Назланмак

            Стамбул для Тэхёна пахнет ароматным чаем в пластиковом стакане, головокружением от близости и чем-то запредельно трогательным — словно в сильном вычленяешь нечто трепетное, желая прижать это к себе и утереть каждую драгоценную слезу.

      Чонгук очень хочет наплевать на сегодняшний день, бросить всё и вернуться в овощную лавку, чтобы перебирать гнилые овощи и таскать ящики со спелыми фруктами. Вчера утром перед съёмкой он звонил Умуту, напропалую врал о плохом самочувствии, ссылался на то, что подхватил ротавирус и его полоскало всю ночь, на что получил взволнованное «Отлежись, всё нормально, я справлюсь». И сейчас горстка вины оседает пыльной шапкой на его сердце, но ничего не поделаешь — здесь подойдёт заученная фраза про «ложь во благо». Так хочется сорваться обратно, вернуться в привычную среду обитания в виде запаха тугих пучков зелени, может даже сознаться в мелком обмане, но нельзя. Договор невидимыми пальцами сжимает глотку, заводит руки за спину и набрасывает на запястья грубые верёвки, сдерживает в оковах.              Стоя перед распахнутым старым шкафом, юноша перестает вглядываться в аккуратно сложенные футболки и застывает в раздумии. Может быть, махнуть на всё рукой? Выносить напористого дизайнера становится тяжелее, да и внутри бурлит смесь непонятно из чего, которая растекается по внутренностям, то обжигая, то холодя и покрывая коркой льда. Вчерашнее и вовсе выбило из колеи, да так, что Чонгук в миг сжимает пальцы в кулаки, стоит только вспомнить.       

      «Неужели ты не видишь, как я смотрю на тебя?»

             Его передёргивает, но мурашки лишь умножаются и расползаются повсюду, пробираясь под бельё и носки.       

      «Я ничего не могу с собой поделать, кроме как тянуться к тебе».

             Его передёргивает снова, сильнее в разы, а кожа становится прямо гусиной и любое касание ткани к телу неприятно до зубовного скрежета.              Чонгук утыкается лбом в стопку вещей и выдыхает так тягостно, что этот выдох оседает на половицах видимым слоем, на который не хочется наступить, чтобы не вымазаться своим же отчаянием.              Почему он спустя ночь вспоминает эти слова? Это ведь всего лишь слова. Пустые, напускные, фальшивые. По Тэхёну ведь сразу всё ясно как божий день — Чонгук для него всего-то колоритная игрушка, обезьянка, бьющая в золотистые тарелки, которую можно купить на турецком рынке и привезти с собой в Корею, поставить на полку и навсегда забыть про неё. И понимая это, юноше куда проще душить в себе то, что пытается прорасти, проклюнуться в его запертом сердце, потому что прекрасно видит — у Тэхёна это временное наваждение. Забава, которую он сотрёт из памяти, как только вернётся домой.              Может, не приходить сегодня? Ну последует свидание, ну и что? Они ведь не обозначали длительность этого штрафа? Он может прийти на злосчастное мероприятие, отсидеть час, если, конечно, хватит терпения, а потом попросту свалить. И Тэхён не посмеет сказать, что штраф не выплачен, так? А можно вообще и на свидание начхать, как он докажет, что его не было? Как и то, что было?              Мысли, мысли, мысли. Зудят, как экзема, заставляя сильно чесаться и ёжиться. Чонгук обессиленно вынимает чёрные джинсы-трубы, натягивает на себя обычную шоколадную футболку, не боясь зажариться в темной одежде, ведь сегодня даже солнца не видно, и понимает, что всё, о чем он думал только что — ерунда.              Ему нужны проклятые деньги.       Как можно скорее. Буквально через несколько дней предстоит знакомство с будущей женой, поэтому у него банально нет времени и шансов на то, чтобы потерять такую удачу в виде быстрых денег. Он наступает на горло собственных ощущений, приказывая себе потерпеть ещё два сраных дня, после которых всё забудется, а он будет свободен от брака. Вот, что важно.              Если удастся, и денег хватит, то он даже позволит снять себе небольшой дом, чтобы убраться от родителей и задышать чуть свободнее, чем он пытается здесь.              Проклиная нищету, проклиная свои безуспешные старания, проклиная отчаяние, толкнувшее в руки заносчивого мужчины, проклиная собственную нужду и чешущееся сердце, Чонгук уже пялится в текст сообщения, желая стереть номер отправителя.       

      «Будь готов через полчаса. И не бери велосипед, я заеду за тобой. Знаю, к дому — нельзя. Буду ждать у той парикмахерской, где высадил тебя в прошлый раз».

             И следом ещё одно.       

      «И да, я нарушаю твой пункт, но за него штрафа нет, поэтому я наглею».

             Чонгук даже не осознаёт, что невольная полуулыбка трогает его губы, но когда чувствует её на лице, то сразу же даёт сам себе пощечину, приходя в себя и быстро порхает по клавиатуре.       

      «Не у парикмахерской. Ниже, в самом начале улице, за углом. Там пекарня, ждите там».

             Ответа больше не следует, но юноше необходимо знать, что Тэхён увидел это сообщение и сделает так, как его просят.       

      «Ответьте, что поняли».

             И снова тупорылая усмешка приподнимает уголки губ, когда он читает ответное смс.       

      «Всё, что попросишь — сделаю».

             Приходится с силой закусить нижнюю губу, сделать себе физически больно, лишь бы заглушить внутри что-то чересчур тонкое и пытающееся выжить, только родившись. Слизнув соль кровяной капли, Чонгук оглядывает себя в зеркало — сносно. Спускаясь вниз, надеется, что отца уже нет, но он сегодня задержался и уже пьёт утренний чай в гостиной.              — Прихожу — тебя ещё нет, а по утрам ухожу, когда ты ещё спишь, — сухо кидает ему отец, словно бросает палку в пса, надеясь попасть по носу. — Доброе утро.              Юноша привычно целует ладонь, прикладывается лбом, здоровается. Заученный механизм, от которого тошнит каждый раз, но ослушаться не позволяет.              — В это воскресенье мы идём в дом твоей невесты.              Скользкая тошнота усиливается. Кажется, что позывы вибрируют по всему телу, а не только от желудка к глотке, Чонгук сглатывает. Но тут же берёт себя в руки, выдыхает, помня о том, что уже через два дня его рассчитают, и он бросит злополучные деньги на стол. И на этом безысходность отступит. Никакого воскресенья не будет.              — Хорошо, отец.              — Я рад, что ты утихомирил свой гнев и теперь реагируешь спокойнее, — кивает мужчина, делая следом глоток из армуда.              — Я опаздываю, — пятится назад Чонгук, желая уже выбраться за пределы дома, потому что стены буквально душат.              — Хорошего тебе дня.              Его встречает узкая улица, такая родная, взрастившая его, воспитавшая, и вместе с тем до ужаса чужая, отрешённая, все эти годы только делающая вид, что он здесь — свой. Сегодня погода милостива: пасмурно, небо полнится густыми тучами, но Чонгуку это отрадно. Свежий воздух пьянит своей кристальной чистотой, отчего дышится легче.              По пути вниз к началу улицы, он здоровается с соседями, молясь о том, чтобы у пекарни никого из знакомых больше не встретилось. Но обычно там уже все жители его района разбредаются в разные стороны, садятся в автобусы и уезжают по делам, поэтому вероятность с кем-то столкнуться очень мала.              В глаза сразу бросается контрастный чёрный мерседес, припаркованный у тротуара прямо у булочной, и Чонгук озирается, прежде чем сесть — знакомых лиц не наблюдает и молниеносно усаживается внутрь, снова на заднее.              — За тобой гонятся? — вместо приветствия интересуется Тэхён, жадно втягивая терпкий запах, наполнивший салон.              — Что? — Чонгук всё ещё глазами шарит по улице, скидывая портфель на сиденье.              — Кого ты там выглядываешь?              — Как раз никого, — выдыхает юноша с облегчением и невольно устремляет взгляд к зеркалу.              Там снова трясина, ещё более чёрная и помутневшая, в которой Чонгук вязнет, тащится вниз, приоткрывая рот, чтобы добавить ещё что-то, но слова застревают в горле. Тэхён блаженно опускает веки, получив первую за сегодня дозу Чонгука, по которому он снова тосковал всю прошедшую ночь.              — Честно сказать, я думал, что ты со мной не поедешь, — признаётся он, снова смотря в зеркало, но замечает, что юноша поспешно отворачивается.              — Ваша наглость не знает границ, — фыркает Чонгук. — Жаль, что я не позаботился о санкциях и для этого пункта. Но сегодня у меня просто нет сил с вами бороться.              — Что ж, я тогда это учту, — широко улыбается квадратной улыбкой дизайнер, выкатываясь на трассу.              — Учтите, да. Используйте в своих целях обязательно, вы же только так можете, — он супит брови: как сопротивляться нет сил, так нет сил быть вежливым.              — А ты не будь так уверен, ты ведь меня совсем не знаешь.              — Да и не горю желанием узнать, к вашему сведению.              Тэхён проглатывает, не без раздражения, конечно, но почти покорно, даже привычно усмехаясь. Его это не остановит и не отвадит подбираться ближе, это было бы слишком просто, а он любит сложности, как оказалось. Чонгук ему это в себе показал, поэтому теперь отступать не хочется, но сейчас лучше смолчать. Он поджимает губы и едет без навигатора по старой памяти к набережной.              — Мы сегодня снимаем у пролива? — Чонгук про себя думает, что это банально. Даже вчерашний парк Чамлыджа кажется более оригинальным.              — Нет. Мы перед съёмкой с тобой позавтракаем. Если ты, конечно, не против, молодой господин. Умоляю, скажи, что не против, — забавляется Тэхён, уже влюблённый в эту привычку спрашивать.       

Gökhan Türkmen — Sen İstanbul'sun

      — Браво, — откидывается на подголовник юноша, закатывая глаза. — Меня теперь бесит моё же условие. Почему «молодой господин»? Не зовите меня так.              — А как тебя звать?              — У меня есть имя.              — Мне его ничтожно мало.              Чонгук включает счётчик. Сколько раз он сегодня закатит глаза, даже интересно. Но вместе с тем, как он раздражается, сердце пропускает удар, который юноша мгновенно блокирует, сжимая грудную клетку. Дурацкий самовольный орган.              И это не остаётся незамеченным, потому как цепкий глаз Тэхёна то и дело возвращается к зеркалу, чтобы всласть налюбоваться Чонгуком.              — Хочу звать тебя как-то.              — Чонгук. Напоминаю.              — Нет, я хочу, чтобы по-особенному. Чтобы только я так мог.              — Снова, — выдыхает юноша, но выдох рваный. — Снова вы переходите черту. Чего вы добиваетесь?              — А ты не понимаешь? Тебе же не пятнадцать лет, молодой господин. А кстати, сколько тебе?              — Еще раз вы назовёте меня так, я выйду из машины прямо на ходу.              — Хорошо, хорошо, — посмеивается Тэхён, впитывая излюбленное сопротивление. — Сколько тебе лет, мой шафран?              Безумие.              Непозволительное, рвущее черту, что до сего держала на расстоянии.              Безумие, которое Тэхён отпускает с поводка. Безумие, которое Чонгук видит только так и никак иначе.              «Мой».              — Остановите, — сдавленным голосом просит юноша, сжимая дверную ручку так сильно, что кончики пальцев немеют.              — И не подумаю, мы на дороге.              — Мы почти стоим в пробке. Значит я выйду сам.              Тут же щёлкают замки, и Чонгук безуспешно дёргает ручкой. Но Тэхён все же останавливается у тротуара за углом, где узкая полупустая улица уходит вниз. Он оборачивается назад, влезая меж сиденьев и с минуту смотрит на юношу, что не поднимает глаз и жмётся в углу так, будто на него сейчас нападут.              — Я заплачу за это. Я осознаю, что нарушаю договоренность, поэтому с радостью отдам тебе миллион лир. Только прошу… — Тэхён звучит тише, голос серьёзен, что усиливает искрящееся током напряжение. — Не сбегай. Не бойся меня.              — Я не боюсь, — так же тихо отвечает Чонгук дрожащим голосом.              Впервые дизайнер видит его таким, впервые слышит обычно твёрдый голос таким хрупким, готовым вот-вот рассыпаться в прах. Гвоздь вины забивается в сердце.              — Ты забился в угол от пары слов, Чонгук, — наконец обращается по имени, желая откусить свой язык за то, что было перед этим. — Прости. Я действительно перехожу грань.              Он переступает чужое неосознанно. Только вот не может иначе. Не хочет. Он не понимает, как и почему, но уже так жаждет звать его своим, что это и вправду кажется чем-то безумным, ненормальным. Скорым и неуместным. Хочется удариться головой о лобовое, лишь бы стереть из памяти последние минуты, в которых он оступился и отдалил себя от Чонгука на сто, нет, тысячу шагов назад.              — Остановимся на молодом господине.              Чонгук держит в голове мысль о титаническом терпении постоянно. Помнит, ради чего и для чего вынужден подстраиваться и глотать всё происходящее, поэтому берёт себя в руки, хотя в ушах всё ещё звенит такое громкое «Мой».              Он не Тэхёна боится.       Себя.              Ведь внутри всё отозвалось на три кричащие буквы. И это ужасно.              Краем глаза он замечает, как Тэхён копошится во внутреннем кармане пиджака, выуживает кожаное портмоне и…              — Я же вчера ясно дал вам понять, что деньги ваши мне не нужны, — голос набирает привычную уверенность.              — Спасибо, что напомнил, — дизайнер отсчитывает купюры. — Я и за вчерашнюю ошибку тебе должен.              — Перестаньте!              Воздух в салоне густеет, липнет к коже, не даёт нормально соображать, но Чонгук не обращает на это внимания. Его с ног до головы пробирает разгорающейся злостью.              — Думаете, что можете вытворять что угодно, если будете платить за это? У вас всё измеряется деньгами, да?              — Но тебе ведь они нужны. Ты же для чего-то добавил этот пункт.              — Только для того, чтобы вы не приближались ко мне.              — Почему? Давай обсудим это, я не смогу так долго, — Тэхён замирает с приличной стопкой купюр в пальцах и опускает голову.              Он продолжает всё портить.              — О чем вы?              — Я не могу понять, почему ты так отстраняешься. Я всего лишь хочу узнать тебя лучше.              — Для этого задают банальные вопросы. Откуда этот шрам на щеке? Какая твоя любимая одежда? Любишь ли ты мороженое? Ты когда-нибудь был в зоопарке? Всё в таком духе. А не то, что делаете вы.              — Я не умею по-другому.              Чонгук поднимает глаза к мужчине, который в это мгновение кажется трехлетним ребёнком, отчитываемым за криво вырезанную бабочку, хотя он даже ножниц в руках ещё никогда не держал.              Тэхён никогда не влюблялся.       Поэтому он понятия не имеет, как нужно вырезать эту долбаную бабочку, что набросана ужасно сложными линиями, завитками и крошечными изгибами, которые и взрослому-то трудно будет раскроить лезвиями.              — Научи меня, — глухо просит он, сжимая в качестве опоры купюры, которые не собирается протягивать. — Подскажи, как лучше. Как верно. Как, чтобы ты не отталкивал.              Чонгук отбирает острые ножницы и прячет за пазуху, ведь он не любит вырезать. Не любит бабочек, не любит всяческие проявления чувств в свою сторону с тех пор, как был за это наказан своим отцом. Поэтому ножницы он выбросит сразу же, как только их договор кончится, а пока подержит у себя, чтобы ими больше в нём не ковырялись неумелыми движениями.              — Давайте поедем уже.              Тэхён как-то тоскливо улыбается, понимая, что это не категоричное «Нет», но и не желанное «Да», но это уже хотя бы что-то. Он убирает обратно деньги, чтобы больше ими не унижать Чонгука, а именно это он и делает по мнению юноши, заводит двигатель и снова выруливает на оживленную улицу.              Совсем скоро они оказываются на набережной, где Босфор сегодня шумен и довольно спесив. Есть ощущение того, что природные явления подстраиваются под душевное состояние Чонгука, но наблюдать за буйством волн приятнее, чем обращать внимание на цунами внутри себя, поэтому он вглядывается в синеву воды всё время, что они шагают по тротуару. От навязчивых опасений спасает лишь то, что сегодня рабочий день, а значит знакомых он здесь не встретит, поэтому почти не озирается по сторонам, но голову всё же держит несколько опущенной.              Хочется спросить, к чему эта странная прогулка, когда им нужно работать, но он молчит, чтобы не нарываться на очередную откровенность от Тэхёна.       

Buray — Istersen

      Впереди маячит красный фургон, и Чонгук даже слабо улыбается.              — Только не говорите, что хотите завтракать симитом, — проговаривает он, пока они приближаются к тележке.              — Именно им и хочу. Тебя это удивляет?              — Конечно. Думал, что вы предпочитаете есть только в дорогих заведениях.              — Единственное, по чему я скучаю, так это по уличной еде здесь. И симиты я обожаю не меньше твоего.              Чонгука подмывает спросить. Как долго он здесь жил? Почему уехал? Как вообще так вышло? Но это опять ловушка, в которой вместо тесной замызганной клетки будут личные разговоры, поэтому он прикусывет язык и сохраняет молчание.              — Я отвечу на все твои вопросы, — усмехается дизайнер, — но сначала мы возьмём по одному. Или тебе два?              — Два, — скромно улыбается Чонгук, когда его желание каким-то волшебным образом угадывают.              Тэхён покупает три симита, берет два стаканчика чая, пока Чонгук смирно держит горячие бублики в руках, но дизайнер не отходит от фургона сразу, а говорит что-то несуразное:              — Вот. Это и есть тот самый молодой господин, запомните его хорошенько.              — Что?              Чонгук не понимает ничего, смотря то на самодовольного дизайнера, то на улыбающегося пожилого продавца, которого видел здесь сотни раз.              — Хорошо, господин. Такое прекрасное лицо я уж точно не забуду.              — Что происходит?              — Только прошу тебя, — Тэхён наклоняется к Чонгуку и говорит совсем тихо, чтобы продавец их не слышал. — Не злись и не устраивай сцену при этом почтенном мужчине.              — Я обязательно устрою, если вы не объясните, в чём дело, — шипит юноша, сверкая ореховыми радужками.              — Дело в том, что этот фургон — теперь твой.              — Что?! — он вскрикивает, едва ли не роняя бублики.              — Тише ты, — Тэхён едва сдерживает смех. — Ты слышал. Обозначу сразу: это не нарушение пункта. Наоборот, это моё извинение за вчерашнее.              — И что я буду с ним делать? — бубнит Чонгук, пытаясь догнать информацию.              — Как же, ты вчера обмолвился, что хотел бы себе такую телегу, чтобы ездить по городу и угощать всех.              — И вы запомнили эту ерунду?              Чонгук перестает пыхтеть, его успокаивает короткое «Да», прозвучавшее в ответ.              — Да, — повторяет Тэхён, сейчас отчаянно желая коснуться смуглых запястий, сжать их и показать тем самым, что он, Чонгук, весь стоит того, чтобы запоминать такие мелочи о нём и воплощать в жизнь.              Тэхён проваливается в вязнущую пучину собственного чувства так быстро и так сильно, что сам же за собой не поспевает.              — И это не ерунда, если ты этого хочешь. Для меня это мелочь, а для тебя — радость. Так почему я не могу так извиниться? Я вчера погорячился, и я хочу, чтобы ты забыл об этом. Я прошу прощения. Как могу.              Чонгуку невыносимо это слышать. Ему невыносимо видеть то, как при таких словах дизайнер меняется прямо на глазах и, может быть, обнажает что-то личное. Чонгуку этого не нужно. Ему необходимо избегать подобного, не давать откровенностям двигаться в его сторону, чтобы они не смогли подмять под себя. Чонгук не должен испытывать снисхождения и толики понимания, тогда нетрудно будет отгораживаться, как он это делает четвёртый день. Или пытается делать?              Он усаживается на скамейку недалеко от тележки и кусает симит, таращась в пролив под крики чаек над головой. Жадные, голосистые, так и норовят снова выкрасть у него лакомство, только он сегодня переполнен эмоциями, и к тому же очень голоден, поэтому нет, делиться он не собирается.              — Нет, я не понимаю, — проглатывает он мякоть сдобы и взмахивает руками, отчего лежащие на коленях симиты едва ли не сваливаются на землю. — Как это вы так? А продавец? Вы и его купили что ли?              — Нет, — смеётся Тэхён, наблюдая за смешанными эмоциями на задумчивом лице. — Я купил сам фургон, но позволил этому господину и дальше на нём работать, оставляя всю выручку себе. Ты можешь каждый день объедаться симитами, а если тебе и вправду захочется как-нибудь покатить телегу по Стамбулу, он беспрекословно отдаст тебе её. Она же твоя.              — Я не приму её, неа, — мотает Чонгук головой, снова кусает бублик и осекается: ест-то он один.              Он цепляет пальцами ещё один, протягивает дизайнеру, взамен получает чашку чая и делает глоток. Вкусно до ужаса.              И Тэхёну вкусно, когда он смотрит на юношу, от удовольствия прикрывающего глаза и подставляя лицо потоку солёного ветра. Он любуется тем, как двигаются нежные губы, как подрагивают угольные ресницы, как морщится немного нос и… Чувствует, что живёт. Давно в нём не просыпалось это ощущение. Когда в последний раз-то? Наверное в те долгие восемнадцать лет назад, когда он в последний раз был здесь, сидел на этой же скамейке и представлял, как изменится его жизнь, когда он улетит в Корею. Только теперь он чувствует бьющую жизнь внутри себя здесь же, в Стамбуле, рядом с человеком, которого знает всего несколько дней, а испытывает к нему уже столько, что руками не объять, разумом не обхватить.              — Мы будем сегодня снимать здесь? — интересуется Чонгук, радуясь тому, что уговоров принять извинение не следует.              — Нет, сейчас доедим и полетим в Каппадокию.              Чонгук подавился бы, если бы уже не прожевал последний кусочек первого симита. Он округляет глаза, пусть и усердно пытается скрыть удивление. Но его лицо никогда не прячет эмоций — он словно раскрытая книга, в которой большими яркими буквами всё прописано от и до.              — Полетим? В Каппадокию?              — Ну да, это самый быстрый вариант, если мы хотим управиться за сегодня. Ты бывал там?              — Это… Всегда было моей мечтой, — тише отвечает Чонгук, отдавая часть себя, ведь о своих мечтах он ни с кем никогда не говорит.              — Серьёзно? Тогда я вдвойне счастлив, — дизайнер откладывает наполовину съеденный бублик. — Живешь в Стамбуле и никогда не был в Каппадокии, интересно.              — Добираться далеко. У меня нет столько свободного времени, чтобы потратить двенадцать часов на автобусе. Да и…              Умолкает. Очевидно, что денег на такое изысканное путешествие у него нет и никогда не было.              — И на самолёте никогда не летал? — Тэхён понимает сразу же и направляет разговор в соседнее русло.              — Нет.              — Страшно?              — Не очень-то.              — Тогда отлично. Ты доел? Если да, то нам пора в аэропорт, чтобы успеть купить билеты до регистрации.              — Да, да, — Чонгук в смятении.              Его больше всего смущает тот факт, что предстоит немало времени провести с Тэхёном рядом в полёте. Но он уже сейчас даёт себе установки: попытается не болтать много, постарается отвечать на вопросы односложно, давая понять, что лучше вовсе не заводить бесед. Уткнется в телефон, отгородится всеми возможными способами, но на контакт выходить не будет. Именно так он решает много-много раз про себя, пока они едут в аэропорт.       

      ⌘⌘⌘

             Полёт прошел так, как Чонгук себе и запланировал: молча, без вопросов о личном, ненужных разговоров ни о чем и попыток влезть в душу. В самом начале только Тэхён поинтересовался о том, как юноша себя чувствует, страшно ли ему, не кружится ли голова, когда они взлетели, на что Чонгук отвечал простыми «Да» и «Нет». Все полтора часа он слушал музыку, изолировавшись от дизайнера наушниками и спящим видом, а Тэхён и не думал нарушать его личное пространство, чувствуя буквально кожей это явное желание не контактировать. Он делал эскизы новых украшений в своём толстом блокноте и даже не заметил, как они уже приземлились в Каппадокии. В аэропорту их встретила Гаён, вызвала такси, и они поехали на локацию, арендованную для фотосъёмки.              — Гаён, напомни, как называется это место, — интересуется Тэхён, когда они выходят из машины и двигаются в сторону смотровой площадки.              — Крепость Учхисар.              — Точно, я уже позабыл.              — Вы были здесь?              — Нет, я был на других смотровых, до этой мы с родителями так и не доехали в своё время. Так что я очень рад, что ты выбрала именно это место.              Чонгук идёт позади них, оглядываясь с бешеной скоростью и пытаясь впитать невероятные виды, от которых захватывает дух: огромные скалы, валуны, сливающиеся в странные фигуры, меж которых пролегают истоптанные туристами тропы. Голову кружит от высоты, от пронизывающего свободного ветра, что ещё больше пьянит, поэтому юноша изредка опускает голову и смотрит под ноги, чтобы его не зашатало в разные стороны от высоты и эмоций.              Они подбираются к высокой величественной скале, в которой и находится крепость, раньше служившая сторожевой. От размеров и масштабов дыхание спирает, но у них не так много времени, чтобы полюбоваться достопримечательностью, поэтому они втроём очень скоро оказываются на входе в крепость. Внутри довольно светло, хотя это похоже на диковинную пещеру со множеством ответвлений. Прохладно, холоднее, чем снаружи, но это лишь придаёт таинства внутреннему убранству, окуная гостей в атмосферу иссякшей жизни и остаточного величия. Везде стоят указатели и встроена небольшая подсветка, чтобы было не совсем мрачно, поэтому продвигаться по помещениям проще.              Чонгук не отстаёт от Тэхёна с менеджером, хотя ему и хочется задержаться подольше, побродить по «комнатам» и полюбоваться всем тем, что здесь осталось от живущих когда-то ранее людей. Он обещает себе обязательно вернуться сюда, взять с собой Хосока и потратить весь день на то, чтобы изучить убранство целиком и полностью, вдохнуть жизнь прошлых лет и наполниться вечной историей.              Все втроём они покидают нижнюю часть скалы и выходят наружу, где их встречает лестница, ведущая на смотровую площадку.              Чудо ли, магия, шутка природы, но когда они входили внутрь, небо было серо и тускло, а сейчас оно начинает наливаться голубизной, тучи неторопливо расплываются в стороны и местами сквозь них пробивается солнце. Дыхание перехватывает, и в какой раз Чонгук уже даже не считает, лишь наслаждается всем происходящим и впервые чувствует себя счастливым от того, что согласился на всю эту модельную авантюру.              Тэхён постоянно оборачивается, когда они преодолевают лестницу, чтобы удостовериться в том, что юноша идёт следом. Спрашивает, не устал ли он, на что получает «Нет» и каждый раз недолго любуется чужим восхищением, направленным то туда, то сюда.              Наверху их уже ожидает команда, подготовившая всё необходимое. Время послеобеденное, туристов не видно, но только Гаён знает — это только потому что Тэхён арендовал смотровую площадку на несколько часов, заплатив баснословные деньги за такую возможность.              — Можешь осмотреться немного, — бросает он Чонгуку и отводит Гаён в сторону, чтобы поручить ей крайне важное задание.       Он не смог забыть тех янтарных блюдец, какие были на лице Чонгука, когда он услышал о Каппадокии, поэтому идея в его голове родилась сразу же. И отказываться от своей затеи он не намерен.       

Göksel — Yalnız Kuş

      Юноша бродит по смотровой осторожно, будто боится, что своим присутствием может нарушить многолетний покой истории, событий, жизней, что когда-то наполняли это место, а глаза его фотографируют абсолютно всё, что им представлено. С верхней точки крепости открывается умопомрачительный вид на бескрайние просторы Каппадокии, на изрезанное ущельями плато где-то внизу и на заснеженную вершину вулкана Эрджиес.              Но то, что мелькает абсолютно повсюду, перекрывает совершенно всё, что приходится лицезреть. Шары. Гигантские воздушные шары, мерно парящие в воздухе и полосующие пространство небес яркими пятнами и рисунками.              Мечта, которая так запросто лежит в его вспотевших ладонях, туманит разум и заставляет дышать чаще, чтобы поверить в то, что всё здесь — правда. Не мираж, не призрачная дымка, а самая настоящая правда, которую можно пощупать, коснувшись камней вокруг, ловя дурманящий воздух Каппадокии, созерцая обилие красочных шаров, плывущих по небесному океану.              Сказка становится явью и заставляет поджать губы в безуспешной попытке удержать слёзы. Подбородок подрагивает, а чувства накрывают так стремительно, что Чонгук больше не в силах справиться с их вибрирующим шквалом. Он наспех проводит пальцами по глазам, собирая влагу и дёргается, когда слышит рядом глухой голос, кажущийся чем-то, что по праву принадлежит этому месту.              — У меня щемит сердце, перестань, — так тихо, что почти не слышно, но для юноши оглушительно и внезапно.              Тэхён ловит его за локоть, когда тот отшатывается и оказывается опасно близко к краю, с которого можно довольно запросто покатиться вниз, и притягивает к себе. Всё естество пробирает тревогой.              — Осторожнее, прошу.              Близко.       Чёрт, это слишком близко. А у Чонгука ещё позорно блестят слёзы на ресницах. Он опускает взгляд, стремясь совладать с дрожью, охватившей всё его нутро и даже не находит в себе сил, чтобы скинуть чужую ладонь.              — Я никому не скажу, что видел твои слёзы, — шепчет Тэхён, а у самого сердце до сих пор сжимается от этого лица, распятого эмоциями. — От чего они?              — Здесь так… Так…              У него не находится слов. Он попросту забыл все эпитеты, какие только знал до этого часа и теперь мямлит, силясь найти хотя бы одно подходящее.              — Изумительно, — вспоминает лишь это, но даже оно не способно выразить всё восхищение юноши, заставляющее задыхаться.              Тэхён вглядывается в нежное лицо, сияющее жарким солнцем изнутри и соглашается. И вправду — изумительно.              — Я прежде ничего красивее не видел, — Чонгук буквально давится воздухом и даже благодарен за опору в виде руки дизайнера — иначе бы на колени рухнул.              — Я тоже.              И мужчина вовсе не о красоте Каппадокии.              Он переполнен ощущениями не меньше: кажется, что он испытывает всё и сразу. Тэхён точно знает, что у этого момента нет термина, но прямо сейчас он сам даёт ему определение — Чонгук. Отныне всё, что вьётся в его душе бесконечными нитями всевозможных чувств — Чонгук. И это до дрожащих рук приятно и страшно одновременно.              Может ли один человек стать средоточием всего? Тэхён сегодня смог узнать — да.       

      Стамбул для Чонгука пахнет горячими симитами, внезапно сбывшейся детской мечтой и чем-то до страшного напористым — как нечто проникающее глубоко-глубоко внутрь в скором темпе, который остановить уже не кажется возможным.