paint me

Последний стежок, и тюль готов. Эрис вытянула руки, чтобы получше оценить результат своего месячного труда. На белой прозрачной ткани расцвело множество ярких цветов и растений, настоящий сад. Особенное место, как всегда, было выделенно эльфийскому корню. Что поделать — любовь не выбирают. Эрис подошла к окну, перекинув огромное полотнище через плечо, но оно все равно шлейфом волоклось по полу. День сегодня был спокойный и как будто бы солнечный. Солнца, правда, здесь никакого не было, но все равно казалось, что стоит открыть окно, высунуть голову и можно нежиться в его теплых лучах. Их садик вокруг дома, как всегда, успокаивал и радовал глаз. Блуждающие огоньки словно пчелки парили с одного цветка на другой, тихонечко позвенивая. Краем глаза Эрис, кажется, заметила в розовых кустах духа. Она не смогла понять, какой это был дух, и он сам еще не был готов явить себя им. Если ему здесь понравится, она будет рада с ним познакомиться. Солас всегда рад, когда их навещают духи. Солнца здесь не было, но в небе виднелись очертания замка. Города, если быть точнее. Их общая обязанность, их история. В отличии от солнца летающий город не дарил тепла, а, наоборот, зловеще парил в небе, гордо возвышаясь над миром. Солас предлагал сделать так, чтобы из их дома его не было видно, но Эрис решила по-другому. Так город служил им напоминаниям. И, что более важно, они могли видеть прогресс. Черный Город все еще был гнетуще черным, но некоторые из его башен были отличительно золотыми. Им еще многое предстояло сделать — там, внутри, совсем было не видно изменений, все вокруг было покрыто всепоглощающей озлобленной красно-черной скверной. Но их усилия постепенно приносили плоды. Когда они навещали Стражей, те говорили, что песня в их головах становится другой, не такой ужасающей. Еще они осторожно, но все же радостно говорили, что Зов начинался не так скоро. По возращению домой, Солас не без удовольствия отмечает, что Стражей становится меньше. Конечно, теперь, когда Моры закончились, все «Древние Боги» были убиты, никто тем более не стремился вступать в орден, да и сами Стражи все меньше и меньше пополняли свои ряды. Эрис почувствовала, что в комнату кто-то аккуратно зашел. «Кто-то» — как будто здесь кроме них был кто-то еще. Солас любил тихо наблюдать за ней и рисовать. Она старалась не обращать на него внимания, чтобы не спугнуть его вдохновения. Хотя, конечно, ей просто было невыносимо приятно чувствовать его сосредоточенный, полный нежности и любви взгляд на своей коже. Его взгляд пробирал до приятных мурашек, и на ее лице расцветала невольная улыбка. Вот и сейчас она не подала виду, когда он зашел. Она подошла к шторе и несильно дернула ее, и та аккуратно упала на пол. Эти шторы тоже были вышиты ей, и она была ими вполне довольна, но чуть больше месяца назад ей начало казаться, что они как-то утяжеляют комнату, а ей хотелось больше легкости и воздуха. Теперь, увидев окно без штор, ей захотелось поменять заодно его цвет. Здесь она могла просто пожелать — и все сбудется согласно ее желанию. Она была опытной сновидицей, в конце концов. Еще больше теперь, когда она жила в Тени. А если какая-то упрямая часть отказывалась ей подчиняться без видимой на то причины, она всегда могла попросить Соласа о помощи. Однако она обнаружила, что делать многие вещи самостоятельно, своими собственными руками очень увлекательно. Кто бы мог подумать, что она полюбит готовку. Эрис лично винила в этом своем новом увлечении десять лет во главе Инквизиции, когда у нее не было времени лишний раз даже заглянуть на кухню, а ее кулинарные шедевры ограничивались ухой в походном котелке. Вышивка всегда была одним из ее самых любимых занятий, поэтому не удивительно, что вместо того, чтобы пожелать готовые шторы или одежды, она вышивала на них сама. Шить ей нравилось куда меньше, поэтому этим она себя не утруждала. Солас, к слову сказать, несмотря на все свои знания и навыки, даже картошку чистить не умел правильно — Эрис, конечно, потихонечку исправляла это недоразумение. А его навыки с иголкой вызывали скорее даже беспокойство, чем какое-либо умиление. Как бы то ни было, смена цвета оконных рам — задача в крайней степени тривиальная. Тем более в их собственном доме. Она снова растянула в руках тюль, чтобы оценить, какой цвет лучше всего подойдет. После непродолжительного размышления она решила сделать их желтоватыми, чтобы подчеркнуть акцентные соцветия пророческого лавра на тюле. И рамы стали желтыми. Эрис улыбнулась, довольная собой. Теперь осталось только придумать, как красиво повесить сам тюль. Может, еще добавить мозаику под аркой? В своих размышлениях она не заметила, как Солас бесшумно подошел к ней. Она дернулась, когда его теплые руки коснулись ее, слегка их приподнимая. Она вопросительно посмотрела на него. — Венан, постой так немного, — тихо, полушепотом попросил он. Эрис заглянула ему в глаза и слабо кивнула. Ее взгляд проводил его до кресла. Он сел, взял в руки уголь и альбом, и начал — продолжил? — рисовать. Солас редко просил ее побыть моделью так открыто, и она чувствовала себя немного растеряно. Ей повернуться обратно к окну? Или лучше смотреть на него? Он попросил ее замереть, и она забыла, что могла просто спросить у него. В конце концов она решила не отводить глаз — и очень скоро об этом пожалела. Каждый раз, когда он отрывался от бумаги, чтобы посмотреть на нее, они встречались взглядами. Каждый раз словно волна электричества пробегала по ее спине. И он это знал! Точно знал, иначе как еще можно было описать эту его хитрую улыбку каждый раз? Она чувствовала, как у нее слегка дергались уши. Она точно знала, что они покраснели. И надеялась только на то, что он этого не заметил — а он, конечно, точно заметил. Он всегда замечает ее малейшее движение. Справедливости ради, и она научилась его понимать и читать как открытую книгу. Она потеряла счет времени и не могла сказать, простояла она так всего несколько минут или час. И в этом была совсем не виновата Тень с ее непостоянством. Тем не менее, ей казалось, что Солас уже должен был закончить набросок. Стоило ей только приоткрыть рот, чтобы уточнить, сколько еще ей нужно простоять, он поднялся, откладывая свои инструменты, и подошел к ней. Он немного наклонился, поправляя тюль на ее плече, расправив его. Между его пальцами и тканью был небольшой барьер, потому что он не хотел испачкать прозрачный тюль. Эрис все равно чувствовала тепло его пальцев, когда он едва менял положение ее рук. Она не могла оторвать глаз от его сосредоточенного взгляда. Когда его рука коснулась ее щеки, она выдохнула. Почти невесомым движением он поправил ее прическу, наклоняясь ближе к ее лицу. Слишком близко! — пронеслось у нее в мыслях. Не то, чтобы она была против. Скорее только за. Эрис прикрыла глаза в ожидании поцелуя, чувствуя его дыхание на своей коже. Однако вместо обещанного поцелуя она получила холодное ничего. Она не видела его лица, пока он шел обратно к креслу, но точно знала, что он сейчас улыбался как довольный кот. Она выдохнула от возмущения и, бросив на него недовольный взгляд, когда он уже мог его видеть, показательно отвернула голову к окну. Услышав приглушенный смешок, она резко, но невольно дернула ушами и фыркнула. — Теперь ты точно будешь обязан мне показать свой альбом! — спустя еще какое-то время буркнула она. — Хорошо, — он мягко посмеялся, — Посмотри на меня, венан, — она хотела еще немного показательно на него пообижаться, но не смогла найти в себе сил сопротивляться его нежной просьбе. Он расслабленно сидел в кресле, протягивая ей закрытый альбом. Поддавшись ее воле, тюль сам закрепился на карнизе. Подойдя к Соласу, она села ему на колени, его ноги между ее. Если он мог ее дразнить, то и она могла отвечать ему тем же. Продолжая строить подчеркнуто недовольное выражение лица, она взяла альбом. Только освободившись, его руки, как всегда, сразу переместились ей на ягодицы, придвигая ее немного ближе. Это уже родное движение вызвало у нее довольную улыбку, которая была тут же пресечена. Нельзя забывать, что она на него обиделась — ах каких усилий ей требовалось сейчас для игнорирования его взгляда! Открыв альбом, Эрис почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Это была всего лишь безобидная шуточная мысль в ее голове, и она не надеялась, что это была правда. В альбоме были только ее портреты. По крайней мере, в этом альбоме — она почти уверена, что видела у него в руках еще один. Было что-то невероятно головокружительное в том, чтобы найти еще одно подтверждение тому, что он ловит каждое ее движение, что любит каждое ее движение. Ее сосредоточенный вид, когда она вышивала, ее умиротворенное выражение лица, когда она заснула в саду, окруженная огоньками, ее улыбка, ее раздражение. В каждом штрихе чувствовалась его любовь и забота. В его исполнении даже ее морщинки выглядели абсолютно трогательно, словно они были чем-то ценным. Судя по всему, он завел этот альбом незадолго до того, как они поселились в этом доме. Наконец, она долистала до последних страниц. Обернутая в полупрозрачную ткань, в своем свободном светлом платье, на фоне цветов — он изобразил ее так, словно она была каким-то нежным божеством — его божеством. Сердце приятно защемило, ей захотелось обнять его крепко-крепко — настолько крепко, чтобы они слились телами, стали единым целом, чтобы растворились друг в друге. — Мой глупый, глупый влюбленный волк, — прошептала она, проведя указательным пальцем по его носу, морщась, наблюдая, как он морщится от ее прикосновений. — У любви есть такой эффект, — он приглушенно хмыкнул сквозь улыбку, прикрывая глаза. Однако ее приступ нежного обожания был приостановлен остальными новыми рисунками. Он поймал на бумаге каждое ее выражение — и очевидно сильно их преувеличил. Потому что ее смущение точно не было настолько заметно, а недовольство она выражала в высшей степени правдоподобно! Чтобы выразить всю свою самую большую и искреннюю обиду, она приблизилась к его лицу и укусила его за кончик носа. «Укусила», конечно, сильное слово — она едва задела его зубами. В ответ Солас тихонечко охнул и засмеялся. Как же быстро ее даже наигранная злость сошла на нет при виде его улыбки. С тихим звуком альбом аккуратно приземлился на пол, Эрис взяла лицо Соласа в свои ладони, всматриваясь в родные черты, пытаясь найти нужные слова. Она никогда бы не подумала, что можно любить кого-то так сильно, что любые слова начинали казаться пустыми, любое действие недостаточным. И, что пугало и восхищало ее одновременно, с каждым мгновением рядом с ним ее чувства становились только сильнее. Она поцеловала его в щеку, в одну из его веснушек, заставляя его снова довольно поморщиться. Как же ей нравилось выцеловывать каждую веснушку на его лице, наблюдая как он довольно морщится от ее поцелуев. Или изучать его лицо и тело, чтобы потом целовать его столько, сколько насчитывала веснушек — обычно это заканчивалось стертыми губами у обоих. Но сейчас этого внезапно показалось недостаточным. Она запечатлела еще один поцелуй на его лбу и крепко прижала к себе, вынуждая его уткнуться носом ей в плечо. Она чувствовала, как он вдохнул ее запах, чувствовала движение его ресниц, как он прикрыл глаза, чувствовала, как его тело полностью расслабилось в ее объятьях. Их любовь была невыносимо текучей, заполняла собой все их мысли — и им все равно было недостаточно. Почти десять лет это чувство пожирало их, порождало так много сомнений, было таким разрушительно всепоглощающим. И они все равно ценили его. Теперь это же чувство дарило легкость, и им словно было сложно оставаться прикованным к земле. Особенно здесь, в Тени. Хотя любой дух со злыми намерениями побоялся бы пересечь территорию Ужасного Волка, так что сложно сказать, что их действительно останавливало. — Я люблю тебя, — эти банальные слова едва ли могут передать хотя бы толику ее чувств, растущих с каждым мгновением рядом с ним, поглощающих ее каждую секунду, но при этом дающих ей столько сил. В ответ на ее слова раздался довольный звук. Мурчащий звук, если точнее, но Солас заметно обижался каждый раз, когда она говорила, что он мурчит — на любое сравнение себя с котом, на самом деле. Поцелуй приятно пощекотал нежную кожу шеи, заставляя Эрис тихонечко посмеяться и придвинуться ближе, обнять его еще немного крепче, несильно запрокидывая голову, безмолвно прося об еще одном поцелуе, который не заставил себя ждать. А потом еще один, и еще, и еще. Ненавязчивые, почти игривые поцелуи вместе с настойчивыми, почти собственническими руками на ее бедрах вызывали приятные чувства внизу живота. Совсем иногда ее пугало, что в одно прекрасное мгновение эта любовь станет настолько огромной, что сожжет ее. Чаще она находила эту мысль вдохновляющей — ей нравилось, что ее любовь все еще росла, что она могла найти еще тысячи причин заново влюбиться, полюбить еще сильнее. Нужно было просто научиться это правильно выражать. Потому что Солас иногда забывал об этом. Забывал не о ее чувствах, а о том, что достоин быть так же сильно любим, как любит он сам. Идея в ее голове окончательно сформировалась. Эрис отпрянула, и приложила палец к его губам, когда он наклонился за ней. — Но! Неужели, это все? — с хитрой улыбкой на лице прошептала она, — Я заметила, что кое-чего не хватает… — с этими словами она, мимолетно целуя его губы, аккуратно слезла с его колен. Нехотя, Солас дал ей выбраться из его объятий, внимательно и даже с нетерпением наблюдая, что будет дальше. Теперь их разделяло несколько шагов. И снова она наслаждалась его вниманием, наслаждалась, как он видел всю ее. Пока что только почти. — Не хочу, чтобы кто-то подумал, что я такая ужасная модель, — легкое движение руки, и платье скользит на пол. Его взгляд скользит по ее телу вслед за тканью, и она почти чувствует его физически. Она позволяет ему рассматривать ее, позволяет его магии неосознанно переплестись с ее. Его обычно прохладная аура приятно холодит кожу, вызывая мурашки. Она манит его рукой, и он завороженно подчиняется ей. Хитрая улыбка снова расцветает на ее лице, когда она избегает его прикосновений, отходя еще на несколько шагов назад. Его недовольное выражение лица абсолютно очаровательно, так и хочется его расцеловать. Затеянная ей маленькая игра в догонялки прекращается быстро, когда она упирается в стол, который позволил Соласу наконец поймать ее. Стол точно был не так близко, точно не в середине комнаты. Эрис не была уверена, кто из них пожелал его здесь — возможно, они оба. Одно мгновение, и она уже сидит на столе. — Ах, замечательное предложение. Отвергать его будет слишком глупо с моей стороны, — он подходит ближе, прижимается к ней, его руки снова находят ее бедра. — Только что ты был согласен с тем, что ты глупый-глупый волк? — магической рукой она провела по его щеке до уха, специально холодя прикосновения, заставляя его немного поморщиться, прежде чем прильнуть к ее ладони. — Как я могу не терять голову рядом со своей прекрасной женой? — голос Соласа такой нежный и теплый, такой родной и мягкий, такой сладкий, что ей хочется попробовать его на вкус. И она не отказывает себе в этом желании. Настолько, насколько это было возможно. Приблизившись к его губам, она проводит по ним языком. Мимолетно, чтобы он не успел сразу все до конца понять, — Ар лат ма, венан, — выдыхает он, и Эрис довольно прищуривается, обвивая руками его шею. Его сосредоточенный взгляд прикован к ее губам, ее улыбка становится шире — и неосознанно он улыбается вместе с ней. — Подлиза, — Солас довольно хмыкает на ее слова и наконец накрывает ее губы своими. Она с радостью и страстью отвечает на поцелуй, переплетая их языки, позволяя ему исследовать ее губы и рот, позволяя ему забрать ее дыхание полностью, до боли в легких, до легкого головокружения. Лесть была не столько в его словах, сколько в том, что он говорил правду. И она это знала. Она видела, как он ненадолго отводил от нее взгляд каждый раз, когда она задавала вопрос. Как можно спокойно жить, зная, что твой муж, которому много тысяч лет, который является вполне буквальным воплощением мудрости, не может до конца собраться с мыслями рядом с тобой? Зная, что, смотря на тебя, он может только и думать о тебе? Такое могло кого угодно превратить в демона гордыни. Или желания. Когда он отстраняется, она сразу тянет его обратно к себе, крепче обнимает его за шею и виснет на нем, вынуждая придавить себя к столу. Зубы несильно стукаются друг о друга, но их это сейчас мало волновало. Сбитое дыхание, сладкие и пленительные губы, их общее желание — только это имело значение, только их любовь. За бедра он притягивает ее ближе, дает ей почувствовать его возбуждение. Она стонет в поцелуй, нетерпеливо трется об него, готовая начать умолять его взять ее прямо сейчас, без единой мысли в голове, без любого другого устремления. Солас, пожалуйста!.. Словно онемевшими пальцами она сминает его тунику, тянет за нее, неуклюже, не разрывая поцелуев, пытается стянуть ее с него. У нее не получается — никогда не получается. Такое искренне и сильное желание, но Тень упорно отвергает его. Солас помогает ей избавить его от одежды, отбрасывает ее в сторону и возвращается к ее губам. Словно извиняясь за секундное отсутствие, он целует ее еще более горячо, вбирая ее язык, оттягивая зубами ее нижнюю губу, ловит каждый ее стон. Она трется о его возбуждение, и он встречает ее бедра своими, подминает ее под себя, помогая ей обхватить ногами его талию. Через какое-то время им приходится вновь отстраниться друг от друга, потому что им начинает казаться, что они могут свалиться в обморок от удушья. Грудь щемило, а в голове стоял звон. Обычно, не самое приятное ощущение на свете, но она чувствовала, как внизу живота завязывался узел тягучего желания, грозящего свести ее с ума окончательно. Тяжелое дыхание, потемневшие от возбуждения глаза, разбухшие от поцелуев губы, покрасневшие лица — они внимательно всматриваются друг в друга, полностью используя эту небольшую «передышку». Она берет его за руку и кладет себе на шею, несильно сжимая, чтобы он почувствовал ее пульс, чтобы он почувствовал ее дыхание. Солас смотрит на нее совершенно завороженно, словно внезапно не может поверить в то, что она настоящая, что она действительно сейчас в его руках, так реагирует на каждое его прикосновение. С его губ слетает удивленный вздох, когда его барьер внезапно развеивается. Теперь между ними не было никаких преград. Теперь его прикосновения оставляли черные смазанные следы на ее коже. И ей нравится эта идея. Нравилось, что он может оставить на ней свои знаки. Нравилось, что она сможет видеть его отпечатки на своей коже. Она проводит его рукой по своей шеи вниз, по ключице и оставляет его ладонь на своей груди, пока он не успел вытереть руки обо что-нибудь. — Посмотри на меня. Я хочу твои следы на себе, — просит она его шепотом, — Испачкай меня, венан. Не успела она договорить, как он сразу же припал к ее шее, исследуя ее мокрыми поцелуями, оставляя сладкие засосы, кусая ее нежную кожу. Его рука ласкала, терзала ее грудь, игралась с соском, оттягивая его и растирая между пальцев. Ее стоны усиливались, пока он медленно спускался губами ниже, оставляя за собой полоску засосов и укусов. Его укусы были болезненными — именно такими, какими она любила. Иначе какой в них смысл? Он заботливо и щекотно целует ее грудь, сминает ее, очерчивая поцелуями ареал ее возбужденного соска. Ее смех теряется в громком вздохе, когда он вбирает сосок в рот, вылизывает его своим немного шершавым языком, игриво цепляет его зубами, оттягивая. В этих аккуратных ласках Эрис совсем теряет всю свою бдительность, забывает об игривой и звериной натуре своего мужа, хотя эти напоминания все еще явно пульсировали на ее разнеженной коже. Спустя несколько размашистых движений бедрами она находит нужный угол, который заставляет Соласа одобрительно вздрагивать каждый раз. Его возбуждение упирается ей навстречу, их тела требуют разрядки, в которой они пока что отказывают друг другу. Она чувствует, как влага стекает по ее бедрам, как мучительно неудовлетворенно все внутри нее сжимается и скользит без желанного трения. Ее ноги предательски соскальзывают с его талии без поддержки. Она вскрикивает от неожиданности и внезапной боли, которая, в прочем, быстро превращается обратно в удовольствие, ее пальцы впиваются в его плечи — и он одобрительно рычит, зализывая место укуса, целуя каждый отпечаток. Он не извинялся за него, а скорее сильнее впечатывал свою отметку в нежную кожу ее груди, показывал ее ей своими прикосновениями. Солас отстранился оценить, полюбоваться результатом своей работы, на нее, трепещущую от вожделения перед ним. Полностью его, полностью в его власти. Она не могла четко видеть из-за слез, но он почти наверняка довольно ухмыльнулся, показывая свой оскал. Ах, как же приятно было знать, что он теряет свое самообладание из-за нее, что из-за нее проявляется его животная сторона. Мучительно медленно он проводит рукой по ее ноге, приподнимая ее, кладя на свое плечо. Его хватка сильнее, нарочитее, чтобы черные следы были отчетливее. Взглядом он убеждается, что она видит их, видит, как он выполняет ее просьбу, видит, как он впитывает ее образ. Не разрывая зрительного контакта, целует ее голень почти целомудренно, гладит ее большим пальцем, словно успокаивая. Его другая рука скользит по внутренней стороне ее бедра, едва задевая кромку ее нижнего белья, собирая пальцами ее влагу и размазывая вокруг. Эрис недовольно дергает ногами. Тонкая и вымокшая насквозь ткань ощущается практически несущественной, но раздражающей преградой. Его ловкие пальцы нажимают на ее чувствительную зону, изучающе проводят по ней. Ее бедра поддаются навстречу его движениям, от предвкушения она прикусывает нижнюю губу. Ткань приятно отлипает от ее кожи и Эрис всеми способами помогает Соласу стянуть ее с себя. Его пальцы возвращаются к ее жадно пульсирующей плоти, раздвигая и лаская ее половые губы, задевая ее клитор почти издевательски, но достаточно, чтобы небольшая волна удовольствия проходила по ее позвоночнику каждый раз, срывая стоны с ее губ. Она чувствовала, как все внутри нее сжималось каждый раз, когда его пальца задевали ее вход, нарочито кружа совсем рядом, нажимая там немного сильнее, заставляя ее каждый раз замирать в предвкушении. Ей оставалось только просить его, шептать мольбы, извиваясь от его умелых, но неторопливых ласк. Его пальцы просто предательски меняли темп каждый раз, когда удовольствие начинало подступать к ней сильнее, когда ее ноги непроизвольно сильнее жались к нему, а ее голос начинал сильнее дрожать. Ее руки грубо ласкали ее грудь, пытаясь хоть как-то помочь своей хозяйке. Ее тело постепенно все сильнее и сильнее немело, а разум становился невыносимо пустым. Эрис могла бы проклясть Соласа за все эти муки, если бы они не были такими сладостными, такими сумасшедше желанными. В следующее мгновение ее сердце словно проваливается в пустоту. Его горячее дыхание обжигает чувствительную кожу на внутренней стороне бедер. Его поцелуи невыносимо невесомые. Почти в отчаянии она осознала, что его крепкая хватка не позволяет больше двигать бедрами. От досады ей хотелось скулить — и она не уверена, что сдержала эти звуки в себе. Он осторожно раздвигает ее половые губы языком, слизывая ее соки — и она забывает как дышать, выгибаясь ему навстречу, нервно и почти безуспешно хватаясь руками за его голову, когда он вбирает ее в рот, умело играя с ее клитором. Она хотела больше, больше его, больше желанного трения, но руки все еще крепко держали ее бедра, не позволяя двигаться. Она была готова умолять его прекратить эту пытку — и она умоляла. Но Солас любил ее голос, любил наслаждаться ее вожделением. И он сам наслаждался не меньше, стонал прямо в нее, посылая по всему ее телу толпы мурашек. Как же ей хотелось прижаться к нему сильно-сильно и не отпускать, чувствуя его нос, его язык внутри себя, совершенно не заботясь ни о чем на свете, самозабвенно двигаясь в своем собственном ритме, чувствуя всем своим телом каждый его стон, каждое движение его рта. Как же он любил доводить ее до абсолютного сумасшествия, до ощущения, будто во всем мире ей нужен только он, и только он один может помочь ей, подарить ей желанное блаженство. Интересно, знал ли он об этом? Делал ли он это действительно специально? Стоило ей только почувствовать, как хватка ослабла и одна из его рук соскользнула вверх по ее ноге, она сразу же начала упоенно двигать бедрами. Она чувствовала его улыбку, его смешок, и это кружило голову только сильнее. Два его пальца вошли в нее беспрепятственно, с характерным хлюпающим звуком. Она замедлила свои движения — или это просто силы постепенно покидали ее? — позволяя себе почувствовать, как ее тело принимает их, как он сгибает их внутри, задевая еще больше поверхности, как его губы, язык и пальцы работают вместе, в одном темпе, сводя ее с ума окончательно. Ее тело в его руках становилось таким податливым. Словно она была глиной в руках умелого скульптора, белым холстом в глазах художника. Внезапная волна магического шока прошла по вверх по ее позвоночнику, мягко оседая где-то в голове, заставляя ее выгнуться и заскулить от удовольствия. Она отчаянно глотала ртом воздух, пытаясь наполнить легкие. В ее голове уже стало так громко от прилившей крови, что она едва слышала себя. Стенки ее влагалища обхватывали его пальцы, жадно и отчаянно. Сосредоточиться было сложно, но спустя несколько глубоких вздохов, которые дались ей с трудом, она смогла послать ответное заклинание по его телу — немного сильнее и хаотичнее, но так было даже лучше. Глубокий, рваный гортанный стон, прокатившийся от ее пульсирующего клитора по всему ее телу, только усиливая ее оргазм, стал замечательной наградой — и ему тоже. Все его два — «три!» пронеслось у нее осознание в голове — пальца так и остались внутри нее, двигались, раздвигая сжимающиеся стенки, даря ей еще больше сладостного наслаждения, не давая ее оргазму закончится слишком быстро. Она двигалась им навстречу медленно, почти рефлекторно, не желая приходить в сознание полностью, просто отдаваясь своим ощущениям. Его губы вели быструю дорожку поцелуев вверх, пачкая все ее тело в ее же соках, ее ноги бессильно скользнули с его плеч на локти. Когда он достиг ее губ, она с готовностью встретила его, прилипая к нему как к магниту. У поцелуя был терпкий привкус, ее привкус, но она не была против, совсем наоборот. Его язык свободно исследовал ее рот, переплетался с ее, задевал ряд ее зубов. Его имя треплется на ее губах сквозь ее тихие полустоны и жадные поцелуи — и он шепчет ей слова любви в ответ, понемногу, нежно возвращая ее к реальности. Она вымученно, но довольно смеется, когда мокрый нос холодит ее подбородок, пока Солас выцеловывает ее шею. Еще один глубокий вздох и она открывает глаза. Наконец-то ее руки снова находят его шею, наконец-то она снова может прижаться к нему, повиснуть на нем, вдыхать его аромат, сможет шептать сбитые мольбы в его чувствительные уши, ловить поцелуями его стоны. Ее неосознанное и невыраженное расстройство, когда он вынул пальцы, было недолгим. Через несколько мгновений он вошел в нее по всю длину, без какого-либо сопротивления, с хлюпающим звуком. Ее тело, все еще дрожащее и сжатое от недавнего оргазма, накатило еще одной волной наслаждения. Она хватается и со всей силы, до дрожи обхватывает его, словно пытаясь найти в нем спасение, якорь в этой пучине наслаждения — сейчас, конечно, ирония ускользала от нее. Смазано целует, покусывает его за мочку уха, протяжно стонет, ощущая как сознание вновь уплывает от еще одного оргазма. Стенки ее влагалища, все еще дрожащие от первого оргазма, сжались еще сильнее, жадно обхватывая его член почти болезненно, ее пальцы впивались в его спину, оставляя царапины, все мышцы в теле словно перестали ее слушаться. В голове не осталось ни одной мысли, только Солас и ощущения, которые он ей дарил. Весь ее мир, все ее сознание сжалось, она словно существовала сейчас только там, где он касался ее. Он не остановился, не дал ей возможности прийти в себя, хотя бы пережить судорогу, а начал сразу же двигаться в ее оргазм, раздвигая ее стенки, теснота которых срывала с его губ громкие стоны наслаждения. Его движения внутри нее не были хаотичными — никогда не были хаотичными. Они были размашистыми, полными, он всегда почти полностью выходил из нее, оставляя мучительную пустоту внутри, прежде чем четким движением полностью зайти внутрь. Он всегда знал, как ему нужно двигаться, чтобы заставить ее выгибаться, тянуться к нему в полузабытьи, чтобы его имя трепетало на ее губах, чтобы она отчаянно сжималась вокруг него, пытаясь удержать внутри. Где-то совсем на задворках сознания она слышала его голос. Его родной и нежный голос, ставший нетерпеливым, немного хриплым и оттого немного рычащим. Она запоминала его слова, хотя сейчас у нее совсем не было сил их понять, осознать. — Венан, ты не просто моя модель. Ты моя муза, моя любовь, мое сердце, — его слова прерывались стонами и жадными и сбивчивыми поцелуями, — Я люблю тебя, Эрис. По ее щекам катились слезы, которые он с удовольствием слизывал. И его было так много. Она чувствовала его прикосновения везде: как ее грудь терлась об его, как его рука лихорадочно скользила по ее спине, его губы на ее лице, на ее губах, его запах, его пульсирующий член внутри нее, его магия вокруг — она чувствовала себя частью его, словно они были единым целым, словно ничто больше их не разделяло. Где кончалась она и начинался он? Она уже не могла понять. Спустя еще несколько глубоких движений он излился в нее с гортанным стоном, приятно разбивающимся о стенки ее опустевшей головы. Уткнувшись в изгиб ее шеи, он сделал еще несколько последних размашистых толчков и обмяк на нее всем своим весом. И она еще не хотела отпускать этот момент, выпускать его из себя. — Венан, — ее голос было сложно узнать, он был хриплым и совсем слабым, едва слышным, — Давай полежим так еще немного? — Солас поцеловал ее где-то в ключицу и немного передвинулся, делая свою позу немного более устойчивой и удобной. Их дыхания понемногу успокаивалось. Ее голова словно вся была в приятной вате. Его вес на груди приятно заземлял, возвращал в реальность. Левой рукой она вырисовывала известные ей одной фигуры, с удовольствием ощущая, как его мышцы немного сжимаются под ее прохладными прикосновениями.

***

В его объятьях было так спокойно, она прижалась к его груди, слушая успокаивающее биение его сердца, прикрывая глаза. Тело все еще приятно трепетало, чувствовалось удовлетворенным, полноценным. Рука Соласа перебирали ее волосы, играясь и неуклюже заплетая косички, другая покоилась на ее животе, едва заметно поглаживая. Себе под нос Эрис тихонечко напевала какую-то колыбельную, потому что Солас любил их слушать, и это давно вошло у нее в привычку. Огоньки и духи тоже в большинстве своем, она заметила, любили песни и всегда слетались к ней, когда слышали ее пение. Она бездумно водила магической рукой по его груди и животу, довольно наблюдая за реакцией его мышц. Было что-то в этом невероятно трогательное, интимное и заботливое. Она никак не могла понять, что именно. Сейчас она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете, самой любимой и влюбленной. Вот бы этот момент никогда не заканчивался. Внезапный тихий стук в окно вывел ее из умиротворенного транса, но не разрушил атмосферу. Эрис взмахнула рукой и окно открылось, заставляя новый тюль подлететь от внезапно порыва ветра. Ах, какой же все-таки красивый он у нее получился, какая же она молодец. Вместе со свежим воздухом в комнату залетело несколько шумных огоньков. Наверняка, привлеченные пением. Они облетели их вокруг и каждый нашел себе удобное место, издавая тихие звуки и щекоча кожу на ногах. Хотя, конечно, больше всего устроилось у нее на груди. Туника Соласа была не только почти преступно приятной к коже, но в нее еще было вплетено так много заклинаний, что она всегда приманивала к себе самых любопытных духов. Эрис играла пальцами с самыми шумными из них, которые все никак не могли успокоится, энергично летая вокруг. Вдруг один огонек вынес из глубин дома еще один альбом, обложка которого действительно была очень похожа на тот, что сейчас лежал на полу рядом с креслом, на котором они расслабленно сидели. Только этот был заметно старше и толще. Она улыбнулась, довольная собой — все-таки она была права, и у Соласа был еще как минимум один альбом! — Спасибо, малыш, — поблагодарила она маленького агента, коснувшись губами его бестелесное тельце — тот, довольный, полетел вверх, играться с ее волосами — или пальцами Соласа, — судя по звуку, — Сейчас я узнаю все тайны своего таинственного мужа! — она хмыкнула и легко ткнула его локтем, усаживаясь в кресле — и его коленях — поудобнее, почти вальяжно. Он совсем никак не отреагировал на нее. Раздосадовано, она подняла голову, чтобы увидеть причину, и замерла. Солас смотрела на нее абсолютно завороженно. Словно на какое-то магическое существо, на центр всей вселенной. Как… она не могла подобрать слов, утопая в его влюбленном взгляде, растворяясь в прикосновении его нежных пальцев, в прохладе и комфорте, которые дарила ей его магия. Альбом в ее руках был благополучно забыт. Пожалуй, он смотрела на нее так, как Ужасный Волк на свою жену. Огоньки настойчиво зазвенели. На них не действовал притягательный взгляд ее мужа, и им было очень любопытно узнать, что было внутри. Интересно, почему? При всем уважении к малышам, они не были большими ценителями живописи. Альбом сам открылся с конца. Там опять были ее портреты, выведенные уверенной рукой, каждый штрих на своем месте, у каждой черточки свое предназначение. Каждая ее черта передана с такой любовью и заботой, что любой бы, увидев эти портреты, влюбился в нее на месте. Но она предпочла бы, чтобы именно эти портреты не видел никто кроме ее мужа. Они были совсем другими. Это было именно то, что она не нашла в первом альбоме. И даже больше. Слишком больше. Она хотела как-то пошутить, но внезапно спертое дыхание не дало ей вымолвить и слова. Вот значит, какой он ее видит — только он. Потому что только он мог доводить до такого состояния. Потому что она не хотела, чтобы кто-то другой видел ее такой. Она медленно переворачивала страницы, рассматривая внимательно, подмечая малейшие детали. И дело совсем не в самовлюбленности, а в том, что она чувствовала в них любовь Соласа, его всегда бушующее желание, всегда — для нее. Многие из рисунков были нарисованы — как бы это? — не с натуры, но очевидно по памяти. И она могла почти сама припомнить каждый раз. Но не мало было очевидно полностью взято из головы. Многие из поз они никогда не пробовали, он точно еще ее такой не видел. Каким-то образом, вторая категория интриговала ее больше всего. Уже столько лет вместе — а он все еще грезит о ней, часто и страстно. Листок за листком, и она добралась до середины. Там она увидела портреты с тех времен, когда они только оказались в Тени. Об этом явно свидетельствовали ее еще свежие раны, ее одежды — та незначительная их часть, что была нарисована. А впереди ведь была еще целая половина альбома. Не сложно предположить, что было там. Именно из-за этого она просто не могла найти в себе сил перевернуть страницу. Подняв взгляд, она посмотрела на Соласа. Тот все так же нежно играл с ее волосами, в глазах все так же плескалась вся нежность мира. У нее сейчас не было доказательств, но она точно знала, что он просматривал альбом вместе с ней, не менее внимательно. — Венан, — прошептала она, аккуратно потянувшись за поцелуем. Его губы встретили ее на полпути. Он взял ее ладонь в свою и перевернул страницу. Эрис ахнула и почувствовала, как в уголках глаз собираются слезы. На нее через бумагу смотрела она, гораздо более молодая, без седых прядок и морщин. Такой, какой она когда-то представляла себя в Тени. Такой, какой она была до того, как были освобождены два последних Эвануриса и ее обязанности не забрали у нее последние силы. Ах, точнее, какой ее представлял ее Солас. Волк в ее снах не видел ее без одежды, что уж говорить об откровенных позах — в этом она была уверена. Это было частью ее маленькой мести в свое время. Приятно знать, что месть эта была эффективной. На более ранних рисунках у нее даже иногда еще было две руки. Потому что в первое время она часто забывала, что у нее больше не было левой руки. Опять же, потому что он, видимо, забывал об этом тоже. — Дурак, — буркнула она. Сейчас это уже было, наверное, не так важно, но тогда она ведь сомневалась в его чувствах. Думала, что для него это не было так серьезно или, как казалось ей тогда, хуже — он забыл о ней почти сразу, — Ар лат ма, — выдохнула она, прижимаясь к его груди. Этот альбом словно капсула времени, громкая декларация его чувств к ней. Она долистала до времен Инквизиции. Несколько страниц были яростно перечеркнуты, но она смогла явно рассмотреть свое до боли молодое лицо без валласлина. Он оставил ее тогда, но все равно не смог найти в себе сил не восхищаться ей, не мечтать о ней. Самый глупый мужчина на свете. Ее мужчина. С этого момента она решила просмотреть все в правильно порядке. Она переоткрыла альбом с первой страницы. И почти удивилась, не увидев там своего лица — ну или не лица, но ничего своего. В самом начале это был действительно обычный альбом с зарисовками пейзажей, духов, даже демонов, каких-то растений и строений, которые приглянулись ему в странствиях. Она тихонечко посмеялась. Все его зарисовки, как бы это ни было очевидно, были абсолютно в его духе. Нечто подобное до сих привлекало его внимание. Особенно ее позабавили фруктовые тарталетки с бантиками и цветочками. Потом Убежище, до взрыва — она его таким никогда не видела, но оно было таким знакомым и при этом незнакомым одновременно. Ой, а это головной убор высокопоставленных монахинь, кто знает — может даже самой Джустинии. Тогда никто их не комментировал, потому что для всех они были чем-то нормальным и ей было приятно, пусть и спустя столько лет, узнать, что не одна она была… сбита ими с толку. Потом было Убежище после взрыва, после Бреши. И его рисунки стали более тяжелыми, грустными. Были ли это из-за общего настроения, или из-за его переживаний, связанных с Корифеем? А потом начали появляться ее портреты. Сначала на краешках, почти скромные, случайные, постепенно они стали занимать все больше и больше места, пока она не стала единственным его художественным интересом. Первый обнаженный портрет был явно импульсивным, стыдливо не дорисованным. Судя по ее шрамам, точнее по их полному отсутствию, это было еще до падения Убежища. Задолго до того, как он назвал ее своим сердцем, задолго до их первого поцелуя даже. Он попытался рисовать что-то другое. Знакомые, но едва различимые лица (лицо Сэры показалось ей особенно забавным, явно нарисованное в чувствах, когда эльфийка в очередной раз довела его) и пейзажи — но они явно не сильно его интересовали на самом деле. И он вскоре поддался своим чувствам. — После… После Убежища я не мог больше отказывать себе, своим чувствам, — тихо прокомментировал он, пальцами проводя по контуру ее нарисованного лица. — Дурак, — еще раз повторила она. — Самый большой дурак на свете, — согласился он, — Спасибо, венан. Спасибо за то, что любишь такого дурака. Она бросила еще один короткий взгляд на один из рисунков, прежде чем прогнать огоньки и затянуть Соласа в поцелуй. День еще только начался, а в их отношениях, оказывается, было гораздо больше неисследованных перспектив, чем она представляла.