Крылья Цзюаня

      Что-то пошло не так. Просчитался… Но где?       Хуайсан сам не знает, как его непревзойдённый актёрский талант умудряется становиться приоритетнее здравого смысла. Наверное, именно этот эффект и называется — «заигрался». Он преисполняется вдохновением от того, какую реакцию демонстрирует ему Минцзюэ, едва почуявший, что его, Хуайсана, кто-то дерзнул обидеть. Это экстаз. Это божественная амброзия — вкушать такую нездоровую заботу, такую протекцию, такую ярость, пылающую адским пламенем, готовым спалить дотла целый мир только ради него одного. Эта больная любовь как слишком вкусное вино — пьянит донельзя с первых глотков, и вот ты уже сам не знаешь, куда несут тебя ноги на волне приятного тепла в жилах, о чём бормочет твой бескостный язык, пресытившийся неповторимым ароматом… Победы. Его любят. О нём не забыли. Он всегда будет на первом месте.       Такое опьянение происходит и сейчас. Хуайсан штопает лживую историю так лихо и ловко, с такими подробными деталями, что принять её за чистую монету проще простого, в ней вообще невозможно уличить обмана, ибо в ней нет ни единой оплошности, ни единой несостыковки, ни единого упрёка. Лжец Хуайсан такой же бесподобный, как и актёр, этот навык он отточил ничуть не хуже. И тоже чтобы жить припеваючи в жёстких условиях Нечистой Юдоли и в ежовых рукавицах её владык: сначала отца, теперь брата.              — Идём! Я найду его. Я распну его. И каждый узнает, отчего мой герб — Зверь!              Минцзюэ не дослушивает историю до конца, а Сичэнь не в силах остановить на скаку кровожадного исполинского жеребца, нацелившегося мстить и мстить жестоко. Минцзюэ неведомо благородство пощады, когда вопрос хоть каким-нибудь краем касается его чести, его достоинства или его семьи. Ещё ни разу ему не приходилось доказывать своё имя делом в пределах своей вотчины: всякий в Цинхэ от мала до велика знает, что разозлить Главу Ордена Не легко, а выжить после — нет. Все наслышаны о его доблести на поле боя и невыразимой словами жестокости к врагу. Минцзюэ — самый надёжный и преданный защитник, но в то же время самый страшный враг, и зазвонят скорбные колокола по тому, кто им ему стал.       Бася́, кривая сабля с золотой узорной гардой, чья душа, едва пробудившись, мгновенно слилась в единое целое с душой своего обладателя, вторит его настроению: оказавшись в его руке, грубой, тяжёлой, горячей, она поёт, она трепещет, она отзывается всем своим естеством и просит скорейшего кровавого пиршества, сладости изломанных костей, треска выбитых суставов, гармоничного хлюпанья раскуроченных связок и жил. Она и Минцзюэ делят безумие ярости и животное неистовство на двоих, и такое деление, вопреки логике, умножает эти чувства.              Хуайсан соображает, что фатально заигрался, только когда оказывается на рыночной площади, где по легенде на его кошелёк покусился незнакомый мужчина в зелёном плаще с холщовым капюшоном, и с которым ему пришлось вступить в борьбу. Известно, фантазия не работает сама по себе, любое воображённое в голове изображение — продукт уже виденных в реальности объектов, и как жаль, что всё работает именно так: единственным человеком в зелёном плаще, отороченном капюшоном, на почти опустевшей вечерней площади оказывается Вэй Чжан — молодой продавец деревянной столовой утвари из лавки на самом углу. Вэй Чжан насвистывает незатейливую мелодию, упаковывая на ночь ложки-поварёшки в укреплённые сундуки, он планирует сегодняшний вечер, в который Мэй-Мэй всё же оказала ему милость и согласилась пойти с ним на свидание на живописном бережку горной реки к югу от Нечистой Юдоли. Он ещё не знает, что пара налитых кровью обезумевших глаз уже нашла его, а вместе с ними его нашла и смерть.              — Мин-сюн, одумайся! Прошу тебя! Посмотри мне в глаза! — Сичэнь, не успевший взять с собой ни флейты, ни гуциня, ни даже Шоюэ, чувствует себя практически беспомощным перед лицом того патологического исступления, которым полнится сердце, разум, и душа Минцзюэ. Сичэнь знает, что этой неукротимости подвержены все предводители Ордена Не, это цена их уникальному искусству заклинательства, которому нет аналогов в мире культивации, но до сего дня он никогда не сталкивался с этим в реальности. И для Лань Сичэня это первая встреча с тем, чем и известен Цинхэ Не. И с тем, что в конце концов погубило прежнего его владыку.              — Мин-сюн! Это всего лишь плащ! Сколько на свете таких плащей?! Сколько в городе?! Мин-сюн, прошу, прислушайся к гласу рассудка!              Но Минцзюэ не слышит никакого рассудка, он полностью поглощён гневом, свирепостью и трепетным ожиданием кровавой мести, свершение которой ощущается как самая первая необходимость: важнее воздуха в груди, важнее биения собственного сердца. И Бася́ только подначивает, только накаляет его стянутые в тугой клубок нервы, напевая мягкими, обволакивающими, согревающими потоками Ци, сливаясь ими с Ци хозяина и заставляя воздух вокруг мерно искриться багрово-алыми всполохами.              — Дагэ! Дагэ, я… Я не уверен, что это он! Вор был… Был выше. Да, кажется, намного выше, вот… Вот как ты. Точь-в-точь, как ты! Дагэ, слышишь? Это не он! — Хуайсан вопреки предупреждающему взгляду Сичэня хватается за серо-золотой рукав Минцзюэ, стремясь замедлить его шаг, стремясь образумить его и заставить ненадолго переключить внимание с цели, к которой он неумолимо идёт, даже не моргая, на себя, но не преуспевает — напротив, Минцзюэ откидывает его как назойливого котёнка, швыряя в руки Сичэня, и только прибавляет шагу.              — Не подходи! — холодные ладони кажутся Хуайсану обжигающими, а голос Сичэня — невнятным шумом, раздающимся будто бы из колодца. Уши закладывает бешеным пульсом, а глаза наливаются слезами, крупными горошинами скатывающимися по щекам.              Что же он натворил…? Что же он наделал…?              Казнь занимает считанные секунды. Вэй Чжан не успевает ни вскрикнуть, ни дёрнуться: большая крепкая рука, схватив его за плечо, одним рывком разворачивает его к себе лицом, и всё, что он может видеть перед собой — ночной кошмар, воплотившийся ужас, безумие и упоение убийством, как из страшных книг, что он читал подростком. Последнее, что он слышит: «Никто не ударит моего брата дважды», а последнее, что видит — багровая сталь, со звоном одним мощным ударом рассекающая его тело напополам по диагонали от левой ключицы до правого бедра. Это быстрая смерть. Но несправедливая. Возможно, самая несправедливая, что когда-либо случалась на этих улицах.              

***

      Мелодия Лебин звучит серебром: переливистым, прохладным, убаюкивающим, смиряющим. Она поёт, облекая дыхание Сичэня в сладкий перезвон — ласковый как весенний ветер, свежий как морской прибой. Минцзюэ, слушая голос флейты, находит в себе… Покой. Тишину. Умиротворение. Его мышцы расслабляются, заставляя его растекаться по подушкам, словно жидкость; его веки тяжелеют, но не смыкаются, очищая мутный взор и позволяя видеть яснее; его вены снова прячутся под смуглой кожей, больше не пугая своей дрожью и жуткой напряжённостью. Признаться честно, Минцзюэ не помнит, как оказался дома, в своих покоях, как не помнит, куда делось пропитанное багрянцем свежей тёплой крови ханьфу, и ему, в общем-то, всё равно. Ему хорошо и спокойно, тепло и уютно. Хуайсан, сидящий на полу подле кровати, кажется ему милым и забавным: его слёзы сейчас не вызывают гнев. Минцзюэ знает, что эти слёзы — просто шок, а те, прежние, уже отомщены. И от того на душе светло и комфортно.              Мелодия Лебин звучит серебром. Хуайсан тоже так считает. Но его душевной муки она унять не может — в отличие от брата, его мучает не гнев. Его мучает… Совесть. Горькая, жгучая. Она режет. Она колет. Она жжёт больнее пламени и ярче самого солнца. Никто, конечно, никогда не узнает, что первая жертва необузданной ярости Минцзюэ — на самом деле жертва ревности Хуайсана. Эта тайна никогда не будет раскрыта. Хуайсан, как это ему свойственно, сыграет ещё одну роль и даст ещё один спектакль, в котором изобразит благодарность брату за отмщение его чести и испуг от вида кровавой расправы. Ему поверят. Уже поверили, даже Сичэнь, обещавший сыграть утешающую мелодию и для него. А потом забудут. И всё будет идти своим чередом. Ещё некоторое время Хуайсан будет мучиться совестью, но со временем свыкнется, убедив себя в том, что все заклинатели так или иначе совершают убийства, и его первое просто было таковым — чужими руками, без веского повода. И после он успокоится, оставив инцидент в прошлом, потому что у него найдётся ещё тысяча и одна причина беспокоиться и переживать, хотя бы потому что его маленькая шалость, вышедшая из-под контроля, только сопрягла Минцзюэ и Лань Сичэня больше, подарив им новый повод чаще оставаться наедине — музыкальные заклятья сяо Лебин. Хуайсан быстро переключит внимание с угрызений совести на насущные проблемы, потому что уже сейчас, сидя на дощатом полу, перебирая в руке расслабленные и заворожённые магией флейты пальцы Минцзюэ, он чувствует, что доставшаяся ему жестокой ценой победа… Недостаточна. Убедившись в том, что он — Хуайсан — у Минцзюэ стоит на первом месте, выше, чем лобызания с Сичэнем и вообще вся эта гадость, он… Он хочет большего. Он хочет… Он хочет знать, что его любят больше, чем Сичэня. Больше, чем кого-либо. Больше всех и всего на свете. Что Минцзюэ — его. И ничей и никогда больше. Стоит лишь только этой мысли вспыхнуть где-то на задворках сознания, Хуайсан вздрагивает. Это нездорово.              — Что-то не так, а-Сан?... — Сичэнь откладывает флейту, закончив игру, и обращает на Хуайсана обеспокоенный взгляд добрых серых глаз, — что-то болит?              — А?... Нет, нет. Просто… Кхм. Вспомнил эту картину… Жуткую. Передёргивает. — Виртуозная ложь скатывается с губ Хуайсана раньше, чем тело Вэй Чжана успевает остыть, и это, наверное, тоже своего рода диагноз. Но гораздо менее страшный и беспокоящий, чем тот, что вызвал тот резкий вздох, что заставил Сичэня волноваться. Но о своей нездоровой любви Хуайсан подумает попозже, когда останется наедине с собой и сможет размышлять свободнее. А пока — спектакль. Раз начал, то нужно его закончить. И закрыть уже этот эпизод, забыв, как страшный сон.              — Не горюй по этому ублюдку, а-Сан. С ним случилось то, что он заслужил. Если же тебя ударил не он, то незаслуженная смерть только на моей совести, и невинная кровь только на моих руках. Кто убил — тот и несёт крест убийства. Потому утри слёзы. Завтра я возьму тебя с собой и куплю тебе все те бусы и угощения, что ты так просил, а взамен ты пообещаешь мне больше не тосковать о случившемся сегодня, хорошо?...              Утирая слёзы рукавом, Хуайсан улыбается, согласно кивая. Ему не нужны никакие бусы и не нужны никакие сладости, он их уже давно купил, больно-то ему нужно чьё-то разрешение. Нет, он радуется не этому. Он радуется тому, что дагэ обещал ему день. Ему, а не Сичэню. Может, весь этот сегодняшний кошмар того и стоил…              — И тебе заодно. Наконец, познакомишься с богатством ассортимента нашего края! Небось совсем там загнил в обетах воздержания и кроткости в своём Гусу!       Поднимаясь с кровати, Минцзюэ как огромная собака бодает Сичэня в грудь, и у Хуайсана аж волоски на руках встают дыбом: в смысле «и тебе заодно»? Он что, тоже…?! Так не пойдёт! Вэй Чжан что, напрасно умер?!...              …И, пожалуй, да. Не Хуайсан не мучается совестью долго, его не хватает и на сутки, потому что перед ним встают более значимые проблемы: определение своих чувств, прогулка с Минцзюэ без посторонних, указание Лань Сичэню на его место… Всего и не перечислить. Очень, очень много дел, куда более важных, чем какая-то там чистая совесть. Да пусть она хоть трижды станет грязнее! У него есть дела!