Крылья Цзюаня

      Поздняя зима в Цинхэ — время особенных настроений у тех, где здесь живёт. Второй месяц года обещает, что характерные этим горным краям морозы, лютый ветер и жестокие вьюги подошли к концу, совсем скоро наступит весна, совсем скоро взойдут озимые посевы, а значит, уже можно выдыхать — самое тяжёлое испытание года позади. И, конечно, это повод для праздников, первый из которых приурочен к торговле и поддержке местного производителя: первая ярмарка сезона, когда налоги на сбыт снижаются, сбережённые за долгую зиму монеты задорно позвякивают в кошельках, и люди стремятся расстаться с ними на украшенных улицах, усыпанных старыми, уже знакомыми, и новыми лавками и торговыми развалами.       Лань Хуань в конце пути, уже почти достигши пункта назначения, волей случая заруливает на особенно оживлённую улицу, любопытно вертит головой, осматривается, и как всегда благостно улыбается, наслаждаясь теплом атмосферы, так контрастирующей с всё ещё обжигающе холодным воздухом. Гомон снующей толпы приятно согревает слух, запахи из тележек с уличной едой возбуждают аппетит, а тут и там горящие пожаром жаркие споры и торги веселят глаз, привычный к белизне неизменной строгости.       —…А я тебе говорю, Мэй-Мэй, шиш тебе на постном масле. Не уступлю ни гроша! Последняя цена, ни единичкой меньше! Моя лавка — это бренд! Это не какая-нибудь безымянная подделка! У меня отоваривается сам молодой господин Не!       — Да бзди больше, Чжан-сюн! Так я и поверила, что господин Не балует тебя своими визитами. Хватит накручивать стоимость! Это всего лишь черпаки!       — Но я не вру, сестрица! Богами клянусь, молодой господин лично приходил ко мне намедни и заказал целую сотню резных ложек со зверем Не!              — Который из, Чжан-Чжан? Опиши его.       — Младший, разумеется!       — Ха! Так и знала! Покажи мне лавку, в которой он ещё не отоваривался, друг! Если каждый сейчас обзовёт свой товар «брендом», мы тут все по миру пойдём. Хай выёживаться, жук, и продай мне уже эти поварёшки!       Лань Сичэнь весело хохочет, беззвучно и задорно, оставляя купцов и их посетителей продолжать споры и забрасывать друг друга доводами. Он бы ещё долго гулял и глазел, наблюдая за жизнью холодного и неприветливого края, но всё же он спешит. Он не написал Минцзюэ ответного письма, но вовсе не с подлым умыслом посеять в нём тревогу и сомнение, а с целью сделать ему приятный сюрприз. Сичэнь никогда не бывал на родине старого доброго друга, никогда не бывал в его чертогах, и он хочет сделать свой визит как можно менее напрягающим и как можно более неформальным и дружеским. Он не метит бесчестной стрелой в сердце гордости Минцзюэ, не желает застать его врасплох в неубранном жилище. Сичэнь просто хочет быть другом, который откликнулся на зов без лишних церемоний и формальностей. Он хочет показать Минцзюэ, что несмотря ни на что: ни на обстоятельства его владычества, ни на тысячи ли, разделяющие их Обители, он остаётся другом и верным соратником, а никак не делегатом из союзного Ордена, которого следует обмазывать почестями.       — Молодой господин, молодой господин! — служка в холёной соболиной шапочке на лысой голове влетает в зимний сад, где Хуайсан предаётся греху недеяния за росписью очередного веера, и запуганно падает перед ним ниц, стаскивая головной убор и прижимая его к слабой груди, — у ворот член Ордена Гусу Лань. Без сопровождения. Судя по налобной повязке — высшего ранга.       — Замечательно! Хм?... Мы что, сегодня по каким-то религиозным соображениям не любим гостей?... Почему ты так напуган, Ляо Мэнь?       — Так это же… Первый молодой господин Не ведь чётко сказал: если явится кто незваный, тут же сообщить ему. А он… Спит. Никто не рискует сунуться к его дверям, а гость там того, ну, того самого… Мёрзнет же!       Хуайсан, откладывая незаконченный веерный шедевр в сторону, цокает языком и с лёгким журением во взгляде просит служку подняться мягким движением ладони:       — Дурачьё! Немедленно впустить гостя и сопроводить его в трапезный зал. Обогреть чаем и ждать меня.       — Но владыка…       — Всё, беги скорее, покуда господин Лань и впрямь не окочурился в дни последних морозов! Ша, ша, поторопись, Ляо Мэнь, не то пожалуюсь брату, что ты совсем не слушаешь моих наказов!...              Конечно, Хуайсан вовсе не дурак, каким его принято заочно считать. Он не самоубийца и не стал бы совать тигру в пасть голову, пока тот спит — это чистой воды идиотизм, которым Хуайсан никогда не страдал и не страдает теперь. Попросив обогреть гостя в трапезной, он лишь выигрывает себе время: негоже явиться человеку, видевшему его в последний раз заплаканным в самый чёрный из когда-либо пережитых им дней, в домашнем и не презентабельном. Нет-нет, так дела не делаются…       …И Сичэня он встречает при полном параде, хоть тому и приходится ради такого перфоманса немного помариноваться в одиночестве, наслаждаясь только компанией чайного сервиза.              — А-Сан, за год ты так похорошел собой! — Сичэнь добродушно улыбается, принося в качестве приветствия искренний комплимент, но не приправляя его ложью вежливости — было бы лукавством сказать, что Хуайсан хоть на цунь подрос, — где же твой брат? Честно говоря, я не предупредил его о своём визите и, кажется, желая сделать сюрприз, малость прогадал. Никто не сказал мне, где он, и всяк, кого бы я ни спросил, уносит от меня ноги.              — Он… Пойдём, молодой господин Лань, лучше один раз увидеть, чем сотню услышать. Поверь мне!              И Хуайсан, гордясь своей изобретательностью и находчивостью, ведёт Сичэня под руку, развлекая вежливой беседой о погоде и о причинах крупной закупки деревянных ложек на ярмарке, чтобы поймать двух зайцев разом и при этом ни одного не убить: и разбудить Минцзюэ, и показать Лань Хуаню всю бедственность висящего над Нечистой Юдолью грозового облака. Если не хочешь быть съеденным злым сонным тигром… Подсунь ему что-нибудь, что грызть он не станет из соображений своей тигриной веры. В данном случае — непоколебимой веры в Сичэня.              

***

             Нельзя сказать, что Минцзюэ — соня. Напротив, он известен своими ранними подъёмами и требованиями к подчинённым вставать на час раньше него самого. С его приходом к власти эта часть бытового расписания центра Ордена Цинхэ Не претерпела сильные изменения, и часы жизни в Нечистой Юдоли откатились на добрую тройку пунктов назад: время подъёма теперь пять часов после полуночи, а время отбоя... Пока кто-нибудь не свалится от усталости замертво. Хотя официально — девять часов после полудня. Но сейчас на плечи Минцзюэ рухнула пара тысяч тяжёлых цзюнь, которые придавливают его исполинское тело к земле тяготой той бесконечной вереницы дел, что несёт с собой скорый приём Орденов на Ночной Охоте. Эти дни он бодрствует по ночам, сидя за столом в своём расположении и натужно пыхтя над рулонами рисовой бумаги, планируя на них неразборчивым почерком все аспекты торжества, которое он неотступно желает видеть безупречным. Утром, как и заведено, он уходит на плац, чтобы лично отмуштровать всех своих солдат, неукоснительно являющихся на площадь, чтобы принять свою непростую долю адепта Ордена Не, а сразу после Минцзюэ, пренебрегая всем, включая общение с братом и даже личную гигиену, заваливается на кровать зубами к стенке, и спит так до тех пор, пока солнце не скроется за горизонтом, и с этого момента он снова повторяет всё тот же церемониальный круг беличьего колеса. Делает ли эта мучительная канитель его планы торжества детальнее или хотя бы продуманнее? Нет. Но так он по крайней мере не страдает от того, что он бессилен. В конце концов, если очень долго мучиться, то что-нибудь, да получится. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть.              — Дагэ?... — скромный стук в дверь не находит никакой реакции, — да-а-агэ, просыпайся! У тебя гости! Если ты не отзовёшься через десять секунд, мы входим, и чур я не виноват, что ты опять спишь сидя за столом в луже собственных слюней…       Как и предполагалось, ответа снова не поступает, и Хуайсан, как бы снимая с себя всю ответственность за дальнейшее развитие сюжета, пожимает плечами и вставляет в замочную скважину ключ:       — Погляди, кто приехал, дагэ! Солнышко проснулось, новый день на дворе! Вставай-вставай! — Хуайсан, хорошо умея угадывать настроение Минцзюэ и неплохо учась на своих же ошибках, благоразумно прячется за спиной Сичэня, предрекая начало обстрела всем, что попадётся брату под сонную руку.       — Боже, как неловко… — Сичэнь, не слишком понимавший, куда его ведут, а когда привели, не сумевший этого предотвратить, действительно сгорает со стыда, стоя сейчас в чужой спальне и наблюдая за дорогим для себя человеком в самый беззащитный и интимный момент его дня: в момент пробуждения в постели. Огромный одеяльный шихан, возвышаясь над жёстким матрасом, начинает вошкаться и издавать приглушённые звуки, похожие на что-то среднее между рёвом медведя и воплем стенающей выпи. Следом за невнятными шевелениями из-под одного конца шерстяного одеяла показывается пятка, а из-под противоположного конца лохматая макушка со съехавшей по длине волос заколкой.       — У тебя три секунды, чтобы вылететь отсюда нахрен, Хуайсан. Я за себя не ручаюсь. Раз… Два… — лицо Минцзюэ, отёкшее, мятое, перемазанное чернилами, высовывается исключительно чтобы прицелиться тяжёлым подсвечником поточнее, но стоит его взгляду сфокусироваться в оценке дистанции от снаряда до цели, его сонные глаза округляются до таких размеров, каких от представителей восточных рас никто обычно не ожидает, — Сичэнь?... Сичэнь!!!       Пожалуй, только владельцы больших бойцовых собак и ручных медведей могут понять, что Лань Хуань испытывает, когда на него внезапно налетает груда крепкого сбитого мяса и тяжёлых костей, весящая вдвое больше него, и едва не сбивает его с ног своей искренней и неподдельной радостью, снося своими широкими жестами Хуайсана как неудачно приземлившегося воробья.       — Я тоже рад тебя наконец снова увидеть, Мин-сюн! Не представляешь, как сильно я рад! Обещаю, мы уладим твою неурядицу, и Ночная Охота в Цинхэ Не непременно войдёт в историю. — Да уж хотелось бы, да… — Хуайсан, за всеми этими телячьими нежностями забытый и малость подавленный как помидор в корзине, ревностно поправляет помятое неуклюжей братской стопой ханьфу, и сразу поднимает на Сичэня довольную улыбку. Он своё дело сделал. Теперь-то точно можно и отдохнуть, покуда внимание Минцзюэ временно сфокусировано не на нём. Вееров на пять хватит. Вот и замечательно.