Крылья Цзюаня

      — Так-то оно лучше! Не правда ли, план выглядит гораздо более внушающим доверие, когда он написан разборчиво, а все его детали распределены по группам! — Хуайсан, больше похожий на любопытную стрекозу, снующую туда-сюда, не изменяет своим привычкам: куда лучше, чем работать, это смотреть, как работает кто-то другой. В данном случае — Лань Сичэнь.       Лань Сичэнь — рыцарь на белом коне, прискакавший, чтобы спасти от неминуемого позора принцессу чересчур крупных размеров и склочных натур. Хуайсан — помощник рыцаря, его сквайр, который вдохновляет своим лёгким настроением и прошенным (и нет) советом. А Минцзюэ, собственно, принцесса, так нуждающаяся в спасении. И если натянуть такого рода комичность на прижатую до синевы сроками ситуацию, то она перестаёт казаться такой уж безнадёжной. По крайней мере, так кажется Хуайсану, который наблюдает заметный прогресс в стоящем тухлым болотом деле.       Минцзюэ, конечно, подобных аллегорий не наблюдает, но его настроение тоже заметно приподнялось: Сичэнь — единственный на всём белом свете человек, способный утешить неистовый характер Зверя из Ордена Не одной лишь благостной улыбкой, и его близость и непосредственное участие в планировании Ночной Охоты одухотворяет и наполняет Минцзюэ решимостью. Вот уже третий день он спит ночью, больше не засиживаясь за обезображенными кляксами свитками бумаг; вот уже третий день пугает домочадцев добрым расположением духа, которое редко длится дольше часа, да и вообще скорее исключение, чем норма. Нечистая Юдоль оживилась, выйдя из зимнего оцепенения спячки, и вовсю занялась широким фронтом работ, обозначенным в обновлённом и доработанном Сичэнем плане, и вместе с ней оживился и Минцзюэ, не выходивший из хмурого настроения уже год.       И Хуайсан этому рад. Поначалу. Всё внимание дагэ сосредоточено на том, чтобы зодчие тесали древесину и возводили все необходимые для проведение крупномасштабного события конструкции; чтобы швеи и портные хлопотали над пряжей знамён Великих Орденов, которые будут украшать и стрельбище, и охотничьи полигоны, и жилые помещения, и залы приёма, и гостевые; чтобы солдаты оттачивали мастерство и исправно отлавливали тварей в горных уделах, размещая их в опечатанных особыми чарами сдерживания загонах… …А ещё его внимание чересчур глубоко сфокусировано на том, чтобы Лань Сичэнь чувствовал себя желанным. Гостем, конечно же. Конечно, гостем. Какие глупые мысли могут лезть в голову, когда твои дни вдруг резко стали такими спокойными, какими ты их и желал видеть, когда никто не дёргает, не беспокоит, не донимает, не кричит и не ругает почём зря! Придумается же какая ерунда!       Хуайсан нервно фыркает, злясь сам на себя за несвоевременный и совершенно немотивированный всплеск чего-то навроде ревности, и сдувает с лица прядь волос. Да он… Он просто не привык. Он просто потерян в той бескрайности свободы, которую так внезапно получил. Ещё ни разу такого не было, чтобы Минцзюэ, будучи дома, оставлял его в покое дольше, чем на пол дня, вот ему и непривычно, и от непривычности в голову лезет всякая чепуха! Лучше бы порадоваться, что дагэ занят работой и гостем, и использовать это благодатное время так полноценно, как только возможно: дописать веера, до которых никак не доходили руки, дочитать бульварные романчики, которыми не принято кичиться, смотаться за покупками и оставить на ярмарке состояние, сведения о котором уже давно потерялись где-то в анналах истории и беспорядке казначейских записей Минцзюэ… Чудесных в своей бесполезности дел — невпроворот. Вот ими и стоит заняться.              

***

      

      —…И ты до сих пор их хранишь? — Сичэнь тихо хохочет, перебирая бумаги и укладывая их в несколько аккуратных стопочек на лакированной поверхности сосновой скамьи, на которой он сидит, наслаждаясь вместе с Минцзюэ алеющими пиками закатных гор с уютной веранды, — на самом деле это очень мило. Хотя это и не совсем то слово, которое могло бы тебя олицетворять во языцех, и всё же…              — Храню, — Минцзюэ почти гордо всхрапывает, вовсе не смущаясь эпитета, которого не потерпел бы ни от кого, кроме Сичэня, — у меня много чего сохранилось с тех времён в Гусу. Я стараюсь хранить те беззаботные годы и в сердце, и в памяти, и возвращаться к ним в минуты особенно гнетущей тоски. Я их никогда не забывал и никогда не забуду.              — Тебя часто гнетёт тоска, Мин-сюн? По тем годам… И…— в голосе Сичэня прослеживается мягкость, сопереживание и забота, однако, он старается не нарушать чужих личных границ и не усиливать эффект своего участия, не встречаясь с Минцзюэ глазами и просто продолжая перебирать исписанную планами бумагу.              — Смотря как расценивать слово «часто». Не то чтобы каждый день, не то чтобы раз в луну. Но точно зимой чаще, чем летом. В основном, потому что зимой свободного времени больше, и мозгам, от делать нехер, иногда вздумывается загрустить.              — И о чём же твоя зимняя тоска, дагэ?...              Сичэнь, не желая быть навязчивым и не желая наседать, всё же задаёт этот вопрос, ответ на который он бы очень хотел услышать: из заботы, чистой и беззаветной, и из любви, о которой не говорят.       — Действительно, дагэ, о чём же твоя зимняя тоска?              Хуайсан, наработавший навык перемещаться по Юдоли тихонько как мышенька, даже ступая по скрипучим половицам веранды, опоясывающей хозяйский дом, не выдерживает собственных чувств, и решает показаться вопреки плану «просто послушать, чем они там заняты, и слинять на ночной рынок втихушку». Слишком уж его задело это слово — «дагэ». Да с какого перепугу Сичэню бы вообще так называть Минцзюэ?!              — Обо всём разом, Хуайсан. Например, о том, что ты, бестолочь, дважды провалился в Гусу, или о том, что я хреновый брат, если так и не сумел до сих пор сделать из тебя мужика.              — Мин-сюн! — Сичэнь, всполошенный внезапным расширением диалога с парного на тройной не меньше, чем Минцзюэ, выдающий своё замешательство резкой агрессией, стремится разрядить обстановку до того, как она успеет накалиться всерьёз, — к чему такая грубость.              — А, вы, молодой господин Лань, просто не со всех сторон дагэ знаете! Не беспокойтесь обо мне слишком, нарратив и отношение не несёт в себе никакого новшества. Дагэ просто ведёт себя как дагэ, — Хуайсан фыркает, показывая своё недовольство, но не перегибая палку и быстро меняя настроение на оскорблённую невинность, чтобы не злить Минцзюэ и чтобы поселить в нём толику зазрения совести, — ладно-ладно, дагэ, храни свои секреты, не буду я спрашивать, о чём плачут тигры в тишине своих покоев. Я не за этим. Я за… Ну…              — Деньгами? — быстро заглатывает Минцзюэ умело брошенную в него прикормку, мастерски сметающую все возможные подозрения в намеренном подслушивании.              — Деньгами! — кивает Хуайсан, складывая ладошки чашкой на пример уличных попрошаек и натягивая самую очаровательную улыбку из всех, что есть в его богатом арсенале, — всё потратил на столовые приборы с гербами Орденов. Ручная работа нынче стоит дорого. Тем более в лавках такого масштаба.              — Бздишь как дышишь…              — Неправда!              Минцзюэ сдавленно выдыхает, сдаваясь без особенного сопротивления: во-первых, не на людях, не хотелось бы казаться Сичэню скрягой и жмотом, отказывающим младшему брату в лишнем серебре; во-вторых… Он не умеет отказывать Хуайсану, когда мордашка такая грустная. Хотя всё равно открыто этого никогда не признает. Как не признает того, что и избаловал его донельзя тоже сам, собственноручно.              — Не больше пригоршни, понял? Я пересчитаю потом. И сдачу принеси, засранец. Всё, ступай! Хотя, какая у тебя может остаться сдача…              Получив своё не слишком-то на деле нужное разрешение сунуться в кабинет, Хуайсан спешно покидает сцену, нехотя оставляя брата Сичэню. Он вежливо улыбается и кланяется на прощание, но в действительности погружается в не самые приятные эмоции и ещё более неприятные размышления, натекающие тяжёлыми серыми тучами на его недавно беззаботное и лёгкое настроение.       Какая сдача у него может остаться?... Весьма внушительная! И не в контексте денег. В контексте душевного переживания. Крайне жгучего и мерзкого переживания!