Крылья Цзюаня

      Дни проходят… Сумбурно.       Во-первых, Хуайсан категорически не в восторге от того, что Сичэнь стал неотъемлемой частью не только жизни дагэ, но и его собственной. И дело не в том, что Сичэнь сам по себе Хуайсану не нравится — это объективно не так, ему не не нравится Сичэнь, ему не нравится, насколько важную роль он играет для Минцзюэ. И выражается эта «неделимость на троих» вовсе не в том, что Сичэнь вдруг превратился в липучий банный лист, а наоборот, в том, что Хуайсан был вынужден прибегнуть к стратегии навязчивости — другого способа снизить концентрацию первого сына рода Лань в жизни брата не нашлось, приходится просто разбавлять её собой и своим обществом. И нет, Хуайсан не получает удовольствия от деления с ними каждого дня, но что поделать, если иных, более рабочих методик, у него пока не изобрелось. Во-вторых, ночи его теперь наполнены не праздным болтанием ножками в минуты тайного прочтения не самых праведных книжонок, а тем, что он обмысливает вдоль и поперёк те страшные откровения о своих чувствах, что пришли к нему в день смерти Вэй Чжана. Ладно мужчина, это ещё куда ни шло, с этим можно жить, но Минцзюэ… Единокровный брат… Да такое само по себе повод для позорного повешения! С другой стороны, как хорошо, что Хуайсан из знатного рода, дворянам, известно, закон не писан, и хотя бы этот факт мало-мальски снижает катастрофичность сложившейся ситуации. Сердцу не прикажешь, тут ни дать, ни взять, а вот обществу — очень даже прикажешь, если вдруг это до кого-нибудь дойдёт. Впрочем, Хуайсан, конечно, не дурак, и он намерен хранить свою страшную и опасную тайну так крепко, как только возможно. Даже крепче, чем обстоятельства смерти невиновного ни в чём, кроме завышения цен, торговца столовой утварью.       — Как чудесно, а-Сан, что ты стал проводить больше времени с братом, — Сичэнь, завтрак для которого подаётся отдельный, полностью соответствующий его вкусам и культуре его родного края, без специй, без мяса, без острого перца, приветствует Хуайсана уважительным кивком, когда тот входит в трапезную, — как тебе спалось? Вчера поздно легли, прости, что так увлёк вас с братом, я даже не ожидал, что вам понравится плести зачарованные венки.       Хуайсан приторно улыбается, проглатывая зевок. Нет, ему не понравилось плести треклятые ланьские приблуды, он просто не мог оставить Минцзюэ ночью с ним в спальне, и потому сидел до победного, пока дагэ не отключился и не пустил слюни в подушку, а Сичэнь (из вежливости, разумеется) не попросил сопроводить его в гостевое жилище. Пожертвовав сном, Хуайсан победил в битве — минус ночь, которую Минцзюэ и Сичэнь могли бы провести вдвоём. Осталось ещё двадцать три и вопрос закрыт. И как их пережить-то, господи… Дай ему сил весь небесный пантеон!       — Да-а-а, это было очень весело. И уютно. И даже малость похоже на расписывание вееров, что я очень люблю, — нет, вообще не похоже, Хуайсан ненавидит конструировать сложные заклинания и вплетать печати в правильном порядке во всякие предметы, — может, повторим сегодня, Цзэу-Цзюнь?       Сичэнь добродушно улыбается, наливая светлый зелёный чай для Хуайсана из своего чайничка и приглашая его сесть рядом, а не поодаль:       — Я рад, что тебе пришлись по вкусу такие заклинания. Я оставлю для тебя пару печатей, чтобы в дальнейшем ты мог практиковаться, если пожелаешь. Но на сейчас, пожалуй, всё, мы сделали вчера достаточно для того, чтобы обеспечить защиту жилищ гостей от тёмных сил и слежки. Развесим венки в числе декораций гостевых домиков и эту задачу можно будет считать выполненной. Должен сказать, Мин-сюн очень рад, что теперь ты проводишь с ним больше времени, хотя сам он этого, конечно же, ни за что не скажет, слишком уж горд и непривычен к похвале. Он переживал, что ты воспользуешься его занятостью и станешь заниматься безделием всё это время, а теперь он рад, что ты проявляешь инициативу.       — Э… Ну… Да, спасибо… Кхм… — Хуайсан в лучших традициях своих театральных выходов изображает очень натуральное смущение и заминку, чем добивается нужной реакции, и Сичэнь, хохотнув в ладонь, умиляется, — я просто не хотел мешать дагэ общаться с тобой, Цзэу-Цзюнь, он был так счастлив, когда ты приехал, и… И я не хотел быть лишним.       — Ты никак не можешь быть лишним, а-Сан, для Минцзюэ ты — весь мир, ради которого он живёт и ради которого множит силу и мощь ордена Цинхэ Не. Не позволяй себе даже думать, что ты можешь быть «лишним».       Что-то в душе Хуайсана тревожно ёкает, когда Сичэнь произносит эти слова, и его лицо на пару мгновений мрачнеет. И зоркие глаза замечают это секундную перемену.       — Что-то не так, а-Сан?... Тебя что-то беспокоит?       Беспокоит. Так-то оно так, несмотря на конкуренцию в лице Первого Нефрита, Хуайсан практически уверен в том, что никого больше, чем его, Минцзюэ не любит, но… Есть ряд мрачных тезисов, посетивших его голову в последние полные дум и размышлений ночи. Самый болезненный — брак. Рано или поздно вереница отметающихся, словно мяч в цуцзюй, невест, присылаемых всеми, кем ни попадя, закончится, и Минцзюэ не мытьём так катаньем вынудят жениться. Жениться — не значит любить, такова реальность браков в знатных родах, тут не всё так плохо. Но что потом? Потом он породит сына. И не любить своё дитя — невозможно. Дитя — вот, что становится миром всякого, вот, ради чего люди начинают жить, если оно появляется. И что же станет с Хуайсаном? И что станет с Сичэнем, если уж мыслить трезво. Неужели того совсем не заботят такие вопросы, если у них с Минцзюэ совершенно определённо точно что-то происходит?...       И Хуайсан решается подбросить эту ядовитую головёшку из костра собственных терзаний в мерный очаг Сичэня. Это стратегический ход.       — Как ты думаешь, Цзэу-Цзюнь… Когда… Когда придёт пора и небеса подарят Минцзюэ жену и наследника… Он всё ещё будет дорожить мной? И… Кхм. И ты? Ты всё ещё будешь приезжать к нам вот так, как сейчас, и будем ли мы проводить так приятно и беззаботно время вместе, или… Или он забудет о нас?       Сичэнь некоторое время не отвечает. Он продолжает пить чай, держа пиалу обеими руками, задумываясь над вопросом, и на его всегда благостном лице даже Хуайсану, внимательному и зоркому, не удаётся прочитать характер посещающих его мыслей.       — Думаю, нет, а-Сан. Минцзюэ никогда не забудет о тебе, его дорогом шиди, и никогда не станет любить тебя меньше, чтобы бы ни случилось. Поверь, когда тебя нет рядом, он только о тебе и говорит. А что до меня… Я не знаю и знать не могу. Знаешь ли, будущего ещё нет, есть только прошлое и настоящее, и я не привычен тревожиться о том, что ещё не произошло, ибо это бессмысленно и весьма вредно для духовного равновесия. Когда будущее станет настоящим, тогда я буду думать об этом, а пока оно — просто концепция, а значит, не стоит переживаний.       Сичэнь добродушно улыбается и в знак искренней поддержки опускает прохладную ладонь на плечо Хуайсана. Он не лжёт, но и не говорит правды, которую пока не стоит озвучивать, всему своё время. Не так давно он сам задавался этим вопросом, спрашивая Минцзюэ, каковы его планы и намерения, относительно беспокоящего чиновников Ордена Не вопроса о наследнике. И тот, как это ему свойственно, был прямолинеен, честен и открыт: «Я не собираюсь жениться вовсе. Я официально объявлю наследником Хуайсана, когда ему исполнится двадцать вёсен — он мягче, добрее, умнее меня, и ему будет гораздо проще найти себе жену под стать и продолжить род нашего имени, чем мне. К тому же, его шансы тронуться башкой гораздо ниже моих, а значит, его продолжительность жизни потенциально больше моей. Я посвящаю себя и свою жизнь Цинхэ: подниму Орден, отомщу за отца, обеспечу экономическое, военное и финансовое благополучие Не на политической арене и передам всё это Хуайсану на поддержание в день своей кончины. В среднем, мои предки доживали до 35-40 лет, прежде чем плата за фамильное заклинательство их находила. Мой отец не в счёт, ему «помогли», уверен, без Жоханя он прожил бы дольше. Значит, у меня что-то около пары десятков лет, может чуть меньше, так что, думаю, прогноз моих целей вполне реалистичен и времени у меня достаточно».              Хуайсан вздыхает. Хотелось бы ему верить, что Сичэнь прав, а ещё больше ему бы хотелось быть таким же убеждённым в том, что будущее — просто концепт, не стоящий нервных дрязг. К счастью, возможную потерю маски непринуждённости предупреждает Минцзюэ, тяжёлым шагом вваливающийся в трапезный зал.              — С добрым утром! — даже хриплый и сонный, его голос звучит громом, сотрясая стены, и это заставляет Сичэня улыбаться, а Хуайсана встряхнуться и вспомнить о том, что в данный момент «настоящее» и впрямь важнее иллюзорного «будущего».              — С добрым утром, дагэ! Как спалось? Что сегодня будем делать? Куда пойдём? Ты купишь мне нового жеребца, ну, того, вчерашнего, с серебряной гривой? А, да, не забудь, сегодня воскресенье. День карманных средств в бюджет второго молодого господина Не! Не позорься перед Лань Сичэнем и будь со мной щедрым! Жду отчислений!              — Зажужжал с утра пораньше, а… — Минцзюэ фыркает, потряхивая тяжёлой и ещё не расчёсанной спросонок головой, и грузно оседает за стол, не дожидаясь слуг с завтраком и стаскивая с тарелки Хуайсана пару сдобных булочек, — сегодня едем на курган. Дозорные сообщили, что из-за наших активностей с обустройством охотничьего полигона на кладбищах зашевелились трупоеды.       — Эй, у нас же полно дел! Отправь туда заклинателей второго порядка и бог бы с ними, они разберутся! — Хуайсан морщит нос и пыжится. Вот уж чего не хватало сейчас — возиться в грязи и лицезреть монстров. Он вообще этим не увлекается!       — Я хочу счесть приятное с полезным. Отловим гулей для младшего звена участников Ночной Охоты, очистим курган, заодно устроим для тебя тренировку. Раз не хочешь со мной на плацу, будешь с Сичэнем в полевых условиях. Саблю найди. Очень пригодится.       Лицо Хуайсана из капризного и недовольного резко вытягивается в удивлённое, возмущённое и категорически не согласное с выдвинутыми условиями. Он ищет поддержки в лице Сичэня, прекрасно понимая, что с дагэ бесполезно, если тот решил, тот тут уже спорь — не спорь, не переспоришь, но Сичэнь лишь благостно улыбается, чем резко начинает очень сильно раздражать.       — У меня болит живот! И голова что-то ноет. И ещё вчера мне наступили на ногу, там синяк. Нет-нет-нет! Нет! Я никак сегодня не могу. Позовите меня через неделю. А лучше через две! Да. Всё… Мне… Мне пора! Я обещал заглянуть к госпоже Су за лекарствами от мигрени, и вообще… — Хуайсан стремится технично ретироваться, он выползает из-за стола, намереваясь выскочить через ближайший дверной проём, но крепкая рука Минцзюэ с силой сцепляет пальцы, хватая его за улепётывающую ляжку.       — Саблю ищи. Чтоб через два часа был в стойлах, и чтобы твоя кобыла была снаряжена. Ждать, пока ты разберёшься с подпругой, не стану. Перевернёшься снова — поедешь под брюхом у лошади. Давай. Кру-у-угом. Раз-два. Шагом марш.       Сичэнь, прикрываясь пиалой с чаем, умилённо улыбается:       — Не беспокойся, а-Сан. Обещаю, это будет не так плохо, как ты ожидаешь. Мы весело проведём время. Ничуть не хуже, чем вчера.