Я мечтаю встретить соулмейта

***

Сынмин приходит к Чанбину и предлагает провести его гон вместе. Внезапно, без подготовки и долгих разговоров. В глубине души Чанбин предполагал, что такое возможно. Что Сынмин решит, что должен ему или что дружеская помощь распространяется на все сферы их жизни. Мысль о том, что Сынмин может такое предложить, посещала голову Чанбина не раз за это время. Возможно, Чанбин просто отчаянно этого хотел и перекладывал свои отчаянные желания на ожидаемое от Сынмина поведение. Но когда эти заветные слова срываются с губ Сынмина, Чанбину кажется, что у него сердце из груди выдрали. Потому что это все еще ничего не значит. Сынмин ему помогает, отплачивает должок, пытается удовлетворить собственное любопытство или, быть может, уже в конце концов хочет попробовать альфу в гон, понимая, что сильно с этим затянул. Его предложение логично и наверняка обоснованно. У Сынмина, скорее всего, есть какое-то разумное объяснение данному предложению, и понимание этого причиняет Чанбину ни с чем не сравнимую боль. Он бы хотел, чтобы Сынмин просто его хотел. А еще, чтобы Сынмин его любил. Но в Сынмине нет этих эмоций, а значит, как только мозги Чанбина встанут на место, Сынмин выползет из-под него, сыто потянется и снова уйдет. В который раз за последние годы. — Все не так просто, — пытается отвязаться от него Чанбин. — Разве? — Сынмин хмурится и склоняет голову набок, глядя с подозрением, — а по-моему, когда ты был со мной, было очень просто. Нам вдвоем было очень хорошо, разве нет? — Это для тебя все было так просто, — низко и угрожающе говорит Чанбин, стараясь больше не смотреть ему в глаза, — ты не был разочарован. А я буду. — Что значит, будешь разочарован? Я настолько недостоин тебя, что тебе даже думать об этом противно? — Сынмин взвивается и смотрит с гневом. Его хвост танцует, а уши прижимаются к голове. Его запах тяжелеет, выдавая крайнюю степень обиды и недовольства, а еще то, что он собирается спорить и выяснять отношения. — Не говори ерунды, — отмахивается Чанбин, — но для меня все будет по-другому. Совершенно. Поэтому я не проведу свой гон с тобой. Он предвкушает долгие споры и крики, но Сынмин вдруг злится молча, яростно трет щеку и так же молча уходит. Чанбин даже не успевает выдохнуть, как к нему следом подходит Феликс. — А вот чисто теоретически, если бы Сынмин был счастлив с тобой, всем доволен и купался бы в твоих внимании и заботе, посмотрел бы он на своего истинного, если бы встретил? Голос Феликса низкий и надменный, и говорит он певуче, будто бы издевается. Чанбин ощетинивается в секунду. — К чему ты клонишь? — Я приведу простой пример. Феликс картинно откидывает назад длинные светлые волосы. Его запах, дурманяще сладкий, распространяется вокруг и забивает ноздри. Чанбин чихает и недовольно хмурится. Феликс скалится от этой явной демонстрации не предпочтения. А потом все же спрашивает: — Сколько человек ежегодно проходит через компанию? Сколько тех, кто приходит на прослушивания и хочет стать трейни? — Тысячи, — пожимает плечами Чанбин. — Именно. А о скольких становится известно? По телевизору, в интернете, из наших упоминаний? Сколько трейни доходят до того, чтобы кто-то хотя бы сказал про них? Чанбин снова пожимает плечами и сводит брови на переносице. Он совершенно не понимает, к чему клонит Феликс и как это связано с Сынмином. — Даже не сотни — десятки. Тысячи человек ежегодно, иногда даже за квартал, а из них упоминаний удостаиваются десятки, а дебюта так вообще единицы. Но ведь принято считать, что трейни много. На слуху много. — Я все еще не понимаю. — Каждая история обретения соулмейта обсасывается, обсуждается и транслируется в СМИ. Мы постоянно слышим об истинных, но если покопаться и найти реальную статистику, то их единицы. Единицы нашедших друг друга. В реальном измерении их очень мало, но просто как с трейни — из-за вечного пиара и упоминаний нам кажется, что их много. Так и с Сынмином. Он не найдет его. Не потому, что плохо будет искать или не будет хотеть, он просто его не найдет. Даже если тот второй тоже положит всю жизнь на поиски Сынмина, вероятность их встречи крайне мала. — Феликс, какого хрена ты пытаешься сказать? — Я пытаюсь сказать, что разве многие из твоих знакомых встретили своего соулмейта? Люди, которых ты знаешь лично? — Это вообще не имеет к нам никакого отношения. — А еще я хочу сказать, — Феликс не смущается и никак на чужую злость не реагирует, продолжая играть длинной прядью и смотреть с прищуром, — что альфы ведь тоже девственниками бывают, но традиционно считается, что вы ничего не отдаете. А мы да. И Сынмин отдал тебе столь многое. Свою девственность, свою первую течку. — Он не был девственником. — Допустим. И что? Он подарил тебе свою течку, подарил власть над собой в такой особый для омеги период. Раньше такое только в первую брачную ночь с совсем еще юными омегами делали, ты в курсе? А еще он хотел лечь под тебя в твой гон, подарить себя еще больше, отдать всего, без остатка, впервые принадлежать кому-то так — с полной самоотдачей. Он хотел сделать это для тебя. И как ты думаешь, после всего этого нужен ему будет какой-то непонятный альфа? — Ты не знаешь, о чем говоришь. — У меня тоже есть чувства, и я даже не представляю, что должно случиться, чтобы я бросил Хенджина и Джисона ради какого-то непонятного мужика, пусть и уготованного судьбой. — Но ты не знаешь, что ты почувствуешь, когда встретишь его! — Чанбину хочется кричать от того, как ему больно от слов Феликса. — Верно. Феликс вдруг замолкает, опускает глаза и тяжело вздыхает, будто решаясь на дальнейшие слова. Его черно-белые уши стоят торчком и слегка подрагивают, выдавая в нем взбудораженность этой ситуацией. — Но я знаю, что я чувствую к ним. Я каждый раз задыхаюсь от мысли, что моей любви недостаточно для них, что им достается по половине, и они наверняка хотели бы быть целыми. Моей любви так много, но я знаю, что нужно еще больше, и я стараюсь отдавать им всего себя. И я просто не верю, что мое маленькое сердце способно на еще большие чувства, чем есть сейчас. Не уверен, что оно выдержит. И я крайне сомневаюсь, что ему это нужно. А Сынмин… знаешь, он ведь… Чанбин закрывает глаза рукой, закусывает губу и отворачивается от Феликса, поворачиваясь к нему спиной, будто принимая собственное поражение. А Феликс добивает его, совершенно не щадя. — Сынмин всегда руководствовался логикой, это правда, но ты хоть раз видел, чтобы он сам оттолкнул того, кто его любил или проявлял к нему тепло? Ты хоть раз видел, чтобы он отдалялся первым? Он никогда в жизни не оставил бы человека, которому подарил так много и не пошел бы к незнакомцу. Для него это невозможный исход событий.

***

Чанбин приходит на тренировочное поле, которое они обычно арендуют, чтобы поиграть в футбол. Сегодня здесь только Чан, Хенджин и Сынмин, и последний даже издалека кажется невероятно злым. Он уже пару дней был взвинченным, агрессивным и заводился с пол-оборота на любое неосторожное слово. Феликс и Чонин пытались его успокоить, но это каждый раз заканчивалось скандалом. Сынмин и сейчас зол. Обычно, играя в футбол или другие активные игры, он всегда держит свой хвост, потому что боится его повредить, но сейчас он танцует рядом с ним как змея, и он распушен так сильно, как, кажется, никогда при Чанбине не был. Сынмин размахивается и с силой бьет по мячу в сторону Хенджина, стоящего на воротах. — Эй, ты же омега, куда так лупишь? — Хенджин вроде смеется, но улыбка сползает с его лица, когда Сынмин хватает второй мяч, бьет почти без замаха, загоняя мяч в сетку чуть выше и правее головы Хенджина. Оба альфы пыхтят, переглядываются, но ругаться с Сынмином не спешат. Чанбин подходит ближе и, когда Сынмин улавливает его запах и оборачивается, — склоняет голову перед ним, в подчиняющемся жесте, будто говоря, что пришел с миром и не собирается ругаться и выяснять отношения. И вдруг Сынмин теряется, вздрагивает, обхватывает себя руками и говорит, что устал на сегодня. Он разворачивается и бредет к другому концу поля, к раздевалкам, а Чанбин под изучающим взглядом Чана, идет следом за ним. — Можно, мы поговорим? Они даже не успели уйти с поля, хоть и отошли на приличное расстояние. Сынмин поворачивается к нему, останавливается и смотрит болезненно. — Мне жаль, Сынмин, — начинает Чанбин, с трудом дыша, потому что каждое слово словно выдирает из него кровавые куски, — дело не в том, что я не хочу проводить с тобой гон. Наоборот, я очень этого хочу. Сынмин смотрит еще острее. — Я сказал, что для меня это будет разочарованием, и это так, но не потому что что-то не так с тобой. Это потому что я знаю, что должен буду тебя отпустить. Ты провел со мной течку и с тобой все в порядке, но я знаю, что со мной так не будет. Я буду страдать, когда ты уйдешь, и буду знать, что не имею на тебя права. Сынмин сжимает руки в кулаки и закрывает глаза. — Я знаю, что ты хотел встретить кого-то особенного, и я знаю, что ты имеешь на это право. Я знаю. Но от этого не становилось легче, когда я был вынужден отпускать тебя каждый чертов раз. Ты вылезал из моей постели и переставал быть моим. Ты говорил о том, что мечтаешь встретить кого-то другого. Это ужасно ранило. Поэтому я прекратил все, что между нами было, ведь для меня это было просто невыносимо. Ты мечтал о своем истинном, а я мечтал о тебе. — Мне тоже жаль, — шепчет Сынмин, — эта идея… встретить своего соулмейта, человека, предназначенного судьбой. Мне казалось, что нет ничего важнее, чем это. Я ничего вокруг не замечал, ослепленный этим наваждением. — Ты имеешь на это право, конечно же, имеешь. Просто я не могу, Сынмин. Я… — слова мешаются на языке, горят огнем, и Чанбин знает, что должен закончить разговор и просто уйти, прекратив эту пытку. Но вместо это он тихо обреченно скулит, не в силах справиться с собственными чувствами, — я хочу, чтобы ты провел со мной гон. Этот и другие. — Я не знал, что причиняю тебе такую боль, — говорит Сынмин, разглядывая искрящиеся дорожки на щеках Чанбина, — наоборот, я был обижен твоим поведением и невниманием. Я не понимал. Мог бы, конечно, понять, но не понимал. — Ты не был обязан. — Я больше не буду искать своего соулмейта, — вдруг твердо говорит Сынмин, — не потому, что устал или это слишком сложно. Я не хочу его искать. Мне кажется, что в погоне за идеальным образом возможно даже несуществующего человека, я упускаю что-то настолько важное и беспрецедентно прекрасное для себя, что я… хотел бы провести с тобой гон. Этот и другие. Подарить себя. В надежде, что ты примешь этот дар с благосклонностью, что твое сердце все еще целое, чтобы любить меня и дальше и позволить осторожно любить себя в ответ. Чанбин смотрит на него и не верит, а Сынмин подходит ближе, оплетая руку хвостом и тихо говорит: — Эта течка все изменила, заставила посмотреть внимательнее на нас. Я бы сожрал себя со стыда, если бы позволил кому-то увидеть себя таким. Но с тобой… почему-то я жалею только о том, что был слишком строптивым и не позволил своему альфе властвовать над собой до конца. Я жалею, что не отдавался тебе так, как должно омеге отдаваться альфе. — Я не был твоим альфой. — Вот именно. Но ты мог бы, верно? Если мы оба этого хотим… В горле зарождается дикий первобытный рык, когда Чанбин неделикатно хватает Сынмина и тянет к себе, чтобы поцеловать. Он наполняет воздух запахом его крови, раня его клыками и надеясь так успокоиться, но становится только хуже, возбуждение и жажда туманят разум, и свист и улюлюканье двух альф позади них трезвости мысли не придают. Сначала Чанбин думает, что надо бы на них наорать, чтобы заткнулись и проваливали, но потом он вдруг понимает, что они смотрят на омегу в его руках. Их липкие цепкие взгляды касаются кожи Сынмина, пачкают его, и Чанбин вдруг чувствует это желание. Он хочет драться за омегу. Рык рождается из горла, когти выползают наружу, а уши прижимаются к голове. Чан и Хенджин сильные, но Чанбин уверен, что перегрызет им глотку, раньше, чем им удастся это продемонстрировать. Чан спокойный и будет пытаться заболтать, и он внимательный, поэтому сначала Чанбин убьет Хенджина. Он быстрый, но неуклюжий, поэтому он легкая добыча. С Чаном будет сложнее, но Чанбин справится, и если удастся повалить его на землю… — Хватит, Бин, — доносится до него тихий далекий голос омеги, — хватит, они ушли, их здесь нет. Чанбин моргает, в голове проясняется, и он пугается. Что он сейчас хотел сделать? Он так давно подавлял свой гон, что забыл, каково это — быть зверем, и забыл, что его зверь имеет когти и клыки. — Поедем домой? — слабо улыбаясь, спрашивает Сынмин. Его запах обволакивает и забивает ноздри, заставляя выдохнуть и расслабить кулаки. — Там Хенджин. — Его, конечно же, не будет. Только я и ты, хорошо? Теперь Сынмин везет их обоих домой, пока Чанбин беспокойно крутится на месте и периодически порыкивает. Зверь внутри, скребется и просится наружу, и Чанбин лишь усилием воли остается в сознании. Чанбин не знает, стоит ли говорить Сынмину, что он никогда не проводил с кем-либо свой гон. Что для него это тоже впервые, и так же, как Сынмин боялся быть открытым в свою первую проведенную с альфой течку, так и сейчас Чанбин переживает, что впервые с омегой, он сделает что-то не так, напугает, оттолкнет, не позаботится должным образом. Или того хуже — причинит боль. Чанбин не знает, каким он будет, а без таблеток и рядом с Сынмином, утопая в его запахе, все глубже и глубже погружаясь в его мелодичный голос и почти теряя связь с реальностью, Чанбин переживает, что разрушит хрупкий мир, который только что между ними возник. То, что они сказали друг другу — это почти обещание быть вместе. Чанбин думает, что этот гон случился с ним так не вовремя, потому что им бы поговорить, когда они оба трезвые и в сознании, им бы договориться обо всем, узнать ожидания друг друга от этих отношений, все обсудить. Чанбин чувствует горечь на языке, но вдруг вспоминает слова Феликса. О том, что для альф многое тоже бывает впервые, но никем это не ценится. В первую очередь не ценится самими альфами. И Чанбин вдруг понимает, что он хочет, чтобы это было значимо. Первый поцелуй. Первая близость, разделенная с кем-то. Ощущение бабочек в животе и неспособность остановить собственный хвост, который виляет так, будто ты собачка, когда впервые зовешь омегу на свидание. Все это было у Чанбина с кем-то, кого сейчас под действием собственных гормонов и феромонов он даже вспомнить не может. Сейчас в его голове только Сынмин и там больше нет места ни для кого другого. И он был первым омегой, который доверился Чанбину в самый уязвимый для себя момент. И он будет первым омегой, которому доверится сам Чанбин, позволив инстинктам взять верх, захватить свое сознание, вытолкав прочь человеческую суть и оставив только звериные желания. Чанбин не уверен, что смог бы расслабиться и отпустить себя рядом с кем-то другим. Но он любит Сынмина. И верит ему. И он хочет рассказать Сынмину об этом всем, поделиться всем важным, раскрыть перед ним душу и сердце, позволив наконец узнать, как сильно тот любим и важен. И Чанбин совершенно внезапно чувствует гордость. Сынмин ведет его за руку к двери квартиры, и Чанбин чувствует самую настоящую гордость, что с ним его омега, что они будут рядом в такой особый момент, что Чанбин не останется один, а Сынмин и сам рад остаться рядом. — Сынмин, для меня это впервые, — едва шепчет Чанбин, когда они заползают в квартиру, и он валит Сынмина на пол, прижимая собой. Это признание совершенно Сынмина не пугает и не отталкивает. — Для меня важно, что это именно ты, потому что ты для меня особенный, — хрипит Чанбин, когда заполняет его собой. Сынмин благодарно стонет, улыбается и тянется за поцелуями. — Я никогда не отпущу тебя, ты мой, слышишь меня, ты принадлежишь мне! — позже отчаянно кричит Чанбин, вбиваясь в Сынмина, утыкая головой в подушку и метя шею. И Сынмин обнажает горло, склоняя голову набок, и позволяет укусить себя так, как только захочет его альфа. В прошлый раз Чанбин обещал не оставлять метки на Сынмине, но сейчас делает это с наслаждением. Эта метка продержится долго. Если повезет — полгода точно. Чанбин урчит, любовно вылизывая ее, а Сынмин выгибается и гудит в ответ. Он отдается в руки альфы, позволяет делать с собой все, что хочет Чанбин. Глаза Сынмина в поволоке, запах слишком яркий, а кровать насквозь мокрая от смазки и спермы. Сынмин течет для него так сильно, выгибается, подставляется и улыбается, когда Чанбин наконец поворачивает его к себе лицом и касается его губ. Чанбин больше почти ничего не помнит и не знает, сколько проходит времени, но когда он все же достаточно приходит в себя, чтобы дойди до душа, а потом взять в руки телефон, он видит сообщение от Чана — «четыре дня». Это много, на самом деле, очень много. И Чанбин понимает, что Сынмин не поднимется и никуда сегодня не пойдет, потому что он вымотан до бессознательного состояния. Чанбин залезает к нему в постель, не обращая внимания на беспорядок, и сгребает в свои объятия, мягко целуя в загривок. — Альфа, — сонно бормочет Сынмин, забавно шевеля ушами, и обвивается хвостом вокруг бедра Чанбина. — Можешь спать хоть весь день, — ласково шепчет ему Чанбин, — я буду охранять твой сон.

***

Они идут по столовой компании совсем близко и смущенно друг другу улыбаются. Феликс машет им издалека, Джисон оглушительно свистит. Наверняка многие, не только мемберы, замечают россыпь укусов на открытых участках кожи Сынмина. Только слепой и глухой может не понять, что Сынмин провел с Чанбином его гон. Но сейчас знают все, поэтому шепотки и смешки раздаются по всему зданию компании, особенно в этой святая святых месте с жратвой. — Я принесу нам поесть, — тихо говорит Чанбин, — можешь спокойно садиться. — То, что между нами было, не означает, что ты вдруг стал аккуратным и способен что-то, не уронив, донести, — смеется Сынмин и стреляет в него глазами, — ты все еще криворукий, так что лучше ты садись, а я пойду. — Но я хочу о тебе позаботиться, — тут же встревает Чанбин и смотрит умильно и заискивающе, — пожалуйста, мне так этого хочется. Инстинкты вопят о том, что он должен обхаживать свою омегу и делать для нее все чтобы, чтобы она даже не думала смотреть в другую сторону. Он касается пальцами метки на шее Сынмина. Они не обсуждали это, но утром Чанбин видел, как Сынмин крутился перед зеркалом и разглядывал себя. Он видел улыбку на лице Сынмина, а еще румянец, и то, как он все же опустил глаза вниз и забавно хихикнул. — Ладно, — Сынмин улыбается, возвращая Чанбина в реальность, и довольно плюхается рядом с Чонином. — Что это с тобой такое? Когда ты успел стать таким покладистым? — фыркает младший, а сидящий рядом Минхо гудит: — Когда впервые получил узел, тогда сразу послушным и стал. — Фу, хен, зачем ты так говоришь? Это не та подробность, которую я хотел бы знать за столом, — стонет Чонин, хватает свой поднос и уходит. — Почему ты всегда такая заноза в заднице, а, хен? — не выдерживает Сынмин. — Ну что ты, в эти несколько дней, когда мы работали, все занозы побывали в твоей заднице. Неплохой отгул, верно? Приятно было сидеть на чем-то большом, а? — Заткнись! — шипит Сынмин, вскакивая с места, чувствуя жар внутри и странное смутное чувство. — Сынмин? Чанбин окликает его, он стоит всего лишь в нескольких метрах и смотрит обеспокоенно. Его глаза неумолимо краснеют, и Сынмин с неудовольствием думает, что это из-за Минхо. Чанбин только вышел из гона, а другой альфа третирует его омегу. Конечно, он злится. И тут Сынмин понимает, что что-то не так. Все смотрят на них. Нет, все таращатся на них, а его собственные глаза горят огнем, чешутся и зудят. Сынмин трет их, не понимая, в чем дело, а Чанбин все смотрит, и его глаза светятся только ярче. Тело выгибает судорогой, словно бы выламывает кости, так что Сынмин припадает на одно колено и едва дышит. — Эй, ты в порядке? — в голосе Минхо обеспокоенность, его мягкие, внезапно ласковые руки касаются его предплечья, — я же не серьезно, я… не хотел тебя обидеть. Он пытается заглянуть в глаза, но Сынмин отмахивается от него, отталкивая, и едва дышит. Все, что его сейчас интересует — Чанбин. Красные глаза его альфы сияют, даже когда он закрывает собственные глаза. Не просто альфы. Соулмейта. Спустя столько лет, спустя столько поисков, в чертовой столовой утром обычного вторника Сынмин узнает, что парень, который был в него влюблен и с которым он долгое время спал раньше, а недавно провел и течку, и гон, оказывается его истинным. Тем самым человеком. Сынмин вдруг понимает, что ему не надо никого искать и не надо не спать ночами в страхе, что однажды кто-то чужой ворвется в его жизнь. Он не потеряет Чанбина. Никогда. Чанбин наконец доходит до него, касается шеи и тихо спрашивает: — Ты в порядке? Сынмин дотрагивается до его пальцев у себя на шее, и тело сводит новой судорогой, а потом начинает отпускать. Жжение прекращается, а глаза Чанбина начинают гаснуть. — Кажется, — тихо говорит Сынмин, давя слегка истеричный смешок, — я встретил своего соулмейта. Как думаешь, тот факт, что он до этого трахал меня четыре дня подряд без перерыва на сон и пожрать, имеет какое-то значение? Чанбин фыркает и приседает рядом с ним на корточки. Шум и возгласы окружающих начинают наконец доходить до Сынмина. — Надеюсь, ты доволен подарком судьбы? — Шутишь? Мой альфа самый лучший на свете. И как удобно, правда, что он меня так сильно любит? Чанбин помогает ему подняться на ноги, и смотрит с теплотой. Свечение их глаз наконец угасает полностью, но прикосновения все еще ощущаются по-особенному. И теперь так будет всегда.

***