Назланмак

      Стамбул для Тэхёна пахнет широтой Чамлыджа, внезапно нахлынувшим вдохновением и жжением от предсказуемой пощечины — словно глупое, необузданное желание мотылька приблизиться к свету, зная наперед, что тебя им испепелит в пыльную крошку.

                    Сегодня снова жарко, даже удивительно для середины сентября — приложение погоды сообщает о том, что на улице почти тридцать. Обычно от двадцати двух до двадцати пяти, но сегодня стамбульский зной решает включиться на полную и перед наступающими холодами ещё понежить турков своей щекочущей духотой.              Чонгук долго не раздумывает, во что ему одеться, потому что в любом случае на съёмке его переоденут. Не совсем ясно, для чего, ведь по факту в кадре только его кисти да пальцы, но если так нужно — пожалуйста. Ему нет смысла вникать в детали, проникаться всем происходящим, самое значимое — поскорее отработать эти долгие три дня, забрать заработанное и отдать всё родителям, тем самым выкупив свободу и право на самого себя.              Он натягивает тёмно-серые свободные джинсы, простую белую футболку по фигуре без принтов и на волнистые пряди усаживает чёрную кепку.       

      «Полагаю, ты будешь очень против того, чтобы я прислал машину, поэтому вместо неё высылаю адрес. Будь на месте через час».

             И следом доходит сообщение с локацией, которую Чонгук тут же узнаёт и уже в голове прокладывает путь до нужного места. Он суёт ноги в белые кеды, купленные на прошлой неделе и даже радуется тому, что приобрел их — частично не будет выглядеть совсем уж просто. Для него вещи не так ценны, но обувь он предпочитает хорошего качества, потому как целые дни проводит на ногах и важно, чтобы в конце дня на них не образовывались потёртости, мозоли и неприятный запах, какой может быть от дешёвых материалов.              Только он выходит за порог, как солнце тут же бьёт в глаза, хотя время ещё даже не обеденное. Чонгук надевает на глаза солнцезащитные очки и выкатывает со двора велосипед.              Когда он добирается до холма Чамлыджа, пишет сообщение Тэхёну, чтобы уточнить, в какой части парка они находятся, и после ответа слезает с велосипеда, катит его рядом, направляясь к центру парка. Издали завидев всю группу людей, готовых трудиться сегодня над фотосессией, Чонгук мгновенно весь сжимается в хлипкий узел неуверенности, который почти сразу же рвётся. Пути назад уже точно нет, поэтому чего волноваться? Пробная съёмка тоже была, и, как выяснилось, Чонгук умеет не только кофе разносить, но и вполне неплохо держится перед камерой. Будь он так плох, Тэхён бы не разыскивал его и не предлагал сотрудничество ещё раз.              Продолжительно выдыхая, чтобы успокоить нервно дрожащее нутро, юноша уже приближается к группе, и первой его приветствует Гаён, улыбаясь широко и открыто, что даже на неё не похоже. Убеждая себя в том, что причин для ненужных переживаний нет, Чонгук здоровается со всей командой, состоящей из фотографа, которого он уже знает, Чимина, двух помощниц по костюмам, концепт-менеджера всех фотосессий и одного молодого мальчишки, который выглядит даже младше Чонгука. Он носит необходимый реквизит, ездит по срочным вопросам и помогает в мелких поручениях Гаён. Она знакомит юношу со всеми по очереди, но ему пока трудно запомнить имена, поэтому он лишь любезно кивает каждому, не понимая, к чему такая официальность.              — С господином Кимом тоже не забудь поздороваться, — понижая голос, обращается к нему менеджер, придерживая за локоть. — Чимин, — поворачивается она к стилисту, — через несколько минут бери Чонгука и готовь.              Чонгук бросает взгляд в сторону, где Тэхён, одетый сегодня в молочный костюм из твида, разговаривает с кем-то по телефону, стоя к нему спиной. Неволей юноша задерживается взглядом дольше, чем положено, созерцая такой бьющий в глаза контраст: светлая, приятная глазу, ткань костюма, чёрные, как вороново крыло, волосы идеально уложены назад и лишь пара прядей спадают на лоб. И ко всему этому добавляется густая теплота дня, сочные краски парка Чамлыджа, в котором смешалась и глубокая зелень деревьев, и свежесть виднеющегося Босфора вдали, и мелькающие тут и там вспышки ярких цветов, запах которых окутывает всю территорию парка и оседает в легких приятной сладостью.              Но единственное, что выделяется в этой атмосферной картине — чернейшие радужки суженных в усмешке глаз, что уже проникают внутрь Чонгука. Тэхён не прерывая разговора в открытую любуется юношей, по которому за прошедшую ночь успел затосковать, и теперь, видя его привычное выражение лица, хранящее отголоски раздражения, на сердце разливается непередаваемое удовольствие.              Сердце, такое глупое и будто бы юное совсем, заводится в груди крученой монетой, но у мужчины нет сил отвести взгляд и лишить себя этого медового зрелища, которое уже неторопливо направляется к нему.       

Esin İris — Kötü Kötü Şeyler

      Чонгук замирает перед дизайнером в нескольких шагах, всё ещё сжимая ручку портфеля на плече и смирно ждёт, пока тот закончит беседу. Ощущает себя неимоверно глупо и неловко: стоять вот так истуканом и ждать, чтобы просто сказать «Доброе утро» ужасно странно, он мог бы дождаться там, среди команды и потом бросить между делом, но нет, Гаён бы не стала просить сделать это сейчас просто так. С этим мужчиной ничего просто так быть не может, это Чонгук уяснил вчера вечером и теперь держит ухо востро, чтобы не попасться на ещё какой-нибудь крючок, который свяжет его обязательствами.              — Давай ты расскажешь мне об этом вечером, Бану, — просит собеседника на том конце провода Тэхён.              И к своему дикому изумлению, Чонгук ощущает, что внутри вспыхивает напряжение. Будто за нить дернули, а она узлом к сердцу привязана и теперь неприятно тянет, задевая нервные окончания. Всего лишь женское имя из чужих уст, а он какого-то хрена терпит зуд в области солнечного сплетения, с отторжением осознавая, что это — призрачная ревность.              Нет, быть того не может. Он что, подросток, чтобы вот так реагировать на какое-то обычное имя, да и с чего бы? Он точно определён со своим отношением к этому человеку, и его неприязнь к нему никак не вяжется с тем, что он сейчас чувствует. А он чувствует, и оттого на себя дико злится, сжимает сильнее портфель и хочет сбежать, но его останавливает пугающий штраф, указанный в уже подписанном договоре.              Он так и остаётся стоять, приросший к ровно-подстриженной траве и раздувающий немного ноздри от одолевших эмоций и непонимания самого себя.              — Да, у меня сейчас съёмка, не хочу пропустить процесс. И я целую тебя, позвоню вечером.              Тэхён убирает телефон во внутренний карман пиджака и обращается взглядом к юноше, от одного вида которого даже пение птиц вокруг звучит мелодичнее, а воздух наполняется чем-то едва уловимо терпким.              — Доброе утро, господин Ким, — Чонгук смотрит сквозь дизайнера на мост мучеников.              — Теперь точно доброе, — ему так радостно видеть и слышать Чонгука, что он даже не пытается этого скрыть. — Дай угадаю, Гаён натолкнула подойти?              — Как вы узнали?              — Слишком хорошо знаю её, да и зная тебя всего несколько дней, могу предположить, что по своей инициативе ты бы первым не подошёл, — в голосе ни намека на упрёк, а всего лишь усмешка, что звучит по-доброму.              — Удивлю вас, но я бы и так подошел.              — Тоже соскучился? — хитрая и многозначительная улыбка расползается на лице Тэхёна, пока он выжидает предсказуемую вспышку раздражения.              — Нет!              Что значит «тоже?»       Чонгук, конечно же, этот вопрос задаёт мысленно и в пустоту.              — Просто хотел поблагодарить вас.              — Да ну? И за что же это мне такое счастье?              — Спасибо, что вы… — этого заносчивого мужчину даже благодарить не хочется, потому что он воспринимает всё, как забаву. — Вы подумали обо мне.              Тэхён на мгновение перестает быть занозой и склоняет голову набок, изучая неловкость на смуглом лице. Сейчас юноша кажется таким уязвимым, что желание прижать его к себе загорается так внезапно и жжётся под кожей синим пламенем, отчего Тэхёну приходится приложить адские усилия, дабы не поддаться своему порыву.              Чонгук этой благодарностью неосознанно часть себя приоткрывает, даже не догадываясь о том, сколько это сейчас значит для человека напротив.              Может ли быть такое, что кто-то увлекается тобой буквально за три дня? Да так, что ловит каждое твое слово, анализирует каждую свободную минуту, желая изучить тебя целиком и полностью?              Если бы Чонгук прямо сейчас взглянул на дизайнера, увидел то, какими очарованными глазами на него смотрят, то обязательно бы задался этими вопросами. А пока он лишь прячет взгляд и чувствует себя обнажённым, благодаря за то, чего у него всю жизнь не было и нет — заботу.              — Что ты имеешь в виду? — с волнением в голосе интересуется Тэхён, не отводя взгляда.              — Вы подумали о том, что не стоит присылать за мной машину, я это оценил, — быстро проговаривает Чонгук, уже жалея, что вообще начал эту тему, и надеется, что вот-вот их окликнет Гаён, чтобы начать фотосессию.              — А я не собирался за тобой никого присылать, — наигранно равнодушно бросает дизайнер и наконец получает ответный взгляд в свою сторону, тут же ныряя в янтарные пески.              Чонгук вспыхивает стыдливым румянцем: он, что, не так что-то понял? К чему тогда была та приписка про автомобиль в сообщении? Нелепо. Ему, конечно, плевать на то, что о нём может подумать Тэхён, но выглядеть наивным простаком, нафантазировавшим себе чересчур много ни в чьих глазах не хочется.              — Я очень хотел заехать за тобой сам, — добавляет Тэхён уже мягче и тише, немного наклоняясь к юноше, чтобы это заалевшее лицо увидеть ближе.              И то, как Чонгук рвано увлажняет губы языком, говорит ему очень многое. Никакого ответа, кроме ядовитого, он не ожидает, да ему и слышать даже ничего не нужно — всё, что нужно, он уже заметил. Только вот юноше на самом деле нечего ответить на такую откровенность, которая накладывается на ещё не иссякнувшее чувство неловкой благодарности, потому он с минуту молчит, а после тут же молится на богиню Гаён, которая так вовремя приближается к ним и просит Чонгука пройти к Чимину.              — Господин Ким, вы чересчур очевидны, — сухо бросает она начальнику, когда юноша быстрыми шагами удаляется к стилисту.              — Ты ведь знаешь, что меня это мало волнует, — складывает Тэхён руки на груди и смотря Чонгуку вслед. — И вообще, не считаешь, что это не твоё дело, Гаён?              — Всё, что касается вас — моё дело, не включайте строгость, — отмахивается она рукой, как от мухи, морща нос. — Просто для вашего же блага хочу напомнить вам, что мы в Турции, а вы очень хорошо знаете её законы и правила. Держите себя в руках.              — Какого чёрта я тебе позволяю командовать собой? — смеётся дизайнер, но всё же задумывается над её словами.              — Боже упаси. Это лишь совет. Мы скоро вернёмся в Корею, а он останется здесь, не хочется создавать ему проблем.              — Ладно, много болтаешь, — сжимает пальцами переносицу Тэхён, мысленно соглашаясь с менеджером. — Почему именно сегодня такая жара? Рань, а находиться на улице уже невозможно.              — А мы ещё даже не начали, — фыркает Гаён, пока они неторопливо спускаются к остальным по газону.              — Проследи за тем, чтобы всегда была холодная вода, почаще предлагай Чонгуку, он сам не попросит.              — Как скажете, господин Ким.       

      ⌘⌘⌘

      В полдень, спустя три часа с момента начала съёмки, Гаён сообщает о перерыве на обед и отдых. Они могли бы отправиться в какой-нибудь ресторан с живописным видом, прямо здесь, в Чамлыджа, но Тэхён заранее подумал о том, что это будет не очень удобно: кого-то оставлять с вещами, декором и аппаратурой будет неправильно, а складывать и брать всё это с собой — неоправданная трата времени. Поэтому он заранее позаботился о полноценных обедах, которые Гаён заказала в одном небольшом ресторане по рекомендации начальника.              Вся группа располагается в тени нескольких деревьев, которой хватает для того, чтобы всем свободно разместиться и не ощущать на себе жара нещадного солнца.              Чонгук чувствует себя чужим среди людей, которые уже давно работают друг с другом бок о бок и которым есть, о чём поболтать за обедом. Ему до жути неловко сидеть со всеми и разворачивать контейнеры, которые ему любезно передала Гаён несколько минут назад, но голод одолевает настолько, что он надеется не смутить никого звуком своего урчащего желудка. Он сидит между Бон-Хва и помощником менеджера, чувствуя себя меж ними вполне комфортно, но всё же довольно неудобно от того, что Тэхён будто специально усаживается на покрывале напротив, замыкая полукруг.              Вообще, очень интересно на него взглянуть: деловой мужчина, статный и серьёзный, одетый в неприлично дорогой костюм и выглядящий так, будто модель здесь — он сам, а сидит на коленях под деревом где-то в парке, держа в руке обычный картонный контейнер с кёфте и бёреками.              — Чёрт, я забыла купить симиты, но подумала, что и без них много теста будет, — вздыхает Гаён, накалывая котлетку.              — А что такое симит? — интересуется Чимин, откусывая бёрек и смакуя его вкус.              — Это такой бублик из теста с кунжутом, — внезапно подаёт голос Чонгук, будто намеревается защищать свою любимую выпечку.              — Точно, — улыбается менеджер. — Любишь их?              — Обожаю. Готов есть только их целыми днями, — он дарит Гаён ответную широкую улыбку, а после снова тычет вилкой в кёфте.              Пожалуй, она — единственный здесь человек, с которым ему вполне легко общаться, хоть на первый взгляд она и кажется строгой и холодной. Но она невольно проникается этим юношей, поэтому позволяет себе улыбаться и быть мягче, нежели с остальными, а он это вполне хорошо считывает и отвечает взаимностью.              — По тебе не скажешь. Ела бы я их на завтрак, обед и ужин, я бы уже сама стала гигантским бубликом, — широко разводит в стороны руки Гаён.              — Я же не сказал, что постоянно их ем. Времени зачастую не хватает на еду. Но будь моя воля — заимел бы себе красную тележку и катал бы её по всему Стамбулу, чтобы угостить всех этой вкуснотищей.              — Это всего лишь булка, — фыркает Чимин, откладывая быстро опустевший контейнер в сторону. — А отзываешься так, будто про шоколадный пудинг Фаберже речь идёт.              Никто не удивляется хмурому Чимину, который редко думает, прежде чем что-то ляпнуть, и видя сдержанного среди посторонних людей Чонгука, никто не ждёт того, что он ответит.              — А что плохого в том, чтобы радоваться простому? — но он таки отвечает, глядя на стилиста в упор. — Куда лучше, по-вашему, жить, обложившись дорогущими вещами и поедая тот самый пудинг, на который вы будете работать фиг знает сколько?              — Да я на этот десерт могу заработать за неделю, — парирует Чимин, округляя глаза от дерзости в свою сторону, пока остальные молча жуют свой обед. — Чего не можешь ты, потому и ешь какие-то бублики за двадцать лир.              — Чимин, — давит голосом Гаён, смотря на него с прищуром. Она-то привыкшая к ядовитому языку стилиста, но грубить этому юноше она не может позволить. Только она раскрывает рот, чтобы утихомирить Чимина, как Чонгук не оставляет реплику без ответа:              — Тут вопрос не в каком-то переоцененном пудинге с пафосным названием. А в том, счастлив ли ты, пока набираешь его золотой ложкой, которая в любом случае не твоя, — он замечает, как искажается лицо стилиста и добавляет: — и очень жаль, что вы мыслите так узко.              — Да кто ты такой, чтобы…              — Хватит! — грубо обрывает едва вспененный поток буйства друга Тэхён, посылая ему гневный взгляд. — Чимин, тебе лучше умолкнуть. Если ты доел, будь добр, сходи к машине и принеси мой блокнот.              — Чего? — он вот-вот задохнется от недовольства. — У нас для таких целей есть Кван.              — Ты. Я прошу сейчас тебя, — дизайнер рваным движением бросает Чимину ключи, тяжёлой интонацией давая понять, что разговор окончен.              Чонгук даже не заводится от этой внезапной перепалки, которую воспринимает лишь здоровым спором с человеком, не желающим видеть дальше своего носа и по неясной причине относится ко всему предвзято и со встроенным предубеждением. Или же только к нему одному, но ему всё равно. Ему нужно лишь перетерпеть эту малиновую палку в колёсах, пока всё не закончится. Одной больше, одной меньше — у Чонгука терпения достаточно, он сможет не обращать внимания.              — И что это за пудинг такой? — невзначай интересуется он у Бон-Хва, сидящего рядом с забавной улыбкой.              — Я обязательно угощу тебя им, — слышится уже смягчённый голос Тэхёна, подсевшего ближе. — Если, конечно, вы дадите добро, молодой господин.              Юноша прикрывает глаза, как делает всегда, когда его что-то внезапно начинает заводить. Есть больше не хочется, и он откладывает почти нетронутую еду в сторону, вытирает салфеткой губы. Это «молодой господин» скоро доведёт его до ручки.              — Не дам. Не хочу я это пробовать, не дай боже, стану таким, как ваш стилист.              Тэхён глухо смеётся, пока внутри растекается уже становящаяся привычной волна нежности, которая бьётся о его сердце при каждом слове этого юноши.              — Я этого не допущу. Одного Чимина в моей жизни достаточно. Ты ничего не поел практически, — замечает он. — Доешь, силы тебе понадобятся, работать ещё долго.              — Вы прямо сейчас нарушаете пункт нашего договора, господин Ким, — отмечает в ответ Чонгук, поворачивая к мужчине голову и заглядывая прямо в глаза, о чем тут же жалеет.              Там так тягуче.       На него смотрят чересчур нежно.       Это смущает и очень сильно.              Он сразу уводит глаза в другую сторону под характерный смешок и лукавую улыбку.              Странно только то, что подобное выражение лица от кого-то другого Чонгук бы воспринимал как нечто сальное, скользкое и дюже липкое, такое, от чего тут же захотелось бы отмыться жёсткой мочалкой. Но сейчас такого желания не возникает — становится неловко, только и всего. И пусть он не видит лица Тэхёна в эту минуту, он буквально кожей и вспыхнувшими щеками ощущает пристальный взгляд горячей тонкой вуалью, лёгшей на его золотистую кожу.              Гаён громко хлопает в ладоши и быстро тараторит о том, что пора сворачиваться и возвращаться к работе.              Когда Чимин вновь появляется на площадке, Чонгук довольно равнодушно следует за ним к стулу, где его руки снова должны привести в порядок. Как и на пробной съёмке их не утяжеляют кремами, не мажут ничем липким, оставляя кожу почти что естественной, залюбленной трудом и лёгкой рябью солнечных лучей, а потому рядом со стилистом Чонгук проводит довольно мало времени и глубоко в душе радуется этому.              Несмотря на зной и солнце, что бьёт напрямую, не пробиваясь через ветви деревьев из-за их нахождения на открытой местности, Чонгука облачают в тонкую шифоновую блузу чёрного цвета поверх его футболки. Легкость ткани не добавляет тяжести и плотности, которую будут жарить лучи, но цвет так или иначе притягивает к себе больше тепла, отчего даже в шифоне становится душно. Но Чонгук терпелив, он смиренно ждёт, пока на его запястье поверх рукава надевают довольно привлекательное украшение: оно напоминает очень широкий тканевый браслет, перекрывающий добрую половину его предплечья. Почти всю площадь занимает большой треугольник, сотканный из белых нитей с просветами, а на остальной части чёрной плотной материи беснуются алые бусины, обшитые теми же белыми нитками. Они выглядят, как небольшие цветы, напоминающие астры с сердцевинами подобно ягодам. Чонгук на какое-то время задерживает взгляд на украшении, разглядывая каждую деталь, каждый стежок и шов, отмечая то, как всё выполнено ровно, точно и с невероятной отдачей. Этот браслет хочется изучать дольше, проникаться его историей, жадно впитывая глазами каждый миллиметр, что обжит обожанием к творению.              — Нравится?              Зачем он снова интересуется этим? Чонгук не сразу слышит вопрос, продолжая созерцать изделие, из-под которого по тыльной стороне ладони вьются широкие, немного присобранные воланы длинного шифонового рукава.              — Вижу, что да, — призрачная улыбка трогает губы Тэхёна. — Не представляешь, как меня воодушевляет твоя реакция.              — Это действительно невероятно красиво. Глупо отрицать. Уверен, что любой на моём месте любовался бы так же.              — Не любой. Много кто из моей команды видел эти браслеты не раз, но такими глазами на моё изделие смотришь только ты, Чонгук.              Дыхание невольно сбивается. Само по себе, Чонгук не в силах контролировать это, оттого и злится на самого себя в очередной раз — ему не нравится не иметь власти над собственными реакциями на слова Тэхёна. Раздражение отрезвляет его, и тут же подоспевает Гаён, которая уже становится для юноши палочкой-выручалочкой, спасающей от более длительного нахождения рядом с дизайнером.              — Ох, на тебе это смотрится в тысячу крат изящнее, — выдыхает она, оглядывая Чонгука. — Готов? Идём.              И снова начинается череда вспышек и указаний от фотографа, направляющего и деликатно подсказывающего, как двигаться. Чонгук вздымает руки вверх, а Бон-Хва снимает их снизу, захватывая в кадр голубое марево неба с ползущими по нему полупрозрачными облаками. Чонгук раскидывает руки в стороны, а Бон-Хва снимает их, прижимаясь к юноше почти вплотную, создавая эффект того, как если бы юноша сам фотографировал своё запястье на фоне Босфора. Чонгук берет в руки традиционный турецкий кувшин с длинным горлышком и ручкой, а Бон-Хва снимает эту композицию на фоне мощёной тропинки с аутентичными деревянными перилами, уходящими далеко вниз.              И так бесконечно, меняя одежду, украшения — сегодня это исключительно браслеты, которые варьируются от широких до дюже тонких, почти неприметных глазу, но при этом имеющих вкрапления разных драгоценных камней всевозможных цветов. Чонгук любуется каждым — каждое радует глаз и откладывается в памяти, хотя он усиленно и заставляет себя не запоминать ничего, чтобы потом, когда всё кончится, не ворошить себе этим голову.              Всё это время Тэхён находится в стороне, не мешая процессу и не смущая юношу своим присутствием — его красноречивых реакций достаточно, чтобы понять, что его будет швырять от смущения до жгучего раздражения каждые пару минут, если дизайнер будет в поле его зрения. Поэтому он тактично устраивается под небольшим деревом и утыкается в свой блокнот, который ему послушно принёс Чимин.              Он только-только закончил свою новую коллекцию и никак не ожидал того, что вдохновение на что-то новое овладеет им так быстро. И виной тому — Чонгук. Тэхён слишком сильно увлекается простым, но в то же время столь неоднозначным юношей, что уже больше часа делает наброски карандашом, пачкая страницу за страницей, попеременно что-то черкая и поправляя удачные эскизы. Работа поглощает его с головой, и он не успевает заметить, как солнце постепенно начинает уходить за горизонт, окуная Стамбул в подступающую прохладу вечера. Его отвлекает Гаён, сообщая о том, что на сегодня они заканчивают. Она тактично молчит, зная, что если сейчас бросит что-то насчёт новых набросков, то обязательно схлопочет — Тэхён до жути не любит, когда на этом этапе его трогают и даже словесно касаются новых изделий, пока лишь обрисованных на бумаге.              — Вызвать Чонгуку такси, господин Ким?              Он поднимается с земли, отряхивает полы пиджака и прячет блокнот во внутренний карман.              — Не нужно, я сам отвезу его.              На это менеджер лишь хмыкает, сомневаясь в том, что ему позволят это сделать, но идёт следом за начальником, чувствуя дикую усталость и желание поскорее вернуться в отель.              — Чонгук, как тебе сегодняшний день? — интересуется у него Бон-Хва, пока они все вместе идут к выходу из парка. — Для тебя ведь это ново, не трудно?              — Нет, что вы, — улыбается он мужчине, катя свой велосипед рядом. — Я подрабатываю в самых разных местах, и работа моделью — не самая сложная, уж поверьте.              — Приятно слышать. Да и с тобой легко работать. Ощущение такое, будто ты профессиональная модель.              — Не смущайте меня, прошу. Я всего лишь выполняю ваши указания.              — Даже это не все умеют.              Их разговор сходит на нет, потому как Тэхён нагоняет их и одним лишь взглядом просит фотографа оставить их.              — Я могу отвезти тебя домой, — он даже не задумывается о том, что его предложение выглядит нелепо — у юноши ведь велосипед под рукой.              — А это на переднее рядом с собой посадите? — язвит Чонгук, кивая на железку. — Не нужно, благодарю. Тем более у меня ещё ночная смена.              — И всё же, — настаивает дизайнер, не желая расставаться так быстро.              — И всё же, — юноша останавливается и оборачивается к нему довольно резко, не терпящий уговоров, они всегда лишь доводят, — я поеду на велосипеде. До завтра, господин Ким.              Тэхён молча отпускает, стараясь не давить и пытаясь прикинуть, какую же тактику подобрать к этому юноше, что так старательно отгораживается от него и не подпускает ближе даже для беседы. Но Тэхён не привык сдаваться, наоборот — он всегда получает то, что хочет.              А внимания Чонгука он сейчас жаждет больше всего, и он его завоюет.       

      ⌘⌘⌘

             Он немного лукавил, когда говорил, что не устал. Оказывается позировать на камеру, пусть даже и не целиком — очень трудно, но Чонгук списывает усталость на то, что он непривычный. Уверен, что уже завтра съёмка дастся ему легче, а сейчас он даже не опаздывает к началу смены в ресторане.              Видя Хосока, смачивающего горло у стойки, ему кажется, что он не видел друга целую вечность, хотя прошли всего сутки.              — Странно, что сегодня я пришёл раньше тебя, — Хосок улыбается своей фирменной широкой улыбкой, снимая ею всю усталость с плеч Чонгука. — Как дела?              — Сносно, а твои?              — Задолбался, как ещё? Уже мечтаю о выходном, кстати, он у нас совпадает в этот раз, не хочешь провести его вместе?              — Какие идеи?              — Ой, я бы хотел на остров принца смотаться. Надоел Стамбул. На пароме всего полтора часа, соглашайся.              — Я настолько потерялся в днях, что даже не помню, когда выходной, — Чонгук сводит брови к переносице, напрягая память.              — Послезавтра же. Погода будет отличной, сможем поплавать.              — Не смогу, к сожалению, — он опускает голову, чтобы не врать совсем уж нагло, глядя в глаза. — С отцом едем на весь день к его тётке, нужно помочь поставить новый забор.              — Жаль, — искренне расстраивается Хосок, допивая воду и намереваясь вернуться к микрофонной стойке.              — Надеюсь, ты-то хорошо проведёшь там время.              — Не, я без тебя не поплыву, займусь чем-то другим здесь, — и друг оставляет его, возвращаясь на сцену, наблюдая, как зал постепенно начинают заполнять гости.              Чонгук ныряет с головой в работу, не успевая даже передохнуть, так как сегодня полная посадка, что не редкость, но официантов сегодня не хватает: двое внезапно приболели, а замена не того уровня и работает медленнее.              И всё кажется обычным, привычным, только вот мысли то и дело возвращаются к его временной роли модели, к сегодняшней фотосессии, в которой ему было комфортно и немного даже понравилось. Ещё всего два дня, и всё забудется, словно ничего и не было, и только где-то в интернете потом тайком он сможет разыскать снимки, будет разглядывать их, зная, что это именно его руки представлены на фотографиях. Именно его пальцы украшают изящные изделия, созданные талантливым человеком, характер которого он будет помнить и знать чуточку лучше других, тех, кто будет равнодушно просматривать снимки и не догадываться о том, что для дизайнера этих самых украшений эта самая модель с этими самыми вдохновляющими пальцами — что-то большее, чем статуя демонстрации.              — А ты что, так и не забрал оплату за тот день, когда подменял меня? — Хосок внезапно оказывается рядом, пока Чонгук ждёт несколько порций освежающего лимонада, чтобы отнести гостям.              — Что? О чём ты?              — Этот господин пришёл снова, вот я и подумал, — недоумённо жмёт плечами друг, глядя в сторону дальнего стола в углу зала. — Мне казалось, что они ещё вчера отдали тебе деньги.              — Да какие деньги, Хосок? Я ничего не понимаю из того, что ты говоришь.              — Ну как же, вчера днем позвонила девушка, сказала, что юноша, заменяющий меня в бизнес-центре забыл оплату, спросила, как тебя можно найти. Я и сказал, что здесь, а уже вечером они были тут. Тебе память отшибло?              Чёрт. Вот так просто, оказывается. Чонгук хлопает себя ладонью по лбу, но злиться на Хосока не может — ему просто лапши на уши навешали, а он просто чересчур наивный.              — Точно, прости, я заработался и туго соображаю, — соглашается он, чтобы не вдаваться ни в какие подробности.              Почему-то даже лучшему другу Чонгук пока не готов рассказать о том, чем он сейчас занимается, он решает сделать это тогда, когда всё закончится, он получит деньги и дизайнер со своей командой уберётся из Стамбула.              — К этому мужчине, кстати, никто так и не подошёл пока, он ведь сел за последний стол, — отмечает Хосок и замечает на себе недовольный взгляд администратора — они слишком много болтают, когда должны усердно работать.              — Ничего, я подойду.              Чонгук забирает приготовленные лимонады, относит за нужный стол компании молодых людей и направляется к концу зала, где за огромными кадками с папоротниками сидящего гостя действительно разглядеть в полумраке довольно трудно.              — Вы что здесь делаете? — шипит на него юноша, забывая о приличиях и звуча нагло.              Тэхён один, оттого и раздражает. Если бы, как вчера, он был здесь со всеми остальными, это бы не выглядело подозрительно, но сейчас Чонгук почему-то чувствует себя беззащитным, и это зыбкое ощущение, скатывающееся по плечам, ему вовсе не нравится.              — И тебе добрый вечер, молодой господин, — дизайнер откидывается на спинку мягкого стула, где уже по-хозяйски висит его пиджак. — Ты не очень-то вежлив, знаешь?              — Вы не ответили на мой вопрос.              — Ты будешь принимать у меня заказ?              Чонгука раздражает эта манера игнорирования его вопросов, но он помнит о том, что он на работе и обслужить клиента обязан, поэтому молча кивает, всё это время не смотря в сторону Тэхёна и держась немного боком, чтобы видеть остальной зал. Ему нужно контролировать абсолютно всё, чтобы ни одна живая душа не заподозрила их в чём-то большем, чем стандартная беседа клиента и официанта.              — Тогда мне, пожалуйста, одну порцию кофе.              — Для чего? Вы ведь его терпеть не можете, — Чонгук порядком устает от того, что не в силах понять мотивов тех или иных поступков дизайнера, а он ведь любит, когда всё кристально ясно и чисто.              — А ты принеси, и я отвечу.              Тэхёну до ужасного приятно от того, что юноша запомнил о нём такую маленькую деталь. Этого уже достаточно, чтобы пустить по лицу цветущую улыбку.              — Что-нибудь ещё?              — Нет, — Тэхён на самом деле очень голоден, но не собирается ничего здесь заказывать, зная, что его присутствие будет красной тряпкой для Чонгука, но так как он будет бегать между столов, то Тэхён не сможет в полной мере насладиться этим лицом, полным смешанных эмоций.              Юноша возвращается не сразу, потому как обходит все свои обслуживаемые столы, убирая грязную посуду и интересуясь у гостей, не нужно ли чего-то ещё, только после этого приносит расписную чашку на блюдце и ставит перед дизайнером.              — Теперь вы ответите?              — Присядешь?              — Нам не положено садиться во время рабочей смены, тем более с гостями, — бесцветно произносит Чонгук, впервые радуясь этим правилам.              — Что ж, тогда я сам подойду.

Selin, Sertab Erener — İyileşiyorum

      Тэхён поднимается, делает всего пару шагов навстречу, замечая, как юноша немного дёргается и будто намеревается отпрянуть назад, но всё же остается стоять на месте, не желая выказывать какого-либо волнения от близости этого мужчины. Наблюдать это до щекотки под ребрами приятно, но он также пытается держать эмоции в узде.              — Я заказываю кофе только по одной причине, — он находится совсем рядом, отчего свежий прохладный запах бьет Чонгуку прямо в нос. — Чтобы почувствовать то, что почувствовал в первую нашу встречу.              Юноша сглатывает. Негромко, но заметно. И Тэхён едва держится, чтобы не провести костяшками пальцев по этой точёной скуле, которая сейчас практически перед его лицом. Чонгук продолжает стоять к нему боком, не двигаясь, и мужчине этого дико мало.              Он даже не предпринимает попыток понять самого себя и отследить тот самый момент, когда сумел прикипеть к какому-то обычному турку всего за несколько дней, всю свою жизнь искренне веря в то, что мнимой влюблённости с первого взгляда не бывает. Как же это глупо, когда твои взрослые реальные очки разбиваются тёмными матовыми стёклами внутрь в серьёзные тридцать шесть, показывая тебе, как сильно ты заблуждался.              И сейчас, ощущая себя не взрослым состоявшимся человеком, а безнадежно влюблённым школьником, Тэхён жаждет лишь одного — взглянуть в орехово-медовые радужки и пропитаться их липкой сладостью, нугой этих глаз, которые уже пленили его душу.              — И что же именно? — осмеливается на вопрос Чонгук, пытаясь заткнуть своё сердце, которое встревоженно бьётся и делает точными ударами физически больно.              — А ты не видишь?              — Нет, — всхрипом отвечает юноша, выдавая своё томление.              И ему бы надо уходить, ему бы из этого угла спасаться нужно, оставить все эти загадочные речи позади себя, ему бы от этого мужчины быстрыми шагами прочь надо, но только отчего-то ноги приклеиваются намертво к ковру на полу, а сердце упрямо ждёт ответа, пока дыхание стоит на стопе, лишая Чонгука возможности шелохнуться.              Он не может себя заставить броситься прочь. Он не может отдать приказа глупой голове, ещё более глупой душе, которую растревожили, как жужжащий улей, и теперь зуд тысячи пчёл отзывается вибрацией по всему телу, когда его кожи внезапно касаются чужие пальцы.              Тэхён со всей бережностью дотрагивается до вздёрнутого подбородка двумя пальцами и мягко разворачивает лицо Чонгука к себе, понимая, что между ними ничтожно мало опасных сантиметров.              — Так взгляни ещё раз, — он шепчет, теряя голос от острого взгляда из-под полуопущенных густых ресниц, что так прелестно дрожат.              Чонгук лишается пространства. Он остаётся в воздухе невесомостью, не чувствуя собственного тела, не чувствуя конечностей и полуживого дыхания, которое не то, что замедляется в это мгновение, а вовсе останавливается. Голову кружит так сильно, что хочется зажмуриться, чтобы прекратить бег цветастых картинок вокруг себя, но он даже не способен опустить веки.              Ему отчего-то вовсе не хочется закрывать глаза, и он продолжает хлопьями кружиться в чёрном омуте, источающем елейную нежность такой силы, что вот-вот собьёт с ног и придавит к полу. Миг растягивается, а время прекращает свой бег, оставляя этих двоих почти вплотную друг к другу и глядящих друг на друга так долго, что где-то вдали уже, кажется, маячит рассвет нового жаркого дня.              Сердце, такое непослушное, тарабанит по ребрам с невообразимой скоростью, и Чонгук машинально тянет покалывающую ладонь к груди, чтобы сжать сильно-сильно и хотя бы так ненадолго унять волчок внутри.              — Неужели ты не видишь, как я смотрю на тебя? Чонгук, разве ты не замечаешь того, что овладело мной с твоим появлением? — с придыханием произносит каждое слово Тэхён, ощущая пол под собой зыбким барханом, что затягивает его словно песчаная трясина. — Я ничего не могу с собой поделать, кроме как тянуться к тебе, пусть и в своей дурацкой манере.              Его до спазма по всему телу пьянит этот настороженный, но вместе с тем поплывший взгляд напротив, а он только и может, что желать одного — потерять голову окончательно. Тэхён хочет сказать ещё что-то, что-то более весомое, что так отчаянно рвётся наружу и не поддаётся контролю, но его тут же отрезвляет резкий хлопок.              Чонгук рьяно шлёпает по запястью дизайнера, отталкивая от своего лица и теперь дышит так часто, что его грудь постоянно вздымается.              — Не продолжайте. Не вздумайте, господин Ким, — сквозь зубы цедит юноша, обращаясь гремучей змеёй с неестественно сверкающими от злости глазами. — Вы переходите грань.              — Я не могу иначе, разве не ясно? — ему будто влепили пощечину, но сейчас даже это извращенно приятно.              — К сожалению, чересчур ясно, — Чонгук поддается порыву гнева и напирает на мужчину парой шагов, проталкивая глубже, чтобы со стороны их не было видно. — В какое положение вы меня ставите? Вы хотя бы на секунду задумались о том, что сейчас это всё мог видеть весь зал? Позор.              Позор?              Так вот как Чонгук воспринимает всё происходящее? Для него чувства другого человека к себе — оскорбление? Тэхён опешивает от собственных вопросов во всё ещё мутной голове и молчит, подбирая слова, хотя на него это не похоже от слова совсем.              — Вы так и пытаетесь добровольно нарушить важный пункт договора — никаких контактов. У вас совсем нет мозгов? Для чего вообще было соглашаться добавлять мои условия, если вы планомерно стремитесь их переступить?              Мужчина играет желваками, склоняя голову набок и гадая, какая ещё грубость может слететь с этого рта, коему он даже сейчас это прощает и продолжает молчать, проглатывая язык.              — Впредь не смейте приходить сюда и мешать мне работать. Не делайте так, чтобы я жалел о том, что согласился на работу с вами.              В полумраке карие глаза юноши теряют свой медовый оттенок и приобретают тёмные вкрапления раздражения, напоминающие контрастные жареные каштаны, и Тэхён однозначно сходит с ума, любуясь этим зрелищем, пока в его адрес летят ещё какие-то резкие слова, суть которых он пропускает мимо ушей.              Он уже околдован, потому терпит.              — Я заплачу за свою ошибку, как и положено, — всё, что он может сейчас ответить, чтобы не парировать грубостью, которая явно может возникнуть от такого откровенного отторжения.              — Плевать я хотел на ваши деньги, — Чонгук опускает голову, тяжело дыша. — Разве так сложно держаться от меня на расстоянии?              Он не ждёт ответа и после круто разворачивается, оставляя после себя лишь терпкость загорелой кожи и неприятный осадок, заполняющий Тэхёна целиком и полностью, как опустевший сосуд.              «Разве так сложно?»              Вопрос гремит в перепонках набатом, но у Тэхёна нет промедления с ответом, обращённым остывшему кофе.              «Дико сложно».              

      Стамбул для Чонгука пахнет маслянистым бёреком, новой подвластной ролью и внезапным противоречивым зародышем зависимости — как желание одержимого азартными играми прикоснуться к игровому автомату, пытаясь ухватиться за последнее самообладание и удержать себя в рамках.