Назланмак

            Каппадокия для Тэхёна пахнет каменистыми склонами, вечерними трепетными разговорами и чем-то неуправляемо рвущимся наружу — как дикое, неприрученное животное, что срывается с короткого поводка и стремится к истинному хозяину, которому хочет вверить своё необузданное нутро.

      Вчера было лучше.       Однозначно проще и понятнее, чем сейчас.              Чонгук позирует ладонями, оплетёнными изящными браслетами, от которых с колец на фалангах тянутся переплетения серебра со вкраплениями камней и заканчивают свой путь на массивных обвитиях вокруг запястий. Но мысли его путаются сильнее переливчатых нитей, всё гуще сбиваются в клубок, который распутать уже почти нельзя. Такой только вспарывать ножом, а ещё лучше — выбрасывать, позабыв о материалах, которые ты безвозвратно потерял.              Только вот он не может избавиться. Не способен забыть того короткого мгновения, в котором его поддерживали за локоть, касаясь бережно, но вполне уверенно, чтобы удержать. Чонгук не в силах выкинуть из головы проникновенного голоса, томного, восхищённого взгляда и робкой близости, в которой он дышал чужим ароматом. Стоит ему только обрисовать произошедшее в голове, как на предплечье огнями фантомно пляшут чужие пальцы, а щёки наливаются румянцем, будто на него снова так долго и пронзительно смотрят.              — Чонгук, ты здесь? — Бон-Хва отводит фотоаппарат в сторону от лица, обеспокоенно вглядываясь в модель.              — Да, простите, — он передёргивает плечами, на секунду сжимает губы так, будто распределяет гигиеничку и пытается игнорировать собственную голову.              — Ничего страшного. Гаён, — фотограф озирается. — Подай воды, пожалуйста. Ему, наверное, душно, вон щёки как горят.              Девушка тут же приносит бутылку воды, Чонгук смиренно терпит, пока менеджер обтирает мягкими мокрыми ладонями его щёки и шею. Свежо, а учитывая ветер здесь, на высоте, очень даже прохладно от влаги на коже. Ему не от Каппадокии было жарко вовсе.              — Всё, давайте продолжим.              — Я просил тебя вытянуть ладони вперёд тыльной стороной вниз, — повторяет Бон-Хва, пытаясь осторожно улечься на песчаной земле прямо под юношей, юркнув меж его разведённых ног. — Так, да. Одной рукой гладь запястье другой, только очень медленно.              Он хвалит, ведь Чонгук делает в точности так, как просят и даже лучше. Его пальцы изящно порхают по своей же коже, поглаживают, щекоча, а сам он прикрывает глаза.              Вот только делать этого не следует, это он понимает сразу же, как только под опущенными веками рисуется образ Тэхёна, стоящего напротив и ласкающего его руки прямо сейчас. Будто эти прикосновения в это мгновение — его. И от этой внезапной странной фантазии сердце сбивается с ритма, Чонгук распахивает глаза, убеждается в том, что это лишь его выдумка, и снова краснеет, пока фотограф поднимается и командует помощницам переодевать модель.              Благо, дизайнера нигде не видно, и он не может заметить существенные изменения в поведении юноши даже тогда, когда он держится перед камерой. Ему это не присуще: обычно Чонгук всегда сосредоточен на деле, которым занят, всегда умеет настраиваться и окунаться полностью в процесс, не важно, какой именно, если это предполагает полную включённость. Но сегодня всё идёт по наклонной, и ему приходится тяжко, когда он насильно заставляет себя слушать только Бон-Хва, а не своё дебильное сердце, что не перестает громыхать.              Небольшая пятнадцатиминутная передышка как раз кстати. Чонгуку помогают снять кремовую ажурную блузу, избавляют руки от браслетов, которые называют «хатфолами», он зачем-то запоминает это. Так подобный тип браслетов зовут в Индии, откуда он и родом, что переводится как «ручной цветок». Юноша запоминает это тоже. Он радуется тому, что шевелить руками теперь можно свободно, потому как когда на них что-то столь изящное и ценное, даже мизинцем подвигать страшно. Усаживаясь на самый край верхушки смотровой площадки, он свешивает ноги вниз и отпивает из бутылки.       

Can Koç — Gökyüzünü Tutamam

      — Что за упрямец, — слышится неровное сбоку. — Я его от края отвел, он опять сюда подобрался.              Тэхён садится точно так же, не боясь запачкать свои тёмно-зелёные брюки ржавым песком, и протягивает Чонгуку симит.              — Я не голоден, спасибо, — но глазами он уже поедает бублик, хотя они с командой обедали пару часов назад.              — Не обманывай, — Тэхён продолжает держать конверт, уже пропитавшийся маслом. — Ты сам говорил, что готов есть их постоянно.              — Но это же не означает, что я ем только их.              — А чего бы тебе хотелось прямо сейчас?              Чонгук задумывается, хотя зачем? Очевидно, что Тэхён достанет это даже здесь, вдали от ларьков и людей, а это определённо лишнее.              — Ну же, давай, говори, — подбивает дизайнер, с обожанием разглядывая профиль юноши, сузившего глаза от ветра.              И Чонгук хочет ляпнуть, что сейчас он хотел бы избавиться от общества Тэхёна, хочет сказать, что жаждет сбросить его со скалы вниз, но вместо этого он нечаянно бросает «Пишмание» и снова глотает воду.              — Так просто? Хотя, я должен был привыкнуть, — Тэхён улыбается мягко-мягко, влюблённый в эту самую простоту.              — Прошу, не нужно искать по всей Каппадокии, мне достаточно симита и того…              Вовремя прикусывает язык, но попытка оставаться и дальше в толстенной скорлупе проваливается, когда он видит, как мужчина поднимает ладонь и хочет протянуть, чтобы… Что? Коснуться упавшей на глаза волнистой пряди? Тем самым дать понять, что ему можно многое сказать? Показать жестом, что он будет слушать всё, что угодно?              Ладонь так и повисает в воздухе, и Тэхёну неимоверно трудно сдерживать её, чтобы не портить своим порывом довольно приятный момент. Кончики пальцев покалывает от желания, но он терпит и опускает руку обратно, на колено.              — Того? — Глухо спрашивает он, отчаянно надеясь на ответ.              — Того, что вы позаботились обо мне. Снова.              Чонгук бессознательно отмечает тот факт, что Тэхён сдержался, не нарушил личное пространство, хотя было видно, как он того хотел — поэтому благодарит за это честным признанием.              Повисает молчание, которое разбавляет Чимин, где-то позади пытающийся переспорить мальчишку-помощника, и Гаён, что-то долго и нудно обсуждающая с концепт-менеджером. Но сейчас это так далеко, так не здесь, что тишина кажется оглушительной и громкой.              Но Чонгук тяжело и устало выдыхает, закрывая глаза, проигрышно признавая — ему хорошо. Ему не тревожно. Вот так сидеть рядом с занозой, которая уже какой день норовит вонзиться глубже — спокойно. Даже чересчур. Мысленно он представляет, как отталкивается от края скалы, на которой сидит и летит вниз, и самое забавное, так это то, что он уверен — этот мужчина прыгнет за ним.              Такое вообще возможно?       Несколько дней. Это безбожно мало, чтобы влюбиться и ещё куда меньше, чтобы быть уверенным в том, что за тобой даже в песчаную пропасть последуют. Но почему сейчас это так очевидно и так, что в это верится? Чонгук сходит с ума от своих же мыслей, не догадываясь, что у Тэхёна сейчас в голове не лучше.              Он не сводит глаз с юноши, сидящего буквально через одну ладонь. Не может принудить себя отвернуться и не насыщаться бронзой чужой кожи, которой так хочется коснуться губами. Хотя бы на секунду, на кратчайший миг прижаться к тёплой, шелковистой щеке, запечатлеть на своих губах терпкость вкуса и сохранить как артефакт. Воплотить потом этот поцелуй в одном-единственном украшении, которое он уже хочет создать и подарить Чонгуку, чтобы снова увидеть тот восторг, с каким юноша смотрит на все созданные дизайнером изделия. Как же велико желание. Но он сдержан. Лишь едва заметно сжимает ткань брюк на колене, удерживая ладонь там и поджимает губы, заставляя их не приоткрываться в томлении.              — Спасибо, что не постеснялся поблагодарить за это, — всё, что он может ответить. — Но сразу прости за то, что я скажу сейчас.              — Неа, — машет головой Чонгук, не желая слушать. — Не говорите, не хочу.              — Я очень хочу…              И Чонгук сразу же закрывает уши ладонями, поднимая голову к небу, где число воздушных парящих пятен только увеличивается. Тэхён улыбается, желая прямо в данную секунду схватить эту незаурядность в виде ребячливого юноши и спрятать во внутренний карман пиджака, чтобы больше никто не мог им любоваться так же жадно, как он сейчас. Но он продолжает:              — Я очень хочу заботиться о тебе, Чонгук. Не передать, как сильно я этого хочу. И смогу, если ты только позволишь.              Он уверен, что ответа не дождётся. Даже колкого, даже самого грубого и возмущённого, поэтому осторожно поднимается, отряхивает брюки и направляется к Гаён, точно зная одно — Чонгук его однозначно слышал.       

      ⌘⌘⌘

             Слова, слова, слова. Пустые, за ними ничего нет.       Чонгук убеждает себя в этом весь оставшийся день, снова выпадая из реальности. Но несмотря на это, он прекрасно отрабатывает, потому что вовсе не хочет разочаровать фотографа и Гаён, которая то и дело подходит, хвалит, говорит о том, какие волшебные кадры получаются. Только это мотивирует и не даёт дурацким мыслям портить рабочий настрой.              Но его таки портит Тэхён, когда фотосессия почти заканчивается, а солнце постепенно прячется за горизонтом.       

Canozan — Sar Bu Şehri (Akustik)

      — Чонгук, удели мне пару минут.              — Да? — он послушно протягивает ладони, с которых стилисты бережно снимают кольца и готовится слушать.              — Сначала взгляни на это и скажи, что думаешь, — вкрадчиво просит дизайнер, вынимая руки из-за спины и протягивая небольшую шкатулку.              Чонгук с подозрением вглядывается в мужчину, но тот довольно равнодушен на первый взгляд, поэтому тревога немного отступает. Он поднимает бордовую крышку из дорогой породы дерева, и глаза его в удивлении становятся шире. Юноша уже привык к браслетам и кольцам всевозможных видов и форм, но вот украшений на шею он ещё не видел. И то, что сейчас лежит на бархатной подушечке перед ним — настоящее произведение искусства.              — Оно всего одно, — несмело, что на него не похоже, проговаривает Тэхён, следя за реакцией. — Посчитал, что гвоздём коллекции может быть что-то единственное, поэтому создал это.              Чонгук никогда не спрашивал, можно ли прикоснуться самому к чему-либо, потрогать, поразглядывать, но сейчас ему хочется всего и сразу. В нём всегда жил этот интерес к этническим украшениям? Почему у него перехватывает дух от одного вида этого изделия? Оно выглядит как широкий чокер из серебра с многочисленными отверстиями и переплетениями, будто он создан из жидких пепельных нитей. Внизу по кайме прикреплены подвески в виде полумесяцев и звезд, мелко-усыпанных переливающейся крошкой драгоценных камней.              — Хризоколлы и адуляры, — поясняет Тэхён.              Чонгук не интересуется словесно, можно ли — он поднимает к мужчине вовлечённый взгляд и получает кивок. Пальцы проходятся по основанию, гладят холодный металл, который кажется нежным и даже живым, затем неторопливо подцепляют подвески и ласкают их тоже, подушечками гуляя по камням. Юноша в жизни не слышал о хризоколлах и адулярах, но то, что он видит — невозможно красиво. Синие и голубые переливы бьют по глазам, но отвернуться от камней нет сил. Чем дольше на них смотришь, тем сильнее кажется, что тебя затягивает в их глубину, в многогранность и сложность цвета и материала.              Кто же знал, что попасть в любимый цвет Чонгука будет так просто?              — Скажи уже что-нибудь, — просит Тэхён, пока его сердце обливается радостью от этого зрелища.              — То, что я хочу сказать — вам не понравится, — юноша бережно отпускает аксессуар и прячет руки за спиной, будто боясь, что последует наказание за прикосновение к такому сокровищу.              Тэхён смеётся.       Он так часто это делает, находясь рядом с юношей, что это стремительно рушит его привычную жизнь, в которой он и улыбается-то редко.              — Мне ты можешь говорить всё, что думаешь, — отсмеиваясь, говорит он вполне серьёзно. — Вообще всё.              Просто слова. Мантра, крутящаяся в голове на повторе почему-то стихает, но Чонгук упорно тянет её за хвост и возвращает на место, чтобы помнить о том, что к словам не привязываются.              — Тогда скажу, что до сих пор не верю в то, что это всё создаете вы.              — Ага, — кивает дизайнер, — пояснишь?              — Браслеты, кольца, даже это, — он указывает на ожерелье в виде этнического чокера, — настолько… Какое бы слово подобрать. Душевно. Живо. Глубоко, что ли. Я плох в красноречии, но думаю, что этого достаточно.              — Так?              — И это не вяжется с вами.              — То есть, по-твоему я не глубокий и не живой? Вот он я, стою, дышу.              — Не ёрничайте, — морщится Чонгук. — Увидев вас в первый раз, я подумал, что ваши украшения будут банальными, пафосными, такими, каких сейчас везде пруд пруди. Но все эти творения переворачивают моё представление о вас. И это странно.              Тэхёну очень нравится, как юноша рассуждает. Как говорит с ним. Как много. Да, для него это очень много, потому что он уже привык к тонким иглам и односложным ответам, с помощью которых Чонгук пытается отгородиться.              — Тебе просто нужно позволить самому себе узнать меня лучше, — возвращается к прежнему дизайнер без тени усмешки. — Хотя бы чуть-чуть ослабить вожжи сопротивления. Я не говорю, что я какой-то особенный и прекрасный, вовсе нет. Но я все-таки чуточку лучше, чем ты обо мне думаешь.              — Зачем вы показали мне это?              Чонгук не собирается продолжать тему, осознавая, что она может привести к чему-то личному и откровенному, а это нужно сильнее оттягивать от себя. Нужно. Нужно. Нужно.              — Ты ведь понимаешь. Давай отснимем и это.              — Нет! — мгновенное и резкое. — Не просите. Это слишком близко к лицу, нет.              — Подожди отказываться, я же помню о твоем условии. Лица не будет. Максимум — подбородок. Даже губы не захватим, чтобы их нельзя было узнать.              Тэхён смотрит прямо на них, но тут же отводит взгляд, чувствуя, как разум сразу же полнится туманом.              — Прошу, не отказывай. Я вижу это ожерелье только на тебе. Ни на кого другого не надену.              — Господин…              — Тэхён. Побуду наглым и попрошу ещё сверху об этом. Ты можешь звать меня по имени.              Но Чонгук не решается. Это лишняя проталина, наступив на которую, он станет на миллиметр ближе, нельзя.              — Господин Ким, — раскручивает разочарование в дизайнере напротив, — я не могу. Мне…              — Страшно?              Как он снова угадывает? Даже жутко становится. После «мне» могло последовать всё, что угодно, но именно глубинный испуг Тэхён сейчас так отчётливо распознаёт, что это напрягает. Настолько читаемо? Настолько проницателен?              — Да, — тяжело вздыхает юноша, признавая.              — Я даю тебе слово — ничего, что укажет на тебя, на фото не будет. Доверься мне.              Чонгук исподлобья смотрит на дизайнера, отчего кажется настороженным зверьком, который боится даже крошки хлеба в протянутой ладони, и видя это, Тэхён добавляет:              — Пожалуйста. Я не подорву твоего доверия, обещаю.              На него давят. Но так мягко, так осторожно, что это кажется чем-то непонятным, непривычным. Чонгук терпеть не может уговоров, но сейчас они столь искренние и простые, что всё его естество само по себе вверяется. Он молча кивает, опуская глаза, словно приговорённый. Но это лишь волнение и толика страха, не более.              — Спасибо, — с облегчением благодарит Тэхён и кивает куда-то в сторону Гаён. — Когда ты увидишь фотографии, ты поймёшь, что оно того стоило, поверь.              — Пока верю, но знайте, что это не на сто процентов.              — А на сколько?              — Шестьдесят четыре.              И снова Тэхёна заставляют смеяться так легко и беззаботно, что он уже даже не думает, как так происходит. Ему до тепла в груди приятно, а причины уже не важны. Тем более причина ведь одна и такая явная.              — Хорошо, непременно повышу до ста.              — Самонадеянно.              — По-другому не могу, прости.              К ним уже приближается менеджер, которая уводит Чонгука, чтобы облачить в летящую небесно-голубую блузу и проследить за тем, чтобы помощницы правильно застегнули ожерелье. Когда они заканчивают и отходят в сторону, Гаён полуслышно обращается к юноше:              — Знал бы ты, как ему тяжело было просить тебя об этом.              Чонгук застревает взглядом в мечтательной улыбке девушки и не понимает её эмоций.              — Почему вы улыбаетесь? — напрямую спрашивает он, ощущая холод украшения на коже.              — Так интересно и приятно наблюдать за господином Кимом. Он очень меняется, и по его просьбе к тебе это видно. В любом другом случае он бы не спрашивал. Приказал бы, заплатил, но уж точно не просил бы.              — Зачем вы говорите мне это? — ожерелье словно ошейник, тугой и плотный, но дыхание сбивается не из-за него.              — Я немного болтлива, так что ты ни за что не сдавай меня.              — Уволит?              — Хуже — задушит.              Чонгук не может не рассмеяться, смотря на сдвинутые брови Гаён и лукавую улыбку. С ней комфортно.              Бон-Хва возникает рядом совсем незаметно, торопит модель, ворча о том, что солнце уже почти село и им нужно успеть захватить закатные лучи на пёстром небе, и они начинают последнюю на сегодня серию снимков. Длится она недолго, они ещё немного работают даже тогда, когда небо теряет красно-золотистые размытые переливы и приобретает спокойные, вечерние тона серого и синего, что скоро станут чёрными.              Чонгук очень хочет домой, что удивительно — обычно он туда не рвётся, всегда задерживается на сменах, если выпадает такая возможность, но сегодня он слишком измотан и уже мечтает о своей подушке, к которой приложит уставшую от мыслей голову. Наверное, есть вечерний рейс обратно, поэтому он не переживает. Но волнение таки овладевает им, когда Гаён сообщает ему, что пора выдвигаться в отель.              — Что? Мы разве не полетим в Стамбул?              — Завтра только. Рейсов сегодня уже нет, — она жмёт плечами, убирая мобильный в сумку.              — Чёрт… Это ужасно.              Его пробирает ознобом от одного только тяжёлого неодобрительного отцовского взгляда, который вспыхивает перед глазами. Он вселяет неприязнь, посылает крупные мурашки по спине, голова тут же начинает рождать всевозможные оправдания и ложь, которые завтра нужно будет вывалить отцу под ноги. Тот не терпит, когда сына не бывает дома по ночам, хотя из-за работы в ресторане такое иногда случается.              Что ж, он сошлётся на это в очередной раз, и всё будет хорошо. Если не так, то хотя бы терпимо.              Но он не может безответственно пропустить смену в ресторане, поэтому пока остальные собирают реквизит, он звонит Дефне и теперь обманывает и её тоже, говоря то же самое, что и владельцу овощной лавки. Слышит на том конце недовольный вздох, но администратор всё-таки желает скорейшего выздоровления и уверяет, что найдёт ему замену на эту ночь.       Он не привык так часто лгать, но опять же — это вынужденная мера, а не его личная прихоть.       Когда они подъезжают к отелю, Чонгука пробирает глухой радостью от раскинувшегося перед ним великолепия. Статное здание, хранящее историю, как и все в Каппадокии, но он и подумать не мог о том, что здесь сохранились такие места в качестве отелей. В опустившейся на поселок Ургюп ночи, здание, вырезанное прямо в бархатной скале, кажется живым. Манящим, приветливо машущим рукой всем, кто желает даже просто полюбоваться им. Фонари мягко подсвечивают янтарным светом терракотовые стены и арочные входы, что выглядят сказочной иллюстрацией. Юноша неторопливо бродит глазами по внешнему убранству, хотя они стоят только перед входом, но даже этого вида достаточно, чтобы отложить в памяти и желать воскрешать потом, как что-то нереальное, ведь снаружи отель выглядит как целая деревня, приютившаяся на холме. Где он ещё такое увидит? Где к такому прикоснётся?              Вся группа минует вход и оказывается во внутреннем дворе, где глаза разбегаются в разные стороны: террасы из камня, узкие дорожки, виноградные лозы по стенам, на основном здании изящными пятнами мелькают балконы, и если оглянуться, то можно увидеть, что вид с них открывается на долины и «дымоходы».              Всех быстро регистрируют, пока Чонгук озирается в просторном роскошном холле. Его даже не смущает тот факт, что его номер и номер дизайнера находятся на одном этаже, в то время, как номера всех остальных — этажом ниже. У него попросту не остаётся сил и внимания, чтобы отследить это. Да и что с того? Комнаты раздельные, вот что главное. Тэхён ведь не такой глупец, чтобы поступить иначе.              — Отдохни хорошенько, сегодня был очень утомительный день, — обращается к нему мужчина, когда провожает к нужному номеру.              — Да, и вы тоже, — кивает Чонгук машинально. — Доброй ночи.              Тэхён прячет улыбку, когда перед ним закрывается дверь. Он ждал хотя бы обычного пожелания спокойной ночи, а получил ответное «и вы тоже». Даже эта крупица, брошенная небрежно, уже заставляет умиляться. Он собирает каждую подобную мелочь и складывает в памяти, где уже имеется особенный уголок с припиской «Мой шафран».              Юноша замирает на пороге и прижимается спиной к двери, выдыхая. Остаться, наконец, одному так долгожданно хорошо. Сегодня и вправду был сложный день, полный не только бесконечного позирования и следования всем указаниям, а ещё и всевозможных эмоций и впечатлений. Сердце дюже переполнено, и ему нужна передышка.              Взгляд медленно прогуливается по номеру, буквально отдыхая на каждом сантиметре: это пещерные апартаменты, сочетающие в себе этническую аутентичность и роскошь, которая не кричаще, а очень тонко вплетена в дизайн. Потолки из натурального камня, на полу и стенах восточные ковры ручной работы, это цепкий глаз Чонгука определяет сразу же, антикварная мебель из резного дерева и кованые светильники, свет которых нежно устилает пространство, успокаивая. Так уютно, что здесь можно прожить не одну неделю, не скучая по дому.              Чонгук видит в самом конце просторной комнаты пару ступеней из дорогого светлого камня, поднявшись по которым можно очутиться в небольшом вырезе, сделанном исключительно для огромной двуспальной кровати. В арке по бокам свисают полупрозрачные тёмные занавеси из лёгкой ткани, которые можно перед сном задвинуть и представить себя в старинной спальне какого-нибудь шейха или правителя. Когда юноша осторожно, боясь нарушить внутреннюю гармонию, опускается на край постели, он понимает, что даже доволен тем, что им пришлось остаться здесь до завтра. Когда бы он ещё смог оказаться в подобном месте? Никогда, верно. Так что Тэхёна стоит поблагодарить за то, что с его появлением Чонгук смог прикоснуться к чему-то вечно недосягаемому и прекрасному. Для дизайнера, может быть, это просто очередной отель, который даже не отложится в черепной коробке, но для юноши это целая глава его жизни, которая плохо вписывается во всю его историю, что написана кривым почерком и слишком темными, акцентными чернилами. Но сейчас он старается гнать эти мысли прочь от себя, ведь в эту минуту он здесь, а значит это все-таки ему по судьбе.              Сегодня жара не касалась его, наоборот, он за весь день был обласкан лишь прохладой, но тем не менее ощущение самого себя какое-то липкое, неприятное, и Чонгук заходит в ванную комнату. Взгляд сразу же цепляется за этническую мозаику желтых и серых оттенков, а после падает на душевую кабину, которая находится в каменном углублении. Быстро приняв душ, юноша после горячей воды чувствует себя развалиной, которой немедленно нужно рухнуть в постель и проспать минимум трое суток. Он оглядывает себя в зеркало, чуть приглаживает влажные пряди и надевает запасную футболку, которую всегда таскает в портфеле.              Он расправляет постель, бережно складывает светлое тяжёлое покрывало и хочет нырнуть под одеяло, как в дверь раздается стук. Внутри коряво ёкает, и юноша уже догадывается, кто там, но решает проверить.              — Ты ещё не спишь? — Тэхён окидывает его взглядом и пытается игнорировать факт полотенца на бёдрах.              — Как раз собирался.              — Я подумал, что ты можешь быть голоден. Поужинаем?              — Нет.              Он хотел начать что-то в духе «Господин Ким, вы же понимаете, что я не соглашусь» и прочее, и прочее, но понимает — бесполезно, поэтому выдаёт короткое отрицание, прикрыв при этом глаза. Пытается дать понять, что измотан.              — Мы можем не спускаться в общий зал ресторана, я закажу еду сюда. Так тебе нечего будет стыдиться.              Говоря об этом, у Тэхёна сдавливает сердце — появиться вместе с ним на ужине там, где есть ещё люди, для Чонгука — стыд. И он очень хорошо об этом помнит, к сожалению. Не может забыть и отбросить в подвал своей души, ведь это первое, на что теперь всегда обращает внимание мужчина, потому что постоянно держит в голове собственный пункт о комфорте юноши. Но сейчас ему дела нет до этой правды. Он плюёт на собственное негодование, потому что попросту не смог заснуть, думая о Чонгуке, и сейчас он хочет провести с ним ещё хотя бы немного времени.              — У меня нет цели наложить на тебя какую-то тень или же опозорить, — угнетённо продолжает дизайнер. — Поэтому мы сделаем так, как ты скажешь. Только не отказывай. Я же знаю, что ты голоден.              — С чего вы взяли?              — Кажется так, — натягивая улыбку, Тэхён осторожно просовывает ботинок в проём, чтобы перед ним не захлопнули дверь и у него была ещё одна попытка на уговоры.              Почему он соглашается? Чонгук закусывает щёку изнутри, когда открывает дверь шире и впускает дизайнера внутрь. Он делает себе изнутри очень больно, наказывая себя за минутную слабость, ставшей согласием. К этому примешивается дикая неловкость, когда он замечает, как усевшийся в кресле Тэхён снова оглядывает его бедра, спрятанные полотенцем.              Не говоря ни слова, юноша направляется в ванную, натягивает джинсы и возвращается, пока Тэхён делает заказ по телефону.       

Dedublüman, Mavzer Tabancas — Belki

      — Надеюсь, вы не думаете, что мы с вами ещё и болтать будем? — Чонгук садится напротив и закидывает лодыжку на колено, тем самым закрываясь от мужчины физически. Морально тоже пытается, но это сегодня даётся тяжелее.              — А почему нет? Неужели ты думаешь, что одна беседа что-то изменит?              Да.       Определённо.       Тэхён и сам это знает, и даже больше, напрашивается на неё специально: пообщаться и узнать Чонгука лучше — не только обязательная для достижения цель, но и чересчур дикое желание.              — Не думаю. Но помним, да? Личное не трогать.              — Хорошо, можем потрогать моё.              — Ой нет, ваше потаённое мне тем более не нужно, — фыркает Чонгук, хотя на самом деле у него за эти дни скопилось много вопросов.              — Как знаешь, — хохочет Тэхён, складывая пальцы в замок на уровне живота. — Как тебе Каппадокия?              — Прекрасно.              — И всё?              — А чего вы от меня ещё ждёте? По-моему, моей реакции сегодня было более, чем достаточно, — сухо напоминает юноша, хотя тут же прикусывает кончик языка.              — Это точно, — елейно отзывается мужчина, склоняя голову к плечу и нагло разглядывая нежность чужого лица. — Зачем ты так щетинишься? Ты ведь не такой, каким пытаешься казаться. Я сегодня увидел твою чувствительность, почему ты прячешь это?              — Личное. Дальше.              — Силы небесные, — Тэхён поднимает глаза к неровному шершавому потолку из камня, вздыхая. — Чонгук, прошу. Перестань обрастать бронёй. Это всего лишь разговор. И он останется навсегда здесь.              — Знаете, — он начинает раздражаться, не скрывает этого и сверкает глазами в сторону дизайнера, — мне так проще. Намного легче существовать в этом мире, когда твоя душа не нараспашку. Понятно? Никто не может задеть.              — А тебя часто, видимо, задевали.              Не издёвка ни в коем случае — печаль. И то, какой покалеченный взгляд к нему обращает после этих слов Чонгук, говорит обо всём. Тэхён, конечно, очень рад тому, что смог копнуть чуть глубже, что что-то стало яснее, но вместе с этим душу теперь болезненно терзает. Что же такое пережил этот юноша? Что вынудило его замкнуться и закрыться не только ото всех? Страшнее того, что ты становишься неприступным даже для самого себя, по мнению Тэхёна, нет ничего. И поэтому на смену тоске приходит злость.              Он закрывает глаза, пытаясь выровнять дыхание, и уже искренне ненавидит то, что так повлияло на Чонгука. Не важно — ситуации ли это или конкретные личности.              — А кого нет? Все мы люди, у каждого есть какие-то раны, которые так или иначе меняют жизнь. Так что ничего критичного в этом нет. Лично мне так проще.              Юноша, на удивление, продолжает диалог, хотя его несколько смущает говорящая реакция Тэхёна, лицо которого уже становится суровым, а взгляд мрачнеет.              — У вас ведь тоже есть что-то внутри, что сделало вас вами.              — Это так, верно. Но только я не стремлюсь запахнуться от тебя на сто пуговиц. Наоборот, хочу, чтобы ты смог отказаться от своих.              — Красиво говорите, — Чонгук усмехается, поднимая тоскливые каштаны к мужчине. — Да только это ничего не меняет. Не ждите от меня большей откровенности. Это всё, что я могу из себя выжать.              — А ты бы хотел иного?              — М?              — Ты понимаешь, почему всегда делаешь вид, что нет?              — Сейчас и правда не понимаю.              — Ты бы хотел избавиться от своих шипов?              — Зачем?              — Чтобы сделать хотя бы один шаг мне навстречу, — глухо, подобно шелесту ветра, произносит Тэхён. — Всего один, а я сделаю за тебя все остальные, Чонгук. Мне просто важно знать, что ты этого тоже хочешь.              Юноша отворачивается, боясь выдать хотя бы что-то, намекающее на ответ. Он сжимает сильнее подлокотники и уже хочет вымолвить нелепую фразу, как в дверь громко стучат.              Тэхён принимает тележку с ужином, закатывает её и расставляет на небольшом столе всё, что им привезли: пияз, пара лахмаджунов, хлебная корзина, сырная тарелка и…              — Как и заказывал, пишмание, — мужчина специально ставит десерт прямо перед Чонгуком.              Он вглядывается в сбитые сахарные клубки, напоминающие пушистые мотки ниток и даже улыбается, забывая про то, что ещё несколько минут назад у них здесь велись довольно трепетные разговоры.              — Я же говорил, что не нужно.              — Если бы и вправду не хотел, не ляпнул бы. А ты очень хотел.              Раздражает эта проницательность. Но у юноши нет настроя парировать.              Тэхён садится на своё место, кивком указывает на расставленные тарелки и не притрагивается к еде первым, пока Чонгук не берёт в руки приборы и не начинает ужинать. За едой дизайнер иногда говорит о том, как вкусно его мама умеет готовить пиде, как он скучает по турецкой пряной еде, на что Чонгук отвечает тем, что в Корее вообще-то тоже довольно специфичная еда. Они говорят о разных блюдах, поглощая ужин, со стороны может показаться, что они довольно близки, потому что иногда возникают непроизвольные улыбки и слышится смех.       

Dolu Kadehi Ters Tut — Dilerim Ki

      Юноша наедается до отвала и тянется к долгожданному лакомству, отрывает небольшой кусочек, как от сахарной ваты и кладёт в рот. Сладость мгновенно тает на языке, оставляя после себя лёгкий ореховый привкус халвы.              — Это — второе после симита, за что я готов продать душу, — блаженно прикрывает глаза юноша, а рука уже тянется к тарелке за новой порцией.              — Что ж, тогда принимаю её в награду, — томно улыбается Тэхён, подпирая подбородок рукой и глядя на Чонгука в упор.              Тот раскрывает глаза и проглатывает пишмание, смотря в ответ с чем-то, что уже не кажется шипованным и заострённым. Взгляд смягчается, пусть всего на долю, но мужчине и этого пока хватает с лихвой.              Постепенно он обязательно добьётся того, чтобы в этих радужках сияли только вкрапления обожания и любви.              — И не мечтайте, — бормочет Чонгук с полным ртом, уже не стесняясь хватать куски побольше и наслаждаться любимым лакомством.       Он осекается только тогда, когда замечает на себе очередной проникновенный взгляд, кажущийся плывущим и пьяным. К щекам мгновенно подступает жар, и кожа окрашивается нежным румянцем, а сердце начинает бегать маленькой заводной игрушкой.              — Прошу, не смотрите так, — рвано просит он, вытирая салфетками пальцы.              — А как я смотрю?              Он знает. Прекрасно знает, что вид у него сейчас до смешного идиотский — очевидно влюблённый, но ему всё равно. Он не может контролировать это, поэтому даже не пытается маскировать свои чувства чем-то. Задаёт глупый вопрос, чтобы посмотреть, какой ответ выдумает Чонгук.              — Так, будто…              — Да?              Чонгук нервно чешет колено, не зная, куда себя деть и не понимая, почему воздух так сгущается между ними, а кровь приливает к щекам новой волной, заставляя чувствовать себя неловко.              — Будто влюблены.              Он что, болван? Зачем он выпаливает это вслух? Хочется ударить себя прямо по коленной чашечке, но он прячет обе ладони в высохших волосах и отводит пряди назад, унимая нервную дрожь.              — «Будто» можно убрать.              — А? — Чонгук настолько поглощён своими хаотичными мыслями, что даже не сразу понимает смысл ответа и в недоумении поворачивает голову к Тэхёну.              И снова проваливается во власть чужого взгляда, ведь мужчина уже пододвинулся ближе, и между ними опять чрезмерно опасное расстояние. Наедине, в одном номере. И дышать совсем уже нечем. Чонгук от волнения облизывает пересохшие губы и сразу же жалеет — ту огненную вспышку желания в чужих чёрных глазах он не сможет выкинуть из головы ещё очень долго.              — Я ужасно влюблён, мой шафран, — шепчет так просто Тэхён, будто ему это ничего не стоит, но на самом деле у него у самого сердце готово пробить в груди дыру размером со вселенную. — И за это больше не буду извиняться.              

Каппадокия для Чонгука пахнет необъятным восхищением, обожаемым лакомством и чем-то критично пробивающим дыру в прочной стене — словно лишающим сил сопротивляться и дающим надежду на то, что словам всё-таки можно доверять, потому что они подкрепляются делом с лихвой.