Крылья Цзюаня

      Не Минцзюэ не свойственно принимать собственную несостоятельность со смирением и благоразумием; ему не свойственно признавать своё бессилие, как не свойственно демонстрировать его наличие хоть в чём-либо. И он не признаёт. Он просто рвёт и мечет, не в силах выразить свои чувства словами через рот и не в силах просто взять и попросить о помощи. Хотя, если бы он это сделал, его жизнь в эту минуту явно ощущалась бы проще и приятнее. Но увы и ах, Не Минцзюэ ­— это Не Минцзюэ. Какой уж есть.          — Хуайсан! Чтоб тебя черти сожрали, где тебя носило?! — лоб Минцзюэ, как и всегда в такие минуты, пересекает пара строгих вертикальных морщин, берущих своё начало у переносицы, — где твоя сабля, засранец?!       Просто повод, конечно же. Едва ли именно сейчас Минцзюэ планировал тренировку или что-нибудь в таком духе: час уже поздний, да и он не одет так, как он обычно одевается для выхода на плац. Это Хуайсан понимает. Почти все паттерны поведения брата им выучены вдоль и поперёк, это основа выживания в Нечистой Юдоли, ибо горе тому, кто этой науки не сумел усвоить. Минцзюэ просто бесится, и сейчас ему на глаза так неудачно попал именно Хуайсан, шедший себе мирно с покупками из Цинхэ и намеревавшийся посвятить вечер новым веерам, основы и краски для которых он сегодня так выгодно урвал по сходной цене, да на брюлики осталось.        — Отчего такой смурной, дагэ?... Тебе следует меньше нервничать и больше отдыхать, ты же помнишь, что рекомендовал тебе лекарь в последний раз?...       — Не учи учёного! Где сабля, я тебя спрашиваю?!       — Полагаю, там же, где и всегда… — Хуайсану удаётся искусно лавировать в дурном настроении Минцзюэ, растекающемся по Юдоли горячим токсичным туманом, сохраняя непосредственную улыбку и лёгкое настроение, которым он целится если не заразить брата, то хотя бы разжалобить. К нему Минцзюэ, несмотря на тысячи угроз самого жуткого толка, никогда не применял грубой силы, и потому, объективно, если опираться на опыт, бояться Хуайсану нечего, кроме, разве что, громкой ругани и каких-нибудь наказаний (о которых дагэ благополучно забывает на следующий же день, не то от большой любви, не то от короткой памяти). — Расскажешь, кто разозлил тебя на этот раз?       Минцзюэ хмурится. Молчит, сжимает кулаки, скрежещет зубами. Но, кивнув, неожиданно поддаётся на мягкие манипуляции в спокойных жестах и невозмутимой улыбке Хуайсана. Это часто случается, но Минцзюэ этого никогда не признает. Громко фыркнув, подобно сонной и непокорной лошади, он одним подбородком указывает на освещённый тусклыми фонарями мощёный путь до резиденции, мол, поговорим не здесь, и первым берёт курс на уголок Юдоли, где невидимых слушателей этому диалогу быть не может, и Хуайсан послушным утёнком топает за мамой-уткой, уже прикидывая в голове, что расстроило дагэ на этот раз, и что с этим можно сделать.            За столом чайного домика, устроенного в личном дворике, выход в который есть только из покоев молодых господ Не, Минцзюэ опускает тяжёлую голову на сложенные руки и долго протяжно выдыхает:       — Ночная Охота в Ордене Не запланирована на полнолуние четвёртого месяца. Гуаньшань, скотина облезлая, сослался на какие-то личные неурядицы, и наши Ордена поменяли местами. Теперь вместо одного полного года у меня всего две луны. И у меня не валялся даже конь, Хуайсан.          Скверно. Чего греха таить — дело и впрямь дрянь, и Хуайсан это прекрасно понимает, хотя никто по его внешнему виду и образу жизни никогда бы не сказал, что тот способен мыслить аналитически и прогнозировать будущее. На своём коротком веку Главы Ордена Минцзюэ ещё не сталкивался с крупными приёмами на своей территории, и первый такой должен был состояться через год, к чему он планировал готовиться всесторонне, с полной отдачей и абсолютным вниманием: первая Ночная Охота на землях Цинхэ должна показать остальным Орденам, что Минцзюэ — не блёклая тень своего отца, что его власть также крепка и непоколебима, его войско всё также многочисленно и натренировано, его амбары по-прежнему полны, а умение управлять человеческими ресурсами доведено до совершенства. Владык прочих наделов должно ослепить и ввести в благоговейный трепет само прибытие в Нечистую Юдоль, а лично Вэнь Жохань должен устрашиться и напрячься, видя, кто затаил на него злобу и кого ему следует опасаться всерьёз. …Но всё не так просто, когда времени у тебя в обрез, и ты, Не Минцзюэ — безусловный мастер дисциплины и жестокой борьбы не на жизнь, а насмерть, и потерянный котёнок в вопросах гостеприимства, эстетики, торжеств и организации чего бы то ни было за пределами военного контекста. И в этом суть его отчаяния. Минцзюэ не может смириться с тем, что сейчас он беспомощнее новорождённого суслика в чистом поле, над которым уже кружит стая голодного воронья.         — Дагэ! — Хуайсан, ставя свою чашку на плетёную подставку, опускает ладонь на большое напряжённое предплечье, выражая поддержку и сопереживание, — всё это, конечно, не с руки, но… Два месяца — лучше, чем один, а значит, не всё ещё так плохо. Нам просто нужно… Мобилизоваться. Сконцентрироваться. Взять себя в руки!       — Помолиться может ещё? И кому? Богу удачных вечеринок? Или Цзюйяну, чтобы у меня от натуги хрен не отсох?        — Вот видишь, в тебе ещё есть силы шутить.        — Это сарказм.        — Всё ещё форма юмора. В любом случае, не всё потеряно. Давай начнём с малого. И с главного в некотором роде…Подумаем, в чём мы хороши, а в чём безбожно плохи. И наметим первичный план действий. Идёт?       — Ну, допустим, с моими сильными сторонами всё достаточно понятно, — Минцзюэ мрачно, словно старый лев, которому этот мир абсолютно понятен, подпирает голову кулаком и переводит усталый взгляд на Хуайсана, — а в чём хорош ты?       — Как грубо! Вообще-то, в отличие от тебя, мне не чужда любовь к искусству и понимание эстетики! Я могу заняться планированием убранства покоев для гостей, выбором торжественной униформы для офицерского состава, меню на всю неделю мероприятия, в конце концов!       — …И подарочными веерами?       — И подарочными веерами! Почему нет, все любят памятные сувениры! Погоди… Ты опять пытался в сарказм?... Играл с чувством юмора и проиграл, дагэ. Не смешно!         — Смешно.        — Ни разу! И, кстати, я могу заняться распределением финансов…       — Нет, Хуайсан, здесь категорически нет. Ты коррумпированная крыса, тебе сколько ни доверь, всё спустишь на всякую ерунду. Если продать твои залежи барахла, можно отстроить ещё одну Юдоль! Ты — самая жирная статья неучтённых расходов. Даже не надейся. Финансами я займусь лично.        —…Ладно. Ты займёшься деньгами, муштрой солдат и поимкой тварей для всех категорий охотников. Итого… Ну, а ведь всё не так плохо, верно? Нам просто нужен кто-то, кто может помочь с грамотной организацией подготовительных процессов, кто имеет опыт проведения подобного рода торжеств…       — Если ты намекаешь на нашу тётю Жунь У, даже думать забудь. Эта старая лярва устроит здесь конец света на мои деньги, опозорит Орден Не, и мне дешевле будет совершить ритуальное самосожжение, чем отмывать своё имя.        Хуайсан снисходительно фыркает, сдувая с лица прядь перепутанных ночным ветерком волос:       — Я не о ней. Ещё попытка. Давай, напрягись. Кого же мы можем попросить о помощи, кто же твой самый лучший на свете друг… Кто же, кто же…       Лицо Минцзюэ резко озаряется внезапным открытием. Он приподнимает упавшие было на глаза тяжёлые брови, его губы, сжатые доселе в напряжённую ниточку, приоткрываются, и он искренне считает, что напросившийся вывод — результат его собственной мыслительной деятельности, а вовсе не грамотных и точных манипуляций Хуайсана.       — Точно! Отправлю птицу Сичэню. Он-то точно может дать дельный совет! Всё, давай, шуруй отсюда. Займись чем-нибудь полезным, избалованная мышь. А у меня дела! Великое множество очень важных дел! Всё, кыш отсюда! Кыш! 

***

         С тех пор, как большая беда пролилась скорбным дождём над Нечистой Юдолью, с тех печальных пор, когда Не Минцзюэ пришлось принять стяг Главы Ордена Не, похоронив на церемониальном костре прежнего владыку Цинхэ, прошёл лишь год. И этот год здорово изменил многое, что Лань Сичэню было привычно.  Сичэнь, связанный крепкой дружбой с Минцзюэ со времён беззаботного детства, когда тот, ещё не такой высокий, ещё не такой хмурый, а непосредственный, долговязый и беспокойный, приезжал учиться в Облачные Глубины у учителя Цижэня, всегда питал к нему самые тёплые чувства. Сичэнь разделял с ним безобразные шалости детства, трудности взросления, неурядицы в извечной проблеме отцов и детей; он разделял с ним и скорбь невосполнимой потери, когда наступил чёрный день, и гнев, накативший тяжёлой тучей ядовитых подозрений. Потому Сичэнь принимает с уважением и пониманием, что их дружеские контакты и общение в целом сильно поубавило в весе и динамике: у Не Минцзюэ, вдруг ставшего главной Ордена, дел сейчас безусловно невпроворот, и оттого Лань Сичэнь не навязывается, фокусируясь на делах собственного дома.  И когда после долгого дня в помощи учителю Цижэню на полях образовательного боя за чистоту юных умов Сичэня встречает личное письмо, приуроченное серо-золотой лентой к лапке чёрного как смоль ворона, он… Улыбается. А развернув маленький пергаментный свёрток, он качает головой, тихо посмеиваясь:       — Конечно, я приеду, Мин-сюн, и помогу всем, чем смогу. И не нужно отплачивать мне за помощь своими глупыми «жеребцами для вязки». Стоило бы и помнить, что в Облачных Глубинах мы не держим лошадей.