Я мечтаю встретить соулмейта

***

— У нас совпадают течки. Феликс кивнул и прижался ближе. Он наверняка тоже чувствовал эту жажду. Их ждало несколько выходных подряд, так что они могли спокойно провести их вместе, помогая друг другу справиться с жаром, влечением и болью. — Что насчет Чонина? — Я прямо спросил Чана, приедет ли он к нам или нет, и тот сказал, что нам придется справляться самим. Думаю, ты помнишь, что последние четыре течки у нас полностью совпадали, так что у Чонина, скорее всего, тоже сейчас начнется его период, — Феликс задумчиво накручивал светлую прядь на палец, — видимо, таким образом Чан пытался мне сказать, что Чонин проведет течку со своим альфой. — То есть Чонин будет с Чаном? — подытожил Сынмин. Они до сих пор не знали официальный статус их отношений. И никто не решался спрашивать прямо. Феликс пожал плечами, а потом вздохнул и уткнулся носом прямо Сынмину в шею. — Не знаю и, честно говоря, мне плевать. Я не собираюсь лезть к Чану и устраивать ему допросы, пока он не лезет ко мне и не спрашивает, где и с кем я провожу свободное время. Меня все устраивает. Сынмин молча кивнул, соглашаясь. Они провалялись в постели несколько часов, пока Сынмин не почувствовал, что у него начался жар. — Пора, — кивнул ему Феликс и полез в тумбочку за мазью. Маленькие пальцы Феликса аккуратно наносили специальный крем Сынмину на соски и промежность и нежно втирали. Вообще-то этот крем был предназначен для того, чтобы снять воспаление с особо чувствительных мест — сосков, ануса, низа живота, иногда губ. Его достаточно было всего лишь нанести, но Феликс всегда начинал массировать набухшие горящие соски Сынмина одновременно влажно вылизывая его шею. Они уже очень много лет проводили течки вместе, даже если их периоды не совпадали. Омеги могли подарить друг другу успокоение и нехитрые ласки, которые должны были облегчить боль и избавить от одиночества. Но Феликс всегда выходил за рамки. Он щипал и растирал между пальцами соски, заставляя Сынмина выгибаться навстречу и стонать, а когда его руки добирались до горящей пульсирующей дырочки Сынмина вместо того, чтобы просто намазать вокруг, пальцы Феликса всегда проникали вовнутрь и начинали массировать стеночки под предлогом того, что внутри тоже можно ведь смазать. А иногда Феликс, даже не скрываясь, двигал пальцами внутри, нащупывая и стимулируя простату, заставляя Сынмина скулить и кончать раз за разом. Первое время Сынмин стеснялся, не знал, что ему делать, но потом стал отвечать Феликсу и присоединяющемуся к ним Чонину. Такой способ провести течку был намного лучше, чем таблетки, убивающие чувствительность, или адская горячка, заставляющая рыдать от боли и ужаса без альфы. Сынмин открыл рот и высунул язык, а Феликс, забавно шевеля ушами, приподнялся и скользнул ему в рот своим. Они часто целовались в такие дни.

***

Спустя два дня Феликс пинком выгнал Сынмина из постели и погнал в душ. Стоя вдвоем под струями теплой воды, они приходили в себя. Их двухдневная течка закончилась, и можно было начинать потихоньку друг от друга отлипать, но совместное купание всегда было особым пунктом их взаимоотношений. — Сынмин-и? — Мм? Сынмин улыбнулся и потянулся за поцелуем. Феликс охотно ответил ему, но спустя пару минут все же отстранился и заглянул в глаза. — Сынмин, это была последняя наша совместная течка. Не обижайся на меня, но я хочу проводить свой период со своими альфами. Сынмин вздрогнул и застыл, в ужасе разглядывая Феликса. — Ты хочешь бросить меня одного, зная, что и Чонин не придет мне на помощь? — Я понимаю, — Феликс ласково погладил его по щеке и обвил бедро тонким черным хвостом. Его уши, одно белое, другое черное, прижались к голове, а голос звучал виновато, — я понимаю, что тебе не хочется это прекращать, но, пожалуйста, пойми и меня. Мы проводили это время вместе, чтобы облегчить нашу боль, но на самом деле свой период омега должна проводить с альфой. Так правильно. И я этого хочу. Я могу пообещать оставаться с тобой, если наши периоды будут проходить в разное время, но, если они также будут совпадать день в день, я хочу быть с Хенджином и Джисоном. — Я не знаю, что делать мне, — тихо проговорил Сынмин. — Таблетки не худший вариант. Или попроси менеджера найти тебе омег среди танцоров или стаффа. Или проведи это время с альфой. — С каким еще альфой? Ты же знаешь, что я так и не нашел того самого, — возмущенно дернулся Сынмин. — Сынмин, — Феликс осуждающе покачал головой, — мне хоть не ври. Разве ты не спишь с Чанбином? — Нет. — Мин-и. Феликс смотрел так, будто Сынмин украл у него акции компании, которые достались ему от дедушки. — Ну что? Мы развлекались несколько раз, но это было очень давно. Ладно, когда ты впервые устроил оргию в нашей новой квартире, мы тоже немного потрогали друг друга за члены. И все, больше ничего, клянусь. — То есть между вами совсем ничего нет? — Нет? С чего ты вообще взял, что что-то есть? Ну то есть, мы друзья, конечно, и если надо, я, наверное, могу его попросить меня трахнуть, но это будет просто одолжение, а не то, что ты себе придумал. А мы вообще говорим про течку! Как я могу просить о таком просто друга, это ведь такое важное событие! Ты ведь знаешь, что я никогда… ну… с альфой… Сынмин смутился и отвел взгляд, а Феликс тихо замурчал, пытаясь его подбодрить. — Ладно, извини, — примирительно поднял руки Феликс, — тогда сходи к врачу и попроси рецепт на таблетки. Но все равно подумай насчет какого-нибудь альфы. Нельзя же всю жизнь верить в соулмейтов и кого-то ждать.

***

Спустя неделю Сынмин не нашел успокоения, спустя две он начал уже натурально чесаться от осознания факта, что следующую течку ему надо будет провести в одиночестве. К его несчастью, после долгого совместного проживания с Феликсом и Чонином его цикл так устоялся, что течки были каждые два месяца как по расписанию. — Бин, — Сынмин выловил Чанбина в перерыве между репетициями, — а с кем ты проводишь свой гон? — С таблетками, — буднично сообщил Чанбин, не отрываясь от распечатанного листочка и что-то там черкая карандашом. — И что, вообще никогда никого себе не ищешь? — Нет, таблетки отлично справляются с этим вопросом. — Но это же не очень здорово, — не унимался Сынмин, что в итоге Чанбин отложил листочек и уставился на него, не мигая. — В чем дело, Сынмин? — Представляешь, Феликс оставит меня одного на ближайшую течку, — тут же заныл Сынмин, пытаясь придвинуться поближе и состроить максимально несчастную моську, — и я понимаю, что надо либо искать какую-нибудь другую омегу, либо идти к врачу за рецептом на подавители, но мне так не хочется ни того, ни другого. Месяц всего остался, а я все еще просто ловлю приступы головной боли, как только начинаю об этом всем думать. — Хочешь, я проведу с тобой течку? — внезапно спросил Чанбин. — Ты смеешься надо мной? — обиженно протянул Сынмин, но после затянувшегося молчания все же обратил внимание на выражение лица Чанбина. Тот сидел, поджав губы, и постукивал пальцем по колену. — Нет, я серьезно предлагаю. Ты не хочешь пить таблетки и не хочешь никого искать, а Феликс, видимо, хочет течку с нашими альфа-волчатами провести. По крайней мере, меня ты знаешь и можешь доверять. — Это не… не думаю, что это хорошая идея. Сынмин кривится, не понимая, откуда вообще у Чанбина возникла мысль такое предлагать. Одно дело весело потрахаться, провести время с пользой и огоньком, утонув в страсти, и совсем другое течка. Это просто немыслимо. То, что Чанбин явно обиделся от его слов и реакции, он понимает через несколько минут, когда обнаруживает себя сидящим в одиночестве. После этого разговора мысли о Чанбине и его предложении не дают Сынмину покоя. Он не то чтобы хотел провести течку с альфой, с любым альфой, считая, что это все-таки важное событие в жизни омеги, но… За столько лет он так и не встретил соулмейта. Куча народа вокруг встречала, даже те, кто говорили, что им это и даром не сдалось, а он так ждал и мечтал и ни черта не получил. Первый поцелуй и первый секс у него уже случился не с соулмейтом, так какая разница, если и первую течку он проведет, например, с Чанбином, а не с тем самым? Да и где гарантия, что предназначенный ему альфа не спал с десятками других омег в гон? Или что он не был женат? Сынмин чувствует острое сожаление от того, что оттолкнул Чанбина и понимает, что тот действительно искренне хотел ему помочь.

***

За неделю до предполагаемой течки Сынмин подходит к Чанбину, боязливо прижимает уши к голове и на всякий случай ловит свой хвост, чтобы ничего не учудить. Ему страшно от разговора, на который он решился. Ему жутко соглашаться на такое. Он никогда не был с альфой в течку, он столько лет хранил себя, свое тело, для человека, который будет его настоящей парой. Для истинного. Отдаться другому альфе все эти годы для него означало предать саму идею о вере в родственные души. Но сейчас… Сынмину двадцать пять, и большинство его знакомых того же возраста уже давно обрели семьи, завели детей и живут счастливую совместную жизнь, со своими соулмейтами или с теми, кого выбрали сами. Да, Сынмин не может выйти замуж или забеременеть прямо сейчас из-за контрактных обязательств, но он очень остро осознает, что, если бы группы не было, он ведь все равно был бы один. Он никого не нашел. А Чанбин всегда был рядом и искренне не хотел оставлять его одного в такой момент. — Что с тобой? — напряженно спрашивает Чанбин, дергая хвостом и тоже прижимая уши, словно в предчувствии опасности. Чанбин в последнее время казался грубым, нелюдимым и показательно на Сынмина не обращал внимания. Сынмин знал причину, но не считал, что Чанбин с ним несправедлив. И все-таки, услышав недовольный голос альфы, Сынмин сжался только сильнее, чувствуя свою вину. Причем сразу в двойном размере. Омега внутри него ныла, чтобы он живо извинился перед недовольным альфой и порадовал его хоть как-нибудь, а рациональная часть сознания болезненно признавала, что Чанбин адекватно ответил на его нытье о предстоящей течке, и предложил то единственное, что мог — свою помощь. Именно поэтому желание просто сказать — «ну ладно, ты был прав», резко улетучивается. Сынмин тянет к Чанбину одну руку, второй все еще держа извивающийся хвост, и тихо спрашивает: — Проведешь со мной мою течку? Это именно то, что Чанбин заслуживает — не подачки и согласия с барского плеча, а честного вопроса. Он заслуживает предложения, которое Сынмин ему и делает, чувствуя, как дрожат от волнения колени. Даже то, что Чанбин как бы ни был ему близок, но не его альфа, и это все равно что просьба старого друга помочь, даже это не ослабляет мандража и страха Сынмина от того, что Чанбин может отказаться. Он имеет полное право отказаться. Чанбин поднимает на него темный взгляд, и Сынмин вдруг пугается, что-то в мозгу будто щелкает и он начинает тараторить: — Прости, я не хотел, я знаю, что обидел тебя. Знаю, что я тебя не заслуживаю. Омежьи инстинкты берут вверх, и знание, что рядом не будет Феликса, чтобы облегчить его боль, внезапно делают Сынмина маленькой испуганной омегой в мире больших сильных альф. Сынмину не нравится, когда омеги лебезят и бесконечно извиняются, но сейчас он сам занят именно этим. Чанбин его пугает, и он делает шаг назад. Уши плотно прижимаются к голове, а шерсть встает дыбом, оповещая об опасности. И как вишенка на торте, Сынмин выпускает из рук тут же начинающий танцевать хвост и хватается за живот и шею в защитном жесте. — Боже, Сынмин! Чанбин тут же кидается к нему и его недовольное выражение лица сменяется на испуганное. Все пространство вокруг заполняют его альфа-феромоны, такие знакомые и привычные, что Сынмин, даже не пытаясь сопротивляться и оценивать ситуацию, вдыхает их полной грудью, сразу же расслабляясь. Чанбин обнимает его, его черные уши смешно встают торчком, а между губ блестят длинные клыки. — Конечно, я проведу с тобой течку, Сынмин, конечно, проведу! Почему ты испугался меня? Чанбин тяжело дышит и заглядывает в глаза с таким беспокойством, что у Сынмина начинает плыть сознание. Чанбин давит на него, неосознанно давит феромонами, а еще прижимает к себе, словно пытается защитить от опасности, и этого всего так много, что Сынмин скулит, как от боли, а потом склоняет голову и впечатывается Чанбину прямо в губы. Они посреди коридора компании, но у Сынмина от собственной неуверенности и страха, от приближающейся течки и от запаха Чанбина совершенно не работает мозг. Ему абсолютно плевать, если их кто-то увидит, потому что единственное, что имеет значение прямо сейчас, это то, что альфа его не прогнал, альфа будет с ним рядом. — Эй, котенок, посмотри на меня, — Чанбин мягко отстраняется и тормошит осоловелого Сынмина, — когда у тебя течка должна была начаться? Через неделю? — Ты помнишь, да? — Сынмин восторженно урчит, потому что его альфа очень внимательный и заботливый и хорошо помнит про его цикл. — Ясненько, — Чанбин хмурится, прислоняет Сынмина к стенке и вытаскивает телефон и заднего кармана джинсов. Ему приходится удерживать Сынмина, надавливая ему на грудь и не давая сдвинуться с места, но хвост Сынмина любовно обвивается вокруг Чанбина, потираясь во всех уместных и не очень местах. Сквозь пелену Сынмин слышит, как Чанбин говорит по телефону: — Хен, привет, у Сынмина течка началась прямо сейчас. Я не знаю, где Феликс, но Сынмин сказал, что они перестали проводить течки вместе. Нет, он не пил таблетки. Я по его поведению вижу, что нет, он сейчас как та течная омега из школьных учебников — готов кидаться на прохожих. Что? Нет, я побуду с ним. Вот и не спрашивай, раз не хочешь знать, я вообще звонил не разрешение спрашивать, а предупредить, что ближайшие два дня у нас отгул. Чанбин сбрасывает звонок и наконец обращает внимание на урчащего Сынмина. Он везет его в их с Феликсом квартиру, предварительно позвонив и выгнав оттуда последнего. Где-то на периферии сознания у Сынмина мелькает мысль, что раз у него течка началась раньше, то Феликс мог бы успеть провести ее с ним, но она быстро улетучивается после того, как Чанбин, не переставая рулить, гладит его по голове. Дом встречает его приятным знакомым запахом, что немного проводит в чувство. Еще сильнее в чувство его приводит Чанбин, когда затаскивает в душ и прямо в одежде поливает холодной водой. Сознание Сынмина проясняется настолько, что он, отфыркиваясь, выталкивает Чанбина из ванной, принимает нормальный душ, переодевается и только потом идет к себе в комнату, где на кровати его уже ждет альфа. — С омегами так нельзя поступать, ты в курсе? Меня удар мог хватить. Нельзя омегу в горячке засовывать под холодный душ. Сынмин возмущен, но за попытками отругать Чанбина он пытается спрятать смущение. — У тебя еще не началась горячка, и сомневаюсь, что в ближайшее время начнется, — нудно говорит Чанбин, стягивая с себя толстовку и оставаясь в тонкой черной майке, — ты же проводил свои течки с омегами, а значит, тебя не должно накрыть сразу. — Какой ты опытный в этих вопросах, — язвительно тянет Сынмин. Он не знает, куда себя деть, и стоит ли лечь к Чанбину или лучше остаться стоять? Хотя стоять тоже не вариант, так он чувствует напряжение, да и ноги начинают отекать. — Это моя вина, — тихо говорит Чанбин, — я использовал слишком много феромонов, пытаясь тебя успокоить. Ты вдруг стал таким несчастным и испуганным. Возможно, я спровоцировал твой период. — Я не…неважно. Сынмину не хочется признаваться Чанбину, что новость о том, что тот откажется провести с ним течку, заставила бы его ползать у Чанбина в ногах и умолять. Такая реакция — реакция течного омеги на недовольство своего альфы, а поскольку Чанбин не его альфа, ему лучше не знать такие подробности. — Подойдешь? Сынмин чувствует, как его затапливает облегчение от этих слов. Он быстро сбрасывает одежду и ныряет в постель к слегка ошеломленному альфе. — Ты прав, у меня очень давно не было полноценных течек, и я очень много лет не принимал таблетки. Но сейчас я чувствую жар и желание подчиняться, так что, пожалуйста, позаботься обо мне, раз уж ты согласился на это. Чанбин кривится. — Неужели ты думаешь, что я стал бы вредить? — Нет, — Сынмин качает головой и гладит Чанбина по щеке, — нет, специально не стал бы. Но ты, как и всегда, мог невнимательно ко мне отнестись. — Когда это я был невнимателен? — возмущается Чанбин, и Сынмина от его тона выгибает, заставляет преклониться и в знак покорности подставить шею. — Сейчас, — шепчет Сынмин, чувствуя обиду, — даже сейчас ты не делаешь скидку на то, что я омега. И никогда не делал. Относился как к братану. Трахал просто так. — Сынмин, — Чанбин явно хочет что-то сказать, но Сынмин машет головой и кивает в сторону тумбочки. — Возьми, там специальная мазь. Она снимает отек и уменьшает чувствительность. Омеги пользуется этим чтобы помочь друг другу. Но Феликс обычно использовал вместо смазки, так что тебе она тоже может понадобиться. Чанбин тяжело вздыхает и достает нужный флакон. — Феликс трахал тебя? — по его голосу сложно понять, раздражен он этим или Сынмину кажется. — Только пальцами. — Ясно, — Чанбин действительно чувствует раздражение, но пытается всеми силами его подавить, чтобы не напугать Сынмина снова. Он раздевает Сынмина, бережно касаясь разгоряченной слегка влажной кожи. Он берет в руки мазь, зачерпывает пальцами и наносит на красный набухший сосок, размазывая вязкую субстанцию. Сынмин ощутимо дергается и жмурится, и Чанбин не выдерживает такого его вида. Он приближается и влажно облизывает щеку Сынмина, заставляя того вздрогнуть и в изумлении распахнуть глаза. Тем временем Чанбин наносит мазь на другой сосок, растирая ее и круговыми движениями лаская увеличившиеся ореолы. Сынмин вздрагивает и стонет, когда Чанбин царапает когтем чувствительное местечко. — Прости, пожалуйста, — примирительно шепчет он, и вскрикивает от того, как хвост Сынмина плотным кольцом обхватывает его бедро. — Ты, как всегда, да? Не можешь усмирить собственный хвост. — Извини, — Сынмин заметно смущен, но Чанбин лишь усмехается и смотрит вниз. Он видит, как небольшой член Сынмина прижимается к животу и как его ягодицы и бедра блестят от смазки. Чанбин так привык к запаху Сынмина, что сейчас как будто бы и не теряет голову от течной омеги. Чтобы это исправить, Чанбин наклоняется к промежности Сынмина и аккуратно начинает лизать подрагивающий член. — Бин, — с трудом выдыхает Сынмин и отчаянно громко стонет. Чанбин улыбается и берет член в рот полностью, опускаясь вниз и утыкаясь носом в пах. Здесь Сынмин пахнет просто восхитительно, и Чанбин сглатывает, одновременно полной грудью вдыхая запах омеги. Он сосет, причмокивает и облизывает чужой член, заставляя Сынмина стонать и закрывать лицо руками. — Сладкий, ты такой сладкий, Сынмин-а, — урчит Чанбин, отрываясь и проводя языком по всему стволу, — какой же ты потрясающий. Самый лучший. Сынмин хнычет и извивается, а Чанбин лишь активнее двигает головой, чувствуя во рту чужую твердость, которая начинает заметно подрагивать. Чанбин отрывается от него и жадно разглядывает пульсирующею дырочку. Из Сынмина толчками выходит смазка, и Чанбин обещает себе обязательно вылизать ее, но сейчас он аккуратно приставляет к отверстию два пальца и толкается внутрь. Сынмин вскрикивает и кончает сразу же, пачкая лицо Чанбина в сперме. Сынмину должно было стать легче, но ему не становится. Он бессвязно бормочет, подскакивает с места, опрокидывает Чанбина на спину и начинает вылизывать все до чего может дотянуться. Он причитает, умоляет, шарит руками по телу Чанбина, слабо пытаясь стянуть одежду. Он хаотичный, испуганный и пытается казаться покорной хорошей омегой. Его течка началась слишком рано, его сознание помахало ручкой слишком быстро, он слишком сильно течет и мало осознает себя. Его внутренняя омега взяла над сознанием вверх, и Чанбин боится, что все, что сейчас Сынмин ему предлагает, на самом деле желание омеги, но не самого Сынмина, не его человеческой сути. Чанбин боится, что, когда туман в его голове рассеется, Сынмин придет в ужас и возненавидит его. — Я делаю что-то не так? — болезненно спрашивает Сынмин. Он уже какое-то время пытался стащить вниз штаны с бельем и что-то говорил Чанбину, но тот не слушал. Чанбин знает, что Сынмина надо трахнуть, да посильнее, и тогда он точно успокоится, но что-то мешает ему. — Я… ты не хочешь меня, да? Я знал, знал, что это так. Если бы я был привлекательным для тебя, ты ни за что не прекратил бы наши отношения, — Сынмин кривится и отворачивается, пытаясь спрятать лицо и стоящие в глазах слезы. Наши отношения. Чанбину становится пронзительно больно от этих слов. — Сынмин, — зовет он, используя властный голос, буквально приказывая Сынмину обратить на себя внимание, — ложись на живот. Сынмин дергается и качает головой, и слезы теперь текут по его красивому, не скрытому челкой лицу. Чанбин знает, что ему не нравится эта поза, но сейчас так будет проще всего. Так альфы берут своих омег, так удобнее, так альфа может проникать глубоко, а омега не может сопротивляться, а если начнет вилять задом, то только сильнее насадится на член своего альфы. Это классическая поза для течек, но Сынмин ее не любит. — Это только для первого раза, потом я сделаю так, как тебе захочется, я обещаю. Сынмин всхлипывает, качает головой и с максимально несчастным видом переворачивается на живот, вытягивая ноги и сводя их вместе, а еще и кладя руки вдоль тела. — Что с тобой, котенок? Я обещаю, что не сделаю тебе больно. Чанбин целует его в острые, трогательно обнаженные лопатки, и слегка прикусывает, заставляя Сынмина дрожать. Чанбин снимает с себя всю одежду и трется о задницу Сынмина твердым членом, пачкая его идеально круглые ягодицы собственной смазкой. Это выглядит чертовски красиво, так что Чанбин урчит, потираясь только активнее. Он наконец может вовсю прочувствовать терпкий влажный запах Сынмина, наконец начинает понемногу терять голову от его феромонов, и страсть с похотью начинают застилать глаза. — Раздвинь ягодицы для своего альфы, — рычит Чанбин, цепляя мокрую пульсирующую дырочку головкой. Сынмин открыт, возбужден и будет готов принять его сразу и до конца. Но за бушующим желанием трахнуть уже наконец эту омегу, голос разума Чанбина вопит о том, что что-то не так. Сынмин не издает ни звука, а пальцы, которыми он и правда раздвигает ягодицы, дрожат до трясучки. Человеческое начало схлестывается с альфой и дерется с ним, пока не приводит последний довод — что ты за альфа такой, если твоя омега под тобой в свою течку плачет? — Сынмин? — голос хрипит и не слушается, — Сынмин-а, что случилось? — Я не хочу так, — тихо шепчет Сынмин, — это мой первый раз, я не хочу так. Не хочу лежать уткнутым носом в подушку, не хочу быть использованным. — Но эта поза правильная, — пытается поспорить Чанбин, а потом вздрагивает, мотает головой, будто огромный пес, отфыркиваясь от воды, и переворачивает Сынмина на спину. Тот тут же разводит колени в стороны, призывно выгибаясь. — Пожалуйста, Чанбин. Я знаю, что та поза правильная, но я всегда думал, что хотя бы течку впервые проведу со своим истинным. Я думал, что смогу обсудить это с ним. И я хотел бы смотреть ему в глаза. Посмотри в мои глаза, пожалуйста. Чанбин понимает. Это горько и болезненно, но он понимает. Он наклоняется ближе и целует Сынмина, а тот стонет в поцелуй и будто отдает всего себя. — Я буду тебя кусать, — предупреждает Чанбин, — не помечу, но укусы оставлю. Много. Он думает, что Сынмин начнет ругаться и выговаривать ему, но он вытягивает шею в подчиняющемся жесте и подхватывает ноги под коленями, чтобы открыть себя для Чанбина еще больше. Он такой покорный. «Каким же он будет для своего истинного альфы?», — думает Чанбин. Приходится силком выгнать эту мысль из головы. — Чаги-я, — тихо, в самые губы, шепчет он и толкается наконец внутрь. Как он и ожидал, Сынмин открыт, внутри него жарко и скользко, и стенки сжимаются от спазмов, которые без члена альфы приносят омеге боль, но с членом — дарят незабываемое удовольствие им обоим. Сынмин становится совсем ручным, мягким и послушным. Он отвечает на поцелуи, улыбается, касается кончиками пальцев лица Чанбина. В моменты особо острого удовольствия его глаза вспыхивают золотом, и он стонет так восхитительно, как кажется, не стонал для Чанбина никогда. Чанбин понимает, что, возможно, Сынмин представляет какого-нибудь другого альфу. Он ранит сам себя этими мыслями, но Сынмин отвлекает его, зовет по имени и снова улыбается, а потом обнажает шею, пытаясь предложить себя. Чанбин знает, что не имеет права его метить, знает, что обещал этого не делать, но он, пожалуй, еще никогда рядом с Сынмином не испытывал такого чужого давления и желания. Он всегда хотел Сынмина, всегда мечтал о нем, но никогда не был так близок к тому, чтобы вонзить клыки ему в запаховую железу. Поэтому он целует Сынмина, ранит клыками тонкую кожу на губах, чтобы наполнить комнату запахом его крови, он двигается внутри медленно и глубоко, так что Сынмин стонет в голос, выгибается, а его хвост намертво закручивается вокруг Чанбина. Они не замечают дней, не знают, сколько прошло времени. Они сплетены друг с другом, они буквально друг в друге, и Сынмин не перестает быть ласковым, даже когда в нем начинает проглядываться сознание. Он улыбается чуть ехиднее, сам начинает оставлять укусы и засосы. Он двигается навстречу толчкам и стонет отчаяннее, а еще просит наконец поменять позу, усаживаясь на Чанбина сверху. Чанбин понимает, что Сынмин пришел в себя, когда они просто трахаются в очередной раз, и Сынмин сладко вздыхает, размазывая свою сперму по животу, и смотрит на Чанбина с вызовом. Чанбин понимает, что эта сказка подходит к концу. Он должен отпустить Сынмина. — Нам надо возвращаться к работе, — хрипло говорит Чанбин, — а еще пожрать. Ресурсы их организма рассчитаны на то, чтобы провести пару дней без еды и воды, предаваясь страсти и безумию, но всему приходит конец. Все входит в нормальное русло, и желудок Сынмина голодно урчит, явно намекая, что его период уже закончился.

***

Гон Чанбина настигает его слишком быстро, чтобы он успел достаточно прийти в себя после времени, проведенного с Сынмином. Он чувствует себя разбитым и словно пропущенным через мясорубку. Он мечтал увидеть Сынмина таким, мечтал касаться его в такой сокровенный момент, быть для него всем, его альфой. И он прекрасно понимает, что лучше бы он этого не делал. Он знает, что никогда не сможет забыть и никогда больше не сможет сделать вид, что ему все равно. Его сердце, его душа растерзаны в клочья, и он знает, что сам во всем виноват. Он мог бы позвать Феликса, потому что течка Сынмина началась раньше, и Феликс успел бы по всем фронтам — и другу помочь, и к своим альфам прибежать. А еще раньше ему надо было прикрикнуть на Сынмина и заставить выпить чертовы таблетки, тогда точно ни с кем ничего не случилось бы. А теперь в его снах глаза Сынмина горят золотом, и Чанбин знает, отчетливо понимает, что он просто украл чужое сокровище, оставил на нем жирные грязные отпечатки и оставил валяться на дороге. Виски сдавливает неприятная ноющая боль, а общий уровень раздражения ползет вверх так заметно, что Джисон начинает таскать ему мятный кофе, зная, что обычно Чанбин его терпеть не может, но перед гоном пьет словно успокоительное. У него есть примерно неделя. Запас таблеток давно лежит в ящике стола.

***