анджелеса произносили с особым оттенком то восхищения, то презрения — «Leo Bitch». Его репутация полностью оправдывала подобное прозвище.       Этим солнечным утром на небе не было ни облачка. Почтальоны уже разнесли всем почту, а окружающие уже были на работе, пока на огромной кровати, застеленной белоснежным бельём, напоминающим снег, лежал юноша, разметавшись в позе звезды, которой он и являлся. В его сновидениях разыгрывался абсурдный спектакль: мускулистые пони в боксерах, грациозно гарцующие в ожидании счастливого финала. Но волшебство сна было грубо прервано резким телефонным звонком.       Звук прорезал утреннюю тишину, нарушая не только покой, но и те зыбкие мгновения комфорта, которые дарила ночь. Леонардо даже не открыл глаз, а вслепую потянулся рукой к телефону, лежавшему на прикроватной тумбе.       — Какого чёрта?.. — сонно пробормотал он, лениво поднося устройство к уху.       На том конце линии раздался знакомый до боли голос, наполненный жизнерадостным ехидством.       — Сучка, ты ещё спишь? — голос Элизабет был таким бодрым, что хотелось придушить её через телефон. Леонардо тихо застонал, прижимая лицо к подушке.       — Немедленно поднимай свой соблазнительный зад и тащи его собираться! Я скоро буду у тебя, — нарочито заботливым тоном продолжила девушка, словно строгая мать, будившая разленившегося ребёнка.       — Что, блин, случилось?.. — голос Леонардо звучал хрипло и недовольно. — Ты же знаешь, что утро — это не моя смена.       — Эй, ты что, совсем забыл? Уже пол-одиннадцатого! — возмутилась Элизабет.       Леонардо был классической совой. Ночь — вот когда он чувствовал себя живым, свободным от притворства, масок и взглядов жадной публики. Только под покровом темноты он мог существовать в настоящем моменте, без необходимости играть роль.       Он переключил телефон на громкую связь и наконец заставил себя подняться с кровати. Направляясь к зеркалу, он не спешил — хотел сначала взглянуть на себя настоящего, прежде чем снова надеть образ конченной потаскухи Голливуда.       — Ты вроде не пьёшь алкоголь, но складывается ощущение, что память ты безбожно пропиваешь, детка, — раздался смех на другом конце связи.       Тонкие подколы были неотъемлемой частью их общения — без них диалог не имел бы смысла. Но через секунду в голосе Элизабет послышалась серьёзность.       — Мы же договаривались сегодня на шопинг перед вечеринкой, и ты обещал найти нам самые сексуальные и развратные наряды. Цитирую: «чтобы порвать этих грязных стерв».       Леонардо закатил глаза, машинально поправляя прядь волос.       — Чёрт, точно… — пробормотал он, кусая губу.       Тем временем Элизабет, сидя за рулём своей роскошной серо-металлической Porsche, ловко завернула на парковку перед Starbucks.       — Ладно, детка, иди готовь мордашку к выходу, — её голос был лёгким, игривым. — Я скоро буду. Заеду в Старбакс купить латте. Тебе чего-нибудь взять?       Леонардо, окончательно просыпаясь, вздохнул и усмехнулся.       — Возьми зелёного чая с ягодами и гвоздикой… Я в душ. Если что, пароль знаешь, сучка.       Он нажал на кнопку отбоя, оставив телефон на тумбе.       Новый день начинался, и вместе с ним — очередная игра на публику. Леонардо оторвал взгляд от экрана смартфона и вновь посмотрел на себя в зеркало. Глубокие синие глаза, похожие на море перед штормом, отражали неизменное понимание: «Снова на выход. Публика ждёт».       Зеркало, оснащённое профессиональной подсветкой, как в лучших гримёрных Голливуда, отразило лицо, которое, казалось, вырезали из мрамора руками гениального скульптора. Фарфоровая кожа без единого изъяна, прямой аристократический нос, выразительные скулы, подчёркивающие андрогинную красоту. Густые чёрные ресницы отбрасывали лёгкую тень на глаза — такие же миндалевидные и пронзительные, как у дикого зверя. Губы, от природы слегка припухлые, с мягким розоватым оттенком, выглядели почти невинно, создавая парадоксальный контраст с вызывающим образом, который Леонардо тщательно культивировал.       Дополняли картину длинные золотистые волосы, струившиеся по плечам словно жидкий свет. Они улавливали утренние лучи, переливаясь оттенками созревшей пшеницы. В этом облике было что-то неземное, ангельское, но Леонардо знал: если мир увидит его таким — настоящим, без макияжа и притворства, он его сожрёт. Точно так же, как когда-то сожрал его мать.       Леонардо остался один, когда ему было семнадцать лет. Особняк, в котором он теперь жил, принадлежал матери — Великой Джессике Стоун. Актриса, певица, обладательница собственной звезды на Аллее Славы, женщина-легенда. О ней говорили, её обожали и ненавидели. Внешне — воплощение Мэрилин Монро, в душе — королева, знающая свою цену. Она виртуозно играла по правилам Голливуда, умела обращаться с нужными людьми, просчитывала всё наперёд. Но даже она не смогла предугадать свою трагическую судьбу.       Леонардо унаследовал её талант, её красоту и… её проклятие. Он вырос среди звёзд, был желанным гостем на вечеринках, ещё с детства видел всю изнанку этого мира: грязные игры за кулисами, сделки, купленные роли, секс за контракты, подкуп, наркоманию, лицемерие. Голливуд напоминал портрет Дориана Грея — гнилой изнутри, скрывающий свою чудовищную сущность за фасадом ослепительных улыбок.       Когда его мать умерла — трагично, загадочно, жестоко — все отвернулись от него. Друзья, знакомые, коллеги Джессики… никто не пришёл поддержать мальчишку, потерявшего единственного родного человека. Вместо этого поползли слухи:       «Она была шлюхой. Переспала со всеми ради славы».       «Этот мальчишка — чей-то ублюдок. Она даже не знала, кто его отец».       Слухи множились, обрастали новыми грязными подробностями. А его отец? Великий продюсер Джордж Ашфорд — человек, создавший десятки звёзд, не сделал ничего. Он не опроверг ни одного слова. Не защитил. Просто вычеркнул Леонардо из своей жизни. Единственное, что он сделал — тихо перевёл опеку на мать Джессики и отправлял деньги на содержание сына, словно выплачивал дань за нежелательного наследника.       Леонардо понял: мир не такой, каким кажется. Голливуд не про талант. Голливуд — про выживание.       Как рождаются легенды?       Другой бы сдался. Сбежал. Повесился в собственной спальне или спился. Но не Леонардо. Он принял этот вызов. Он решил играть в игру.       Если о тебе уже ходят грязные слухи, зачем отрицать? Гораздо лучше — возглавить этот хаос. Леонардо взял контроль над своей репутацией. Он не пытался оправдаться. Он сам подбрасывал скандалы, подпитывал жёлтую прессу новыми пикантными историями, создавал вокруг себя ореол запретного плода. Он стал «Падшим ангелом Голливуда», «Leo Bitch» — тем, кого осуждали, но не могли отвести взгляда.       Но даже у самого безрассудного игрока должен быть напарник.       И ею стала лучшая и настоящая подруга — Элизабет. Она ворвалась в его жизнь, как ураган, и осталась единственным человеком, кому он мог доверять.       Известная под прозвищем «Eli Devil», она была королевой интриг, коварной и опасной. Она ходила на вечеринки, на которые не была приглашена, шантажировала продюсеров и актёров, знала все грязные секреты Голливуда. Однажды её даже называли «Голливудской Гедонией» — неуловимой, манящей, той, кто всегда оказывается в центре событий.       Она понимала Леонардо с полуслова. Они вместе разыгрывали спектакли на публике, скандалили в ресторанах, флиртовали перед камерами, а потом смеялись над заголовками жёлтой прессы.       Они были идеальным дуэтом. Ангел и дьявол. Грех и искушение.       Два дьяволёнка в обличии ангелов, которые слишком хорошо знали: в Голливуде правда — это слабость. И если ты не играешь — тебя сожрут. Случались моменты, когда Леонардо задумывался: а что, если всё бросить? Найти укромный уголок в глуши Орегона, поселиться в доме с верандой, пить горячий шоколад холодными вечерами, читать старые книги, гулять босиком по мокрой траве. Забвение манило его, шептало в ночи — а вдруг? Но в глубине души он знал: тишина не для него. Он создан для шума, света, хаоса. Его бой ещё даже не начался.       Раздался резкий сигнал разблокированной двери, вырывая его из размышлений. Леонардо вскинул голову, лениво разглядывая своё отражение в зеркале.       — Детка, я тут! Ты готов? — голос Элизабет сотряс не только стены, но, возможно, и нервы нескольких соседей.       Леонардо закатил глаза, натянув на лицо выражение вселенской усталости:       — Чего орать с утра пораньше? Чай принесла? — он едва сдерживал улыбку, но в уголках губ уже пряталась искорка радости. Элизабет всплеснула руками, словно увидела величайшее предательство.       — Ах ты, грязная сучка! Ты ещё не готов? Ты даже в душ не ходил! — её возмущение переросло в почти истерический крик. — Что ты делал всё это время? Опять дрых?!       Леонардо потянулся, томно зевнул и нехотя поднялся с кровати.       — Да расслабься, пять минут — и я готов. Дай хоть чаю выпить.       — Эй, я похожа на идиотку, которая в это поверит? — она воздела руки к потолку. — Твои пять минут — это минимум два часа!       Леонардо усмехнулся, делая вид, что всерьёз задумался.       — Ну, по поводу «идиотки» — это ты, конечно, самокритично. Молодец.       Элизабет фыркнула, но улыбка уже играла на её губах.       — Давай, шевели своей задницей, шалава. Я пока завтрак состряпаю.       Блеск Голливуда и предчувствие судьбоносной ночи       Спустя сорок минут, когда Леонардо наконец-то привёл себя в порядок, он с лёгким безразличием бросил взгляд в зеркало. В отражении — безупречный образ: волосы струятся каскадом золотистого шёлка, подчёркивая тонкие черты лица, глаза — пронзительные, изумрудно-синие, скрывали в себе чарующую особенность и загадку. Губы, небрежно тронутые винным оттенком, изогнуты в ленивой усмешке. Он знал, что красив. Чертовски красив. И умел использовать это в своих интересах.       Они с Эли выехали в Беверли-Хиллз, город гламура, где роскошь сливалась с развратом, а улыбки были столь же искусственными, как скулы местных светских львиц. Их ждала встреча с Блумби — дизайнером, которого боготворили и боялись одновременно. Его наряды могли сделать любого иконой стиля… или же объектом всеобщих насмешек.       Эли, знавшая Голливуд, как свои идеально ухоженные ногти, выбрала наряды с хищной точностью. Лоскуты ткани ложились на их тела, словно вторая кожа, создавая иллюзию лёгкости и разврата одновременно. Леонардо, облачённый в приталенные брюки, удачно подчёркивающие его сексапильные «формы» молочного цвета, и светло-голубую блузку с довольно откровенным вырезом, поверх которой надел пиджак с тонкой серебряной цепью, опоясывающей талию, и красивыми пуговицами, выполненными из того же серебра. Дополнив образ лёгкими украшениями, он выглядел опасно-привлекательным. В этом наряде он напоминал ангела, заблудившегося в аду, но не желающего находить выход.       — Сногсшибательно, — одобрительно протянула Эли, скользнув взглядом по его фигуре.       Леонардо лишь ухмыльнулся, поправляя ворот пиджака. Впереди была ночь — ночь, полная блеска, интриг и скандалов.       За окнами вечер плавно вступал в свои права: солнце тонуло за горизонтом, оставляя после себя алые отблески — словно размазанную кровь на стеклянных фасадах Лос-Анджелеса. Город пробуждался, сбрасывая маску дневной респектабельности и превращаясь в обитель ночных хищников. Следуя его примеру, пара роскошно одетых светских оторв направилась в сторону виллы, где уже вовсю разгорался огонь веселья и дикого экстаза.       А тем временем в аэропорту Санта-Моники заходил на посадку частный самолёт. Его пассажир — высокий молодой человек с пронзительным взглядом — ещё не знал, что этот город изменит его жизнь. Он даже не подозревал, что, ступая на землю Голливуда, приближается к своему самому опасному искушению — к тому, кто скрывал боль под маской дерзкого разврата.       Судьба уже вплетала новые нити в их историю.