Назланмак

      Стамбул для Тэхёна пахнет пряным шафраном, пролитым на рубашку кофе и чем-то чересчур пленительным — словно его затягивает в густой непроглядный омут цвета жареных каштанов, подобного глазам одного-единственного юноши.

                    Домой идти желания нет абсолютно. Как, впрочем, и всегда. Ничего нового. Чонгук болтает ногами, сидя на той же самой скамейке, где утром ещё пытался съесть симит. Точно! Он ведь всё ещё в портфеле, а в животе дюже громко урчит, время-то уже к вечеру, а он даже не завтракал. Он достает уже не такой хрустящий, но по-прежнему ароматный бублик, такой же мягкий внутри, и с жадностью откусывает, прикрывая глаза.              Ему даже симит недельной давности будет вкуснее всего.              Чонгук продолжает жевать и запрокидывает голову вверх, пока уходящее солнце блуждает по его лицу, лаская и добавляя бронзы и без того смуглой коже. Чайки над головой звучат громче, и юноша всё понимает. Он раскрывает глаза и вытягивает руку со съеденным наполовину бубликом вверх, а буквально через мгновение его резко подхватывает одна из птиц и уносит прочь.              — Никогда не дают доесть до конца, — вздыхает Чонгук, но не жалеет.              Невольно он заглядывается на свои пальцы, что ещё висят в сентябрьском воздухе и пропускают солнечные лучи. Что же в этой ладони можно было разглядеть? Обычные, грубоватые. Разве такая простота может быть красивой? Странные они, эти творческие богатеи, но тем не менее Чонгук воспроизводит в памяти прошедший день, вспоминая каждое слово дизайнера, каждую интонацию. Отчего-то его бархатный глубокий голос никуда не девается, а надменный взгляд почти что черных глаз так и кружит голову. Чонгук резко трясет ей, сбрасывая наваждение и подскакивает, злясь на самого себя.              — Ерунда какая.              И подхватывая рюкзак, он спешит прочь с набережной, оставляя образ Тэхёна на скамейке, к которому он больше мыслями не вернётся. По крайней мере, упрямо обещает это самому себе.              Когда юноша переступает порог отцовского дома, на улице уже почти темнеет. Отец никогда не проверяет, во сколько приходит Чонгук, но сейчас как раз то время, когда он обычно возвращается домой, и сталкиваться нет никакого желания. Но отец уже давно дома и ждёт возвращения сына, сидя в гостиной с матерью.              — Добрый вечер, — Чонгук подходит к отцу, целует ладонь и прикладывается к ней лбом.              Отец с самого детства приучил сына выказывать так уважение не только в конкретных случаях, но и каждый раз, когда он приветствует его.              — Очень хорошо, что ты сегодня не поздно.              Чонгук непонимающе смотрит на отца, слыша в голосе скрытое намерение и серьёзный тон. Оглядывает с головы до ног, стоя напротив и гадая, что же уже успело случиться, пока он работал. Он вспоминает о том, что заработал сегодня довольно неплохую сумму и лезет в портфель, а после кладет на стол деньги, предварительно высунув из стопки несколько купюр на свои расходы.              — Я сегодня немного заработал, — юноша переводит взгляд с отца на мать, но та не реагирует, хотя обычно она скромно улыбается и сразу же благодарит, не прикасаясь к купюрам.              Что-то не так. И тревога подкрадывается словно змея, готовая впрыснуть свой яд Чонгуку прямо в шею.              — Присядь, — кивает на соседнее кресло отец.              — Что происходит?              Он не возмущается, потому что в этом доме такое попросту не принято. Чонгук сегодня чересчур измотан и хочет поскорее узнать, в чём причина такой напряжённой обстановки в их привычной спокойной атмосфере неприметного дома.              — Не буду ходить вокруг да около: совсем скоро ты женишься.              Кажется, что воздух из лёгких выходит со скрипом, да так быстро, что юноша не успевает за него ухватиться. Он округляет глаза, пытаясь совладать с языком, с которого вот-вот сорвутся возмущение и недовольство, но так и не может.              — В каком смысле, отец? Мы же обсуждали это!              — Я помню, — сухо отвечает мужчина средних лет с явно седеющей бородой и безжизненными глазами. — Но ситуация ухудшается с каждым днём, поэтому твоя женитьба — единственный способ спасти нашу семью от нищеты.              — То есть практически продать меня — хороший вариант? — Чонгук не верит в то, что обещание, когда-то данное отцом, сегодня вот так легко нарушается.              — Не сметь, — отец не кричит, он всегда выражает свой гнев тихим голосом и играющими желваками. — Не сметь так выражаться в этом доме. Ты — не товар, а наша опора. Сам же видишь, мы загибаемся, пусть все и работаем.              Все — он и Чонгук, мать никогда не работала, потому что отец не позволял. В Стамбуле уже давным-давно семьи прогрессируют, подстраиваясь под современные реалии, но только не его отец, взращенный в традициях и поклонению старым устоям. Барыш Демир, отец Чонгука, работает обычным грузчиком в порту, хотя здоровье уже не позволяет. Но там он выслуживается уже много лет, отчего ему делают разного рода поблажки и не нагружают работой чересчур. Денег, которые он получает, крайне мало, их едва хватает на то, чтобы хоть как-то прокормить трёх человек да оплатить коммунальные услуги, и то не всегда. Чонгук помогает как только может, но сейчас, он предполагает, всё дело в болезни матери, для лечения которой нужны немалые деньги.              — Мне от тебя никогда ничего не было нужно, — юноша едва тушит в себе раздражение, пытаясь говорить спокойно, но у него это получается плохо, и он недовольно шипит. — Кроме одного. Мы ведь договаривались с тобой несколько лет назад о том, что ты никогда не поступишь так — никогда не женишь меня силой. За всю жизнь я попросил тебя лишь об этом, и что сейчас делаешь ты?              — Довольно, — Барыш хлопает ладонью по лакированному старому подлокотнику, сужая от гнева глаза. — У тебя нет никакого права отчитывать меня! Я не виноват, что ситуация требует действий.              — Я ведь приношу деньги, этого мало? Я найду ещё подработку, дай мне время.              — Подработку, на которой ты сможешь получить нужную сумму? Тебе столько не заработать, а матери всё хуже.              — Но ты даже не даёшь мне шанса на попытку!              — Я всё решил.              Чонгук видит взгляд отца — ослушаться смерти подобно.              — Твоя будущая невеста прилетит через неделю, — поясняет отец, но Чонгук почти не слышит его, обуреваемый гневом и несправедливостью. — Назначим день для знакомства.              — Барыш, — подаёт голос мать, сидящая рядом молчаливой мебелью. — Не дави.              — И без глупостей, — предупреждает отец, игнорируя жену.              Чонгук бросает на него последний взгляд, говорящий только о бесконечном разочаровании в непоколебимости слова отца, и выметается из гостиной.              Он падает лицом в подушку, сдерживая крик глубоко внутри. Вот бы его вопль негодования мог испепелить его внутренности подобно стамбульскому солнцу, тогда было бы на сотую легче. Но обида не отпускает ни через час, ни через два, пока Чонгук проводит всё это время неподвижно на постели.              Жениться. На незнакомой девушке. И девушке в принципе. Это не для него, точно нет. Он ещё подростком довольно быстро познал себя и принял свою ориентацию, хоть в его традиционной стране и набожной семье сделать это было непросто. Родители понятия не имеют о том, что их сын никогда не предпочитал женщин. Отец разве что может догадываться: однажды увидел Чонгука, обнимающего друга на набережной, но даже тогда никакого подтекста в этом жесте не было — он всего-то поддерживал одноклассника после ссоры с родителями. Но уже тогда пытливый глаз отца узрел что-то нечистое, на расстоянии понял то, что после принимать отказывался. Чонгук спустя столько лет помнит ту невыносимо долгую и мучительную выволочку, после которой синяки с тела сходили дольше положенного, а неприязнь и отвращение к отцу вспыхнули спичкой и не смогут потухнуть, даже если наступит конец света. Это не ненависть, нет, но юноша для себя раз и навсегда понял одну простую истину — настоящего отца у него никогда не было, а теперь и подавно.              Вопросы о том, как именно его женитьба поможет больной матери, крутятся в голове, но гордость не позволяет вернуться к отцу и озвучить их. Он лучше отрежет свой язык, чем обратится к нему за ответами. Да и в целом предположить несложно: вероятно, семья девушки обеспечена, а значит они помогут финансово. Только какая им выгода с такого неприглядного и бедного жениха, как Чонгук? И это он в своей голове опускает момент того, что он не чистокровный турок, а это здесь крайне важно. Что же это за безмозглые люди, готовые отдать дочь такому, как он? Вопросы плодятся с неимоверной скоростью, изматывая и ещё больше раздражая, отчего уснуть не удаётся, хотя нужно бы. Ему рано вставать утром, чтобы заступать на свою смену в овощной лавке, а после отправляться на подработку в бар. Жизнь ведь вовсе не останавливается, хотя и довольно стремительно рушится, и Чонгук пока не представляет, что делать с нависшей над ним реальностью.       

      ⌘⌘⌘

             Тэхён хмурится всё сильнее, опираясь на деревянные перила вдоль длинной каменной лестницы парка, начиная чувствовать неладное.              — Гаён, — подзывает он менеджера. — Почему ты даже не удосужилась взять его номер телефона? На тебя это не похоже.              — Сама не пойму, как ошиблась, не подумав об этом, — отвечает бесцветно девушка, скользя пальцем по экрану мобильного. — Я исправлю это.              — Будь уж так добра, — цедит дизайнер, вглядываясь в мрачное небо над головой.              Сегодня погода кардинально отличается от вчерашнего зноя и нещадного солнца, что позволяет Тэхёну чувствовать себя лучше: есть, чем дышать и можно комфортно ощущать себя в пиджаке поверх черной рубашки. Нервным движением он поправляет волосы, с которыми игриво забавляется приятный прохладный ветер. Видимо, за столько лет жизни вне турецкой земли, он совершенно отвык от зноя и теперь воспринимает такой свежий день, как сегодня, высшим благословением.              — А я говорил, что нужно посмотреть остальных, — вставляет свои три лиры Чимин, подходя к другу с бумажным стаканчиком. — Могли хотя бы запасной вариант подыскать. А теперь что?              — Мне не нужны запасные варианты, — чеканит Тэхён, обращаясь лицом к другу. — Уясни это уже и не действуй на нервы.              — Наш непоколебимый Тэхён давно так не переживал, — усмехается Пак, глотая кофе. — Неужто влюбился?              — Чимин, — дизайнер разворачивается к нему полностью, смотря исподлобья так строго, как друг совсем не выносит. — Умолкни. Этот пацан нужен мне исключительно для работы.              — И похоже, твоя работа ему совершенно не сдалась, — всё же не удерживает свой острый язык Чимин, отворачиваясь.              Терпеть не может такого Тэхёна. Вздутого, словно нервная вена на шее, хмурого, грозящего вот-вот метнуть яркую молнию и сжечь ей всё в радиусе ста метров. Редкое явление, но каждый раз пугающее.              — Думаешь, придёт? — смягчает тон Чимин, не желая больше нарываться.              На что дизайнер неестественно криво усмехается и отрицательно качает головой.              — Не придёт. Уверен, что он выбросил листок с адресом прямо возле студии.              — Давай выловим в этом парке любого турка, — предлагает друг, озираясь и убирая в сторону яркие пряди, ползущие в глаза. — Глянь, сколько их тут, ну неужели никто не сможет сняться в твоих украшениях.              — Ты видел вчерашние кадры. Отбрось в сторону свой скептицизм и скажи мне, насколько они хороши.              — Не настолько, чтобы не найти его рукам замену, — лукавя, жмёт Чимин плечами, вглядываясь в волнующийся Босфор где-то вдали.              — Настолько, — отрезает Тэхён и отлепляется от перил. — Гаён, что там?              — Я в процессе, дайте время, — и она снова кому-то звонит, стоя в стороне.       

      ⌘⌘⌘

             Ещё один гнилой помидор летит в мусорку, радует то, что он на сегодня последний. Чонгук протяжно выдыхает накопившуюся усталость в спёртый воздух подсобки и запрокидывает голову. Онемевшая шея хрустит, а веки наливаются тяжестью от полумрака помещения, отбирая ощущение временных рамок. Юноша бросает взгляд на наручные часы и удивляется тому, как быстро пролетает здесь время. Он успел перебрать абсолютно все коробки с овощами, которые привезли сегодня, потратив на это весь рабочий день. Других задач на сегодня ему утром не ставили, а лавка закроется уже через полчаса.              Чонгук выныривает из склада, куда уже отнёс перебранные томаты и оглядывает лавку: пусто. Покупателей уже явно не будет, да и свою работу он выполнил.              — Умут, могу ли я уже уйти? Я закончил.              Мужчина тридцати пяти лет устало улыбается, считая сегодняшнюю выручку у кассы.              — Да, Чонгук. Плата за сегодня нужна? Или в конце недели как обычно?              — Давай в конце, пока не нужно.              — Как скажешь, — Умут, являющийся держателем овощного ларька и одновременно продавцом, убирает подсчитанные лиры в кассу. — Знаю, что завтра не твоя смена, но могу я попросить тебя выйти? Твой сменщик приболел, попросил день отлежаться.              — Никаких проблем, — согласно пожимает плечами Чонгук, просовывая руки в петли портфеля. — До завтра тогда.              Что ж, одна смена окончена, время приниматься за другую. Когда он подъезжает к нужному ресторану, на вечернем небе уже вовсю загораются пятна звёзд, а воздух становится свежее, приятнее. Чонгук жадно втягивает соль с Босфора, паркуя свой старый велосипед у специальной стойки около черного входа. В раздевалке он довольно шустро переодевается в форму и выходит в общий зал, чтобы подготовить сервировку столов к открытию заведения. Хосока ещё не видно, потому юноша тут же принимается за работу: бегает меж столиков и разносит недостающие приборы, салфетки, поправляет скатерти и проверяет на чистоту. Когда он заканчивает, друг уже показывается в зале.              — Я думал, что ты опоздаешь как и всегда, — улыбается ему Чонгук, отходя от последнего стола.              — Видишь, я могу удивлять, — подмигивает Хосок и проходит на сцену, чтобы проверить микрофон. — Да и сегодня меня бы казнили, опоздай я хоть на минуту. Ненавижу дни спецобслуживания, — фыркает он, морщась.              — О, я даже не знал, что сегодня мероприятие.              — Никто не знал ещё буквально час назад. Кто-то очень спонтанно решил снять наш ресторан на пару часов.              — Чего? Снимать заведение на два часа? Бредятина, обычно на всю ночь бронируют.              — Вот и я о том. Даже интересно посмотреть, кто такой глупый, чтобы отдать столько денег, — Хосок уже заканчивает с аппаратурой и отходит к музыкантам, чтобы обсудить сегодняшний репертуар.              Чонгук возвращается к своим обязанностям, потому как администратор подгоняет всех официантов и объясняет, как нужно себя вести с гостями. Информация не новая — стандартная для спецобслуживания, но она обязана повторяться.              Начинает играть ненавязчивая мелодия в привычных турецких мотивах, оповещающая о том, что работа начинается. Хосок разогревается, исполняя первую песню, не напрягаясь и не прикладывая усилий и эмоций — посетителей пока нет. Но вскоре довольно большая компания появляется в зале, и их приветствует администратор, надевая на лицо радушную широкую улыбку. Она помогает всем прибывшим гостям расположиться за большим столом ближе к углу зала и, пожелав приятного вечера, удаляется, тут же кивая молодой девушке-официантке.              Хосок, наконец, запевает одну из своих любимых песен, звуча громче и эмоциональнее, чем привлекает внимание гостей. Некоторые из них отвлекаются от выбора блюд, поднимают головы и улыбаются, глядя на того, чей голос заставляет их прислушиваться к чарующей мелодии. Музыкант оглядывает компанию, состоящую примерно из десяти человек, и замечает, что лишь один человек не изучает позиции в меню, а исследует обстановку зала, бродя по периметру цепким взглядом. Создается ощущение, что он кого-то даже ищет, но Хосок отгоняет эту мысль, потому как зал пуст и искать здесь попросту некого.              Но только не для Тэхёна, сидящего почти у края массивного деревянного стола.              Когда все, наконец, определяются с блюдами и делают заказ, плавная мелодия сменяется весёлой зажигательной песней, от звучания которой на лицах гостей возникают воодушевленные улыбки.              — Здесь очень красиво, — довольно неохотно признаёт Чимин, оглядываясь.              Тёмные тона стен, множество деревянных вставок и балок под самым потоком, колоритные народные ковры в красных и бордовых оттенках, бесчисленное количество свеч и фонариков. Все детали и декор подобраны со вкусом и явно опытным человеком, это совершенно ясно, и насмотренность Чимина хватает это сразу же.              — Ты ещё не видел террасы, — Тэхён переводит взгляд в сторону двери, ведущей на открытую площадку. — Оттуда невозможно прекрасный вид на Босфор и Собор Святой Софии.              — Когда ты был здесь последний раз?              — Восемнадцать лет назад, — сухо отвечает Тэхён, надеясь на то, что друг не полезет куда глубже.              — И это место совсем не изменилось? Здорово.              — Ну почему же, — он мысленно благодарен за то, что ненужных вопросов больше не следует. — Дизайн стал немного современнее. Но в целом — да, здесь всё так же. И поэтому я очень люблю этот ресторан. Эдакий островок стабильности, в котором всегда всё будет тем же, чем было много лет назад.              Единственное, что теперь может заставить его задержаться здесь дольше, чем на несколько дней — официант, прямо сейчас несущий поднос с блюдами к его столу. И Тэхён даже не пытается понять истинной направленности этой мысли, мелькнувшей в голове. Многозначительным взглядом он проходится по юноше, поглядывающему на блюда в попытке держать баланс и ощущает нечто острое в районе груди.              То, что жжётся, но вместе с тем и успокаивает сразу же, даря благодать, приправленную щепоткой волнения.              Чонгук настолько сосредоточен на том, чтобы верно расставить заказанные блюда, что даже поначалу не замечает того, кто сидит справа от него у самого края стола. Когда очередь доходит до простой чашки турецкого кофе, он ставит её перед Тэхёном и поднимает на него глаза, чтобы убедиться, что напиток предназначен этому гостю.              — Благодарю, — кивает дизайнер и внутренне ликует, видя на чужом лице искреннее удивление, к которому тут же примешивается что-то ещё.              Походит на стыд, но Тэхёну почему-то кажется, что Чонгуку совершенно не стыдно за то, что он сегодня не явился на съёмку.              — Приятного аппетита, — сипло отзывается официант, сжимая сильнее пустой поднос теми самыми пальцами, о которых Тэхён всю ночь без устали думал.              — Постой, — обманчиво мягко просит он, глядя Чонгуку прямо в глаза, отчего у того колени внезапно и довольно неприятно превращаются в кашу.              Тэхён делает глоток, снова сдерживает в себе дикое желание гримасой выразить всё своё отвращение к горечи терпкого напитка, а после показательно равнодушно произносит:              — Невкусно. Принеси новый.              — Конечно, господин, — Чонгук всё сразу же понимает и выдает своё раздражение заигравшими желваками.              Он забирает чашку с блюдцем и на непослушных ногах уносится к бармену, а после на кухню.              — Мелек, — тут же мягко перехватывает за локоть проходящую мимо девушку. — Можешь вынести кофе гостю, пожалуйста?              — Конечно, какому?              Чонгук наспех объясняет и пока официантка выносит новую порцию кофе, спешит в раздевалку, чтобы переодеться и поскорее убраться отсюда. Как он нашёл его? Это не может быть случайностью, точно нет. После того, как он сегодня не явился на съёмку, хотя обещал, логично, что этот мужчина будет зол. Но то, что он выяснил, где Чонгук подрабатывает и приехал сюда, этого юноша явно не предвидел.              И нет, он не трус. Не поэтому сбегает.              А потому что лишний раз общаться с этим заносчивым человеком он явно не горит желанием. У него совершенно не то настроение после вчерашнего разговора с отцом, и подкидывать дров в костёр его сердца претензиями какого-то там дизайнера — стопроцентно плохая идея.              Стоит ему открыть свой шкафчик, как в крошечную раздевалку влетает администратор.              — Это ещё что за новости? Куда ты собрался?              — Мне срочно нужно уйти, Дефне, прошу, позволь, — Чонгук на ходу пытается придумать отмазку, но девушка не даёт ему на это времени и он не успевает солгать.              — Ещё чего. У нас важные гости, нет. Они всего на пару часов, твоё дело подождёт. Тем более, господин Ким возмущен тем, что кофе ему принесла Мелек. Вернись в зал и подай всё как полагается.              — Дефне, я…              — Не зли меня, Чонгук, — вспыхивает администратор. — Бегом в зал. Иначе я лишу тебя недельной зарплаты.              Если бы не деньги, он бы мог наплевать на сегодняшнюю смену, но он не может позволить себе такого. Каждая лира важна, особенно теперь, когда он загнан в угол, поэтому, тяжело вздохнув, он выходит из раздевалки вслед за Дефне и идёт за барную стойку, чтобы забрать новый кофе.              — Прости, я не поняла, почему он отказался его принять, — виновато произносит Мелек, опуская глаза.              — Это не твоя вина, всё в порядке, — Чонгук дарит девушке утешающую улыбку и направляется к гостям.              — Ваш кофе, господин, — и снова он ставит блюдце перед Тэхёном, стараясь не смотреть на него.              — Так-то лучше, — ухмыляется дизайнер, снова видя юношу. — Но это снова плохо, попробуй ещё раз.              Сцепив зубы, Чонгук забирает чашку и возвращается к стойке. Пока он ждёт напиток, не отводит глаз от Тэхёна, смотрящего в ответ так надменно, что внутри горячо вскипает кровь.              — Готово, — произносит бармен, и Чонгук делает третью попытку.              — Прошу, — он больше не хочет обращаться к нему вежливым «господин» и просто ставит кофе на стол с характерным звяканьем, выдающим его плохо замаскированный гнев.              — Ммм, — Тэхён делает глоток, доводя чувствительные рецепторы до раздражения, но вида не подаёт. — Ужасно.              — Прошу прощения, но другого кофе у нас нет, — бесцветно отвечает Чонгук, глядя с вызовом.              Сидящие слева от дизайнера коллеги даже внимания не обращают на происходящее, занятые едой и беседой, но как только Тэхён приподнимается и делает шаг навстречу официанту, Чимин с удивлением в глазах обращается к этим двоим.              — Так сбегай и купи новый, — так же сухо проговаривает Тэхён, забавляясь.              — У нас такого не предусмотрено. Пейте, что есть.              Это непозволительно. Так общаться с гостями ни в коем случае нельзя, и Чонгук это прекрасно знает, но эмоции берут верх, позволяя дерзости неосмотрительно слететь с губ.              — Это отвратительно, как и…              Но ляпнуть задевающую концовку фразы дизайнеру не удается — юноша берет в руки чашку, протягивает и «случайно» переворачивает прямо на светлую рубашку. Темное пятно тут же расползается по дорогой ткани, но на лице Тэхёна появляется лишь ухмылка.              — Чонгук! — тут же за его спиной возникает Дефне, наблюдающая до этого за напряженной сценой около барной стойки. — Немедленно извинись перед господином.              — Не подумаю. Это вышло случайно, рука дрогнула, — отзывается официант, не отводя от Тэхёна мерцающих агрессией глаз.              — Ты что себе позволяешь? Вон из зала, — шипит на него змеёй администратор.              — Ну что вы, не стоит так, — усмехается мужчина, опуская взгляд на пятно. — Если позволите, я сам остужу вашего официанта. Мы можем воспользоваться террасой, чтобы уладить это недоразумение?              — Д-да, конечно, — недоумевая, мямлит девушка, отходя в сторону и позволяя пройти. — Я могу подготовить вам новую рубашку, господин Ким.              — Это лишнее, благодарю.              Не оборачиваясь, он идёт в сторону двери, ведущую на открытую зону, а Дефне свирепым взглядом указывает Чонгуку идти за ним. Закатывая глаза едва ли не на сто восемьдесят градусов, он шагает следом за мужчиной, проклиная этот вечер.              — Почему ты не пришёл сегодня?              Тэхён опирается спиной на деревянные массивные перила и смотрит без тени улыбки. В темноте ночи и едва достающих до площадки огнях, его лицо кажется довольно загадочным, но Чонгук старается не вглядываться в него долго, чтобы не спрашивать себя потом о том, почему он в принципе любовался этими чертами лица.              — Как вы нашли меня? — вопросом на вопрос, лишь бы не давать прямых ответов.              — Это было несложно. Не увиливай от ответа. Почему не пришёл?              — Я думал, вы будете отчитывать меня за испорченную рубашку, — хмыкает Чонгук, сложив на груди руки в обороне.              Ему явно нужно защищаться от этого человека.              — Мне до этого дела нет. Напротив, меня даже веселит твоя выходка, — Тэхён склоняет голову набок, нагло разглядывая юношу с головы до ног. — Характер — не пахлава, так?              Удивительно, как гармонично сейчас это звучит из его уст. Чужак на турецкой земле, а так умело пользуется сравнениями в характере Стамбула. Чонгук давит в себе усмешку, дуя губы трубочкой и даже не подбирая на это ответа, только небрежный вопрос:              — Какое вам вообще дело до моего характера?              Если бы Чонгук был диким зверем, он бы с радостью выпустил когти и полоснул ими по чужому лицу, но в его силах лишь огрызаться, смотря исподлобья.              — Нет, явно не пахлава, — игнорирует вопрос Тэхён, едва улыбаясь. — Ты напоминаешь мне шафран.              Юноша цокает, злясь ещё сильнее. Какой, к черту, шафран? Что этот мужчина вообще несёт?              — Даже не хочу знать, почему, — фыркает он, не двигаясь.              — Когда-нибудь я объясню. Я всё ещё жду ответ на свой вопрос. Почему ты не пришёл на съёмку?              — Не захотел.              По террасе внезапно разносится бархатный смех Тэхёна, что вспенивает кровь юноши ещё сильнее, обращая её в жгучее, подстрекающее пламя.              — Банально, но почему-то очень смешно, — не может перестать улыбаться Тэхён. — Я предполагал такой ответ. Попробуем по-другому: почему ты не захотел?              — Раз вы такой проницательный, то должны были догадаться, что большего я вам не скажу. Не захотел — не явился. Ещё вопросы будут? Если нет, я вернусь к работе.              Он разворачивается, облегчённо выдыхая от того, что теперь в его нутро не проникают одним лишь тягучим взглядом, но Тэхён не намерен так просто отпускать юношу. В два больших шага он оказывается рядом и сталью режет воздух:              — Стоять.              И Чонгук замирает. Властность, что сквозит в чужом голосе, на мгновение лишает способности шевельнуться, но он тут же берёт себя в руки и оборачивается.              — Ты дал мне своё согласие. Будь верен своему слову, — серьёзно произносит Тэхён, глядя на юношу сверху вниз.              Они неподобающе близко, и мужчина довольно остро ощущает запах каких-то пряностей, исходящий от Чонгука. Голову приятно кружит. И ещё приятнее становится от того, что он видит в чужих глазах — сопротивление. Тэхён прекрасно знает, куда у турка можно надавить, чтобы получить желаемое, ведь этот народ всегда опирается на сказанное — турки чересчур много значения придают словам.              — Ты должен мне съёмку, Чонгук, — продолжает напирать мужчина. — И я тебе доверился. Нехорошо вот так запросто подрывать чьё-то доверие, — он позволяет себе больше и наклоняется ближе всего на несколько сантиметров. — Тем более моё.              — Ваше какое-то особенное что ли? Вот по какой причине я не захотел приходить, — Чонгук не собирается подбирать слова и увиливать. — Из-за вашей самоуверенности. Вы чересчур надменны.              — Это помогает мне в работе, — жмет плечами Тэхён. — И я буду сейчас до ужаса наглым.              — Попробуйте.              — Из-за твоей выходки ты не одну съёмку мне задолжал. Теперь тебе придется подписать со мной договор и поработать куда дольше одного дня.              — Что? — опешив, Чонгук округляет глаза настолько, что они теперь походят на турецкие расписные блюдца, в которые с нескрываемым удовольствием ныряет Тэхён.              — Ты слышал. Чтобы ты больше не сбежал, я вынужден заключить с тобой договор, где ты поставишь свою подпись.              — Нет! Вы… — Чонгук от гнева не может подобрать слов и жалеет о том, что под рукой нет ещё одной чашки кофе — так великое желание плеснуть его прямо в лицо.              — Знаю, знаю, — ухмыляется мужчина, едва не смеясь. — Отвратительный. Самоуверенный, как ты и сказал, но и у тебя характер — не сахар, знаешь ли. С тобой быть мягким не получается. С тобой только так работает, это я уже понял.              — С чего вы взяли, что я вообще соглашусь? С вашей манерой подачи это невозможно!              — Ты бегаешь по разным подработкам явно не от сладкой жизни, — Тэхён умело возвращает свою серьёзность и снова продавливает нужные точки. — Тебе нужны деньги, и я могу тебе их дать. А точнее, ты можешь заработать своим трудом, если формулировка для тебя важна.              Чонгук молчит. Хаотичные мысли и сомнения крутятся в голове, не давая принять какую-то определённую сторону. Он очень хочет отказать, потому что неприязнь к этому мужчине впивается в его естество всё прочнее и как работать, ощущая её постоянно, он не очень понимает. Но он также осознаёт, что сейчас эта внезапная работа, за которую ему заплатят чересчур хорошо — единственный шанс заполучить свободу и остаться неженатым против воли.              — Если у тебя есть веские причины для отказа, мы можем обсудить их и прописать в договоре. Всё, что ты захочешь — внесём туда, обещаю, — смягчается Тэхён, желая этим вечером одного — согласия юноши, чьи руки ему так необходимы.              — Хорошо, я подумаю над условиями, а завтра озвучу их вам.              — Ну уж нет, — дизайнер облизывает пересохшие губы и улыбается. — Видели мы, как ты можешь нарушать обещания. Поэтому мы заключим договор сегодня же, мой юрист уже подготовил его. Ты прочтешь, сразу подправим и подпишем. Так что давай, переодевайся и поедем.              — «Не командовать мной», — шипит юноша, разворачиваясь к двери.              — Что, прости?              — Первый пункт от меня, который вам нужно будет добавить, — поясняет Чонгук и выходит, не дожидаясь Тэхёна.              Тот лишь самодовольно улыбается, опуская голову. Его интерес к этому юноше определённо усиливается, но он даже не собирается этому сопротивляться.              Впервые за долгое время ему до жути нравятся собственные ощущения. И удивительно, что именно здесь — на турецкой земле.              

      Стамбул для Чонгука пахнет горечью кофе, свежестью моря и чем-то откровенно вынуждающим — как попытка спастись от тисков путём попадания в другие, кажущиеся менее опасными и поэтому даже сносными.