Крылья Цзюаня

      Взяв в союзники Мэн Яо, Хуайсан определённо не прогадал: никто не перемещается по Юдоли незаметнее, чем он, потому что, даже будучи замеченным, Яо мало кому интересен, и его присутствие обычно не принимается никем в расчёт. Он тих, неприметен, ненавязчив и сдержан, он всегда чем-нибудь очень занят, бегая туда-сюда как запасливая белка перед лютой зимой, и где бы он ни оказался — это не выглядит странным. На кухнях? Выбирал жир для смазки клинков. В прачечной? Стирал униформу. В саду? Искал офицеров. На складах? Заказывал новые стяжки для тетивы тренировочных луков. У него много дел, в любом углу Юдоли найдётся как минимум одно, а то и два! И именно поэтому ему проще, чем самому Хуайсану, собрать анамнез случившейся в его жизни «гусуланьской лихорадки»: когда, где, чем занимались, о чём говорили, кто во что был одет, что ели… Это может показаться бредом (чем объективно и является), но такого набора информации, собранной за неделю, достаточно, чтобы распространить уже поселившиеся в голове безрадостные теории и начать продумывать противодействие катастрофе. И в этом Яо, увы, уже едва ли поможет, здесь можно рассчитывать только на собственные силы.       — Возмутительно, а-Яо, просто возмутительно! Не хочу этого даже слышать! — Хуайсан, растягивая на верстачке скелетную основу нового веера, поглядывает на Мэн Яо с самым искренним негодованием, — …продолжай!       —…После чего Минцзюэ снарядил коня для Первого Нефрита лично, и они отправились на ярмарку вдвоём, чтобы выбрать ткани для нарядов встречающей процессии слуг и привратников.       — Ишь что! «Лично снарядил»! А как я попрошу — так сразу: «Будь мужиком, снаряжать скакуна должен его владелец». Вот же ж… Уф! Слов нет! Нет! Слишком, слишком много слов, дорогой Яо! Не хочу, чтобы ты их слышал! — Хуайсан, разражаясь обилием разрывающих его чувств, натягивает тонкий шнурок, который должен обеспечить плавное и бесшумное смыкание реек веера, слишком сильно, и тот, лопнув с глухим резким треском, звонко шлепает ему по лицу, с мощным импульсом впечатывая в гладкую белую щёку пропитанную сандалом деревянную рейку.       — Небеса! Второй молодой господин! — Яо подскакивает с насиженного пуфика и опускается на колени перед Хуайсаном, силясь рассмотреть, каковы последствия неудачи и как больно прилетело по лицу, — ох… Я принесу холодной воды. Сейчас-сейчас…       — Да что ж за день-то такой! Ай! Больно! Бесит-бесит-бесит!... — прикладывая ладошку к своему лицу, шипя и чертыхаясь от жгучей боли, Хуайсан преисполняется ещё большим возмущением, перекладывая ответственность за маленькую неприятную случайность на Сичэня с Минцзюэ. А кто ещё в этом виноват? Это из-за них он так не сконцентрирован, это из-за них его нервы так напряжены, это из-за них пальцы, дрожа от гнева, его совсем не слушаются! Всё из-за них! Всё потому, что про него забыли! Потому что сдвинули на край приоритетной лестницы. У-у-у!       — Ссадина будь здоров… — Яо неутешительно резюмирует случившееся, бережно прикладывая к раскрасневшемуся от чувств лицу Хуайсана холодную тряпицу с настоем календулы, — как же ты так, господин…       — Яо… — Хуайсан вдруг поднимает на друга и сообщника одухотворённый идеей взгляд, в котором пляшут в диком танце ожившие вдруг черти, — я знаю, как обернуть это в свою пользу! Сейчас узнаем, любит ли ещё меня дагэ, или совсем погряз в своих страстях по обслюнявливанию Лань Сичэня!

***

      — Дагэ… — Сичэнь, дыша шумно и горячо, жмурится от напряжения и обилия приятных эмоций, наполняющих его разум, тело и душу, когда ладони Минцзюэ, огрубевшие от гарды сабли, но всё равно бережные и ласковые, беспорядочно и хаотично шуршат белизной его свободных одежд, опирая его спиной на шершавый ствол раскидистой черёмухи, — ну… Право же дело… Не здесь же, дагэ… Пожалуйста, вспомни о благоразумии…       Минцзюэ хмурится, широко раздувая ноздри, чтобы не сорваться с цепи. Ему не хочется отпускать, не хочется останавливаться — ему понадобилось семь чёртовых лет, чтобы Сичэнь, наконец, ответил ему чем-то кроме осаждающей улыбки и благочестивого поцелуя в нос; чтобы Сичэнь, наконец, позволил благовоспитанности и целомудрию сдвинуться на пару цуней, дав волю сдерживаемым так долго чувствам. …Но он прав. Не здесь. Не посреди сада камней за Храмом Предков, не на колючей траве, не под бесстыжим небом. Это слишком значимый момент, слишком ценный, слишком драгоценный. Несмотря на отсутствие эмпатии и общую грубость и беспардонность, Минцзюэ, как и всякому живому на этой земле, не чуждо чувство любви, чувство трепетного ожидания, чувство благоговейного нетерпения. Он не слишком подкован в том, как быть нежным и как выражать свою заботу красиво и сдержанно, но это вовсе не значит, что он не хочет её проявить. Он хочет. Очень хочет. Особенно сейчас, когда через столько лет ему нежданно-негаданно ответил взаимностью человек, о котором он думал, не переставая, так долго.       Набравшись мужества призвать самого себя к порядку и ещё одному рывку терпения, Минцзюэ нехотя отлепляется от Сичэня, оставляя его влажные губы алеть и мёрзнуть от прохладного весеннего воздуха на контрасте температур, берёт его за руку, помогая подняться с примятой молодой травки, и берёт курс на здание семейной резиденции. Он ведёт Сичэня молча, целеустремлённо, словно таран, который не видит впереди никаких препятствий, только цель, сшибая с пути мимо пробегающих слуг и рабочих. В его глазах нет никакого смысла, только глухое опьянение сбывшейся мечтой, и ничего, кроме мощёной круглым камнем дорожки перед собой, он не видит и видеть не желает.       …Но есть на свете обстоятельства и препятствия, которые всё же могут остановить Минцзюэ, твёрдо идущего к своей цели. И Хуайсан, знающий его вдоль и поперёк и умеющий грамотно пользоваться этими знаниями, осведомлён лучше, чем кто-либо из живущих, о том, что это обстоятельство и препятствие — он сам. При определённых условиях.              Хуайсан непревзойдённый актёр. Он мог бы блистать на сценах величайших из театров, если бы он увлекался публичными выступлениями и желал славы. Он способен изобразить в самых натуральных красках широчайшую палитру чувств, и не найдётся никого, кто бы заподозрил в его совершенной игре фальшь. Сложно сказать, как он этому научился, возможно, это было необходимостью в условиях жизни в Нечистой Юдоли, но важен результат, важно мастерство.       Спотыкаясь о подол собственного ханьфу, он бежит, сломя голову, зацепляясь рукавами за декоративные кустарники: его лицо стыдливо закрыто руками, а грудь то и дело сотрясают конвульсии сбитого дыхания.       — Дагэ, дагэ! — он врезается в Минцзюэ, не сбавляя скорости, и всё равно его веса не хватает, даже чтобы пошатнуть его, но определённо хватает, чтобы тот, ошарашенный, резко остановился, а Сичэнь, спешно идущий за ним, натолкнулся на его спину. — Дагэ!       — А-Сан? А-Сан, что случилось? Что? — Минцзюэ, совсем потерянный в том, что испытывает, резко меняет ориентиры с цели на цель, хватаясь за вжимающегося в его грудь Хуайсана и ощупывая его, будто проверяя, всё ли у него на месте и отчего он может так трястись, — ты плачешь? Ты плачешь! Что с тобой случилось? Кто?! Кто тебя довёл?! Покажи мне!       Хуайсан осторожно и стыдливо поднимает на брата заплаканное лицо: мокрое, опухшее, пересечённое длинной красной ссадиной от левого глаза до верхней губы. И у Минцзюэ случается нечто сродни сердечному приступу и аневризме всех аорт разом, потому что вены на его висках, шее и запястьях мгновенно набухают и по ним можно, не прикасаясь, посчитать его разогнавшийся до заоблачных значений пульс.       — Кто это сделал?! Кто?! Порежу. Сломаю. Сожру! — одновременно прижимая к себе Хуайсана как самое драгоценное дитя и тряся его из стороны в сторону как тряпичную куклу, Минцзюэ за считанные доли секунды теряет всякое самообладание. Его глаза наливаются кровью, его Ци, красная, непокорная, начинает просачиваться сквозь кожу и заполнять собой воздух вокруг него, и где-то за стенами, за коридорами, за мощной усиленной дверью, Бася́, слыша сладостный зов ярости, обуявшей хозяина, охотно отзывается, и с тихим лязгом выползает из ножен, чтобы найти его, лечь в его руку и предаться кровавой жатве с ним в унисон.       — Мин-сюн… — Сичэнь, обеспокоенный разом всем: и тем, что кому-то хватило дерзости обидеть Хуайсана, и тем, что Минцзюэ не держит себя в руках, стремится охладить обстановку, накаляющуюся слишком быстро и слишком неизбежно, — Хуайсан, пожалуйста, не томи… Скажи, что случилось? — одна прохладная рука Сичэня мягко ложится на запястье Минцзюэ, силясь хоть немного остудить его, а вторая со всем искренним переживанием берёт в ладонь ладонь Хуайсана, чтобы утешить и успокоить.