Назланмак

Каппадокия для Тэхёна пахнет газовой горелкой, многолетним страхом высоты и чем-то невозможно долгожданным — как топящая сердце нега, в которую ему посчастливилось нырнуть с головой и захлебнуться без попытки когда-либо вернуться к жизни прежним.

Dedublüman — Sen Bilmezsin

      Чонгук безуспешно умоляет эту нескончаемую ночь подарить ему хотя бы полчаса сна. Но высшие силы упрямы — отказывают, и юноша ворочается на огромной постели вот уже несколько часов, переползая от одного края к другому. Голова переполнена, сердце глупое — никак не заткнётся, хоть он ему и приказывает уже в сотый раз.       Резко садясь в постели, Чонгук запрокидывает измученную голову назад, пытаясь глубже дышать. В воспалённом сознании пульсирует неожиданное признание, которое выкинуть из головы крайне сложно.

«Я ужасно влюблён, мой шафран»

      Для чего? Зачем? К чему вообще нужно было раскрывать рот и произносить такое? Кто просил этого невозможного мужчину вот так внезапно и просто признаваться в своих чувствах? Да и какие вообще могут быть чувства спустя пять дней?       Последнее в голове звучит отнюдь неуверенно, потому что у Чонгука имеется ответ на собственный вопрос.       Могут быть.       Как же стыдно сознаваться самому себе в том, что твоё сердце не такое уж и непокорное. Признавать, что оно тоже тревожно стучит, когда чувствует рядом Тэхёна. Стыдливо признавать и понимать, что все эти дни ты впустую пытался сохранять дистанцию, которую сегодняшним вечером дизайнер разрезал в раз одними своими словами. И формулировка «к словам не привязываются» больше не кажется такой прочной, потому что Чонгук справедливо отмечает тот факт, что все слова Тэхёна всегда подкрепляются делом. Незамедлительно, не раздумывая, но что крайне важно — с заботой. За эти несколько дней едва знакомый мужчина смог позаботиться о нём в разы больше, чем кто-либо ещё. И делал он это абсолютно бескорыстно, не требуя чего-то взамен.       Всего лишь делал, когда принимал любые условия в договор, не оспаривая. Всего лишь делал, когда запоминал банальные мелочи, а потом дарил их в тысячекратном размере. Всего лишь делал, когда обещал сохранить тайну его личности на фото и контролировал каждый снимок.       И то, что Чонгук старательно пытался уверить себя в том, что Тэхён всего лишь очень много болтает попусту — самообман. Так было проще открещиваться, так была хотя бы какая-то возможность смотреть на дизайнера с оттенком неприязни.       А несколько часов назад тот всё перекроил. Пока очевидное не было произнесено вслух, было легче делать вид, что этого не существует вовсе: нет никаких томных взглядов в сторону Чонгука, нет никаких откровенных речей, нет попыток подобраться поближе, залезть внутрь и узнать хотя бы что-то о нём.       Не было никакой сраной влюбленности, черт возьми, не было.       И после этой же мысли, что уже выворачивает наизнанку голову, приходит истинная — трепетное чувство было с самого начала. С того значимого момента, когда дизайнер поднял свои чёрные омуты к разносчику кофе с красивыми руками.       А Чонгук?       У него в то самое мгновение сердце задрожало. Стало громко хлопать припылёнными крыльями трепыхающейся в клетке птицы. Сразу всё стало ясно, как божий день — поэтому он без промедления облачил себя в скорлупу равнодушия и учился отстраняться всеми возможными способами. Поэтому сразу же выбросил бумажку с указанием места первой съёмки — чтобы не было соблазна снова повстречаться с Тэхёном. Поэтому не явился — чтобы не было желания опять ощутить жизнь в грудной клетке от одной лишь переглядки.       Только вот все его твёрдые намерения рушат и рушат день за днём, напирая танком, желающим подмять под себя, но при этом не создавая ощущения липкой навязчивости. Это всё происходит так легко, так страшно правильно, что Чонгук даже не может понять, как проваливается в эти сети и теперь не знает, как выбираться.       Он честно пытался. Вытряхивал из себя последние ледяные корки, которыми изнутри покрыт, вынимал их наружу, чтобы этой мёрзлостью отогнать от себя мужчину — а тому всё равно, он терпел каждое грубое слово, каждый отказ вступать в банальный диалог и начинал стараться в разы сильнее, что, как ни крути — подкупало.       Достарался до ненужного признания, которое тревожит бедное сердце, знающее, что отныне ему предстоит только страдать. Ведь всё впустую.       Им вместе не быть ни в жизнь. Тогда к чему было ворошить его душу раскалённым ломом, обжигая внутренности? Чонгук уверен — Тэхёну легче дастся принятие их несовместимости, он на днях улетит в Корею и, дай бог, повспоминает от силы неделю, пока будет отсматривать снимки, а после забудет как что-то далёкое и будто бы никогда не существующее. Но вот только юноша так не сможет. Он будет очень долго помнить всего несколько странных, буйных дней, в которых ощущал себя собой, проживал что-то чересчур интересное и прекрасное, несмотря на то, что норовил быть показательно хладнокровным и незаинтересованным.       В глубине души его до страшного трогает всё, что происходит — это словно совершенно другая жизнь, которой он никогда бы не познал, не встреть он Тэхёна. Дело здесь вовсе не в роскоши, которую он наблюдает даже сейчас, невидяще вглядываясь в богатое убранство номера, а в том, что теперь знает на вкус, каково это — быть для кого-то кем-то дюже значимым и чувствовать, что на тебя глядят с восхищением и желанием окутать заботой.       Разве он сможет забыть это? Как сможет похоронить в памяти ощущение собственной нужности кому-то?       Не кому-то.       Тому, к кому его неуёмное сердце само тянется против воли хозяина.       Не сможет ведь, такой он — чувствительный до одури, восприимчивый до ужаса, и Тэхён понятия не имеет, насколько сильно в юноше обострено всё это, а потому не может представить себе, как значительно он собой его жизнь с ног на голову переворачивает. И дизайнеру уже тем более невдомёк, что он оставит после себя, когда покинет Турцию и вернётся к своей прежней жизни. А Чонгук знает — будет больно. Ему уже болезненно сжимает сердце тисками от одних лишь слов о чувствах. Поэтому то, что случилось этим вечером, должно стать последним моментом, который их связывает. И допустить чего-то ещё — нельзя.       Именно с такой хлипкой и шаткой установкой, юноша, доведённый до предела и дико уставший от тяжести собственного сокрытого чувства, наконец, проваливается в сон, больше похожий на дремоту.       Сколько он проспал, понятия не имеет, ведь когда слышит стук в дверь и бросает сонный взгляд в окно, там ещё темно.       — Господин Ким? — Чонгук щурится, пытаясь привыкнуть к свету коридора, а в памяти снова всплывает их разговор и то, как он кончился.       Он помнит, как хотел провалиться сквозь землю от услышанного, как чувствовал себя дико оголённым от того пьяного взгляда, каким на него во время признания смотрели — юноша себя такого беспомощного и растерянного ещё не скоро забудет. Всё, что он смог ответить, так это «Уходите», опустив голову и сжав подлокотники кресла так сильно, что костяшки побелели моментально. Помнит, как Тэхён безропотно встал и в абсолютном молчании покинул номер, оставив после себя наливающиеся румянцем щёки Чонгука и свежий запах парфюма, который тот ещё несколько минут пытался удержать рядом.       И пока он рылся в своей душе перед сном, он даже не задумался о том, как ему теперь себя вести с мужчиной. Как себя держать? Сделать вид, что ничего не было? Да, так будет вернее всего. Если потребуется — постарается быть ещё острее и прибавит шипов, но только если в этом возникнет острая необходимость. Пока же лучшим решением будет придерживаться прошлой линии поведения.       — Прости, что бужу тебя, но нам пора ехать.       — Что? Куда? Ночь ещё.       Ещё не отошедший ото сна голос Чонгука звучит хрипло, ласкает слух дизайнера, а это сонное, обворожительное лицо настолько мило, что Тэхён еле держится, чтобы не украсть себе немного нежности со смятых щёк.       — Рейс очень ранний, так что у тебя всего десять минут на сборы. Я буду ждать в холле.       Чонгук кивает и прикрывает дверь, шлёпает в ванную, умывается, чистит зубы, натягивает на себя джинсы с чёрной футболкой и оглядывает номер, проверяя, не забыл ли чего. Глупое детское желание толкает его к тому, чтобы вытащить из кармана мобильный и запечатлеть роскошь такого своеобразного номера, комнату, в которой он смог пережить нечто волнительное. Он всего раз фотографирует небольшой столик с креслами, где они ужинали, а на фоне в уголке маячит постель в углублении. Улыбаясь самому себе, юноша покидает номер и спускается на первый этаж.       — А где остальные? — Он не замечает никого, кроме Тэхёна, стоящего у стойки.       — Они уехали буквально с пятнадцать минут назад, а я сказал, что дождусь тебя.       Держась довольно равнодушно, дизайнер выходит на улицу, а Чонгук следует за ним, не задавая больше вопросов. У входа в отель их ожидает такси, Тэхён предусмотрительно садится на переднее пассажирское, чтобы не смущать своей близостью юношу. Только когда машина трогается, он через плечо бросает:       — Ты можешь поспать, ехать до аэропорта около часа.       И Чонгук пользуется этим советом, потому как ощущает себя крайне разбитым после бессонной ночи, которую провёл в душащих размышлениях и переизбытке чувств. Сквозь на треть опущенное окно со стороны Тэхёна внутрь проникает ночной свежий воздух, пахнущий влажной землёй и резкими цветами, но это всё так привычно, что моментально успокаивает и заставляет погрузиться в сон буквально за несколько минут.       Мужчине снова приходится будить Чонгука, но ему это только в удовольствие, особенно сейчас, ведь он может наблюдать, как выглядит юноша, когда спит: лицо расслабленное, выражение его даже несколько мечтательное, будто ему снится нечто волшебное. Он полулежит на заднем сидении, сложив на груди руки. Тэхён ласково зовёт его по имени, но тот спит настолько крепко, что не слышит. Тогда он осторожно касается чужого локтя и легонько трясёт, снова зовя по имени.       Чонгук вздрагивает, распахивает глаза и облизывает пересохшие губы.       — Прости. Мы приехали.       Очень хочется взглядом задержаться ещё на мгновение, но дизайнер одёргивает себя, помня, что рядом водитель, поэтому быстро оборачивается к нему, сует купюры и выходит.       Закусив губу, он проходится взволнованным взглядом по тому, что расстилается перед ним и всеми силами гонит от себя прочь мысли о том, что сейчас ему предстоит делать. Но он готов — ради одной-единственной улыбки Чонгука он на время забудет обо всех своих страхах.       Краем глаза он замечает, как юноша лениво вываливается из автомобиля, как поправляет портфель на плече и только потом равняется с ним, распахивая свои каштаны настолько, что Тэхён едва сдерживает победную улыбку. Он оборачивает лицо к Чонгуку, сам едва дыша от восхищения, проступившего на чужом лице, в то время как юноша и вовсе потерял способность принимать кислород.

Boş Bardak — Fettah Can

      Перед ними — площадка взлёта воздушных шаров. И они сейчас полетят на одном из них.       — Это… Не аэропорт, — констатирует Чонгук, не зная, что и вымолвить.       — Верно, — мягко смеется дизайнер. — Но это несколько лучше, не находишь?       — Не говорите мне, что мы…       — Говорю. Мы да.       И его «мы да» несёт в себе куда больше смысла, чем может показаться на первый взгляд. Чонгук умело делает вид, что не ощущает этого скрытого подтекста, продолжая глазами бегать по огромным площадям разложенных на земле шаров.       — Ну нет, — отказывается верить юноша, делая машинальный шаг назад. — Вы шутите.       — Как я могу шутить с твоей мечтой?       Как же велико желание сейчас снова назвать его «своим», но Тэхён глубоко вздыхает, заглушая эту жажду прохладой ночного воздуха. Небо чёрное, пронизанное сотнями мелких звезд, порывы ветра довольно ощутимые, и мужчина замечает, как Чонгук ёжится.       — Давайте уедем, — он внезапно оказывается лицом к лицу с дизайнером, отчего тот опешивает. — Прошу, верните такси, я не хочу.       — Как это? Почему?       — Просто не хочу, этого мало?       Тэхён ненадолго застывает, ничего не понимая. Но его не обманешь, он ведь прекрасно видел неподдельный восторг ещё с минуту назад, поэтому не ведётся.       — Пожалуйста, никогда не лги мне. Даже в мелочах, Чонгук. Я ведь заметил, как загорелись твои глаза, почему ты отказываешься? Потому что это я предлагаю тебе?       Да.       Миллион раз да, хочет прокричать юноша, но он плотно смыкает губы, опуская голову. Сердце его стучит громко, ему действительно безумно хочется хотя бы раз в жизни полетать на воздушном шаре, но ведь это очередной мост, который сблизит их друг с другом. Его нужно не выстраивать, а крошить перекладины в самом начале.       Только вот он упускает тот момент, что это самое начало было ещё несколько дней назад, и мост уже проложен почти наполовину.       — Нет, господин Ким. Я бесконечно признателен вам за такой… сюрприз. Но я не могу согласиться.       — Отчего же? Причины? Хотя бы одну назови.       — Я не…       — Простое «я не хочу» — не веская причина, имей в виду. Так что придумай другую, — ехидничает Тэхён, снимая с себя серый пиджак.       Он делает шаг навстречу, накидывает на замурашенные плечи и задерживается на них ладонями.       — Хотя бы от этого не отказывайся, ночь довольно прохладна.       — Спасибо, — послушно принимает очередной заботливый порыв юноша, судорожно выдумывая причину отказа. — Я очень хочу домой, — глупая ложь.       — Я же просил не обманывать, — вздыхает дизайнер. — Есть ещё что-то?       — Нет… — принимает поражение Чонгук, неспособный придумать что-то ещё и подталкиваемый непреодолимым желанием воплотить свою заветную мечту в жизнь.       — Вот так бы с самого начала. Идём?       — Идём…       Они шагают по кривой тропе, усеянной крошкой мелких камней, двигаются среди многочисленных групп туристов, приехавших сюда с той же самой целью, снуют меж работников, которые ловко и умело расстилают полотна шаров тут и там. Чонгук никогда даже не мог себе представить, насколько они огромные в разложенном на земле виде.       — Как ты думаешь, сколько примерно метров? — интересуется Тэхён, словно читая мысли.       — Понятия не имею, глазомер у меня слабый.       — Сорок пять.       — Ого! Внушительно, — поражается юноша, перебегая глазами от одного цветастого покрывала к другому. — Мы полетим все вместе?       Дизайнер роняет усмешку себе под ноги, пока продолжает путь к нужному месту, сохраняет молчание, словно не слышал вопроса, а когда они подходят к самой дальней огромной корзине, лежащей на боку, отвечает:       — Мы полетим только вдвоем.       — В смысле? — Чонгук теряется от самодовольного взгляда, направленного в свою сторону и озирается.       Не наблюдает даже близко Гаён, фотографа, помощниц. Никого абсолютно. Даже колючего Чимина он был бы рад видеть сейчас, но его малиновой макушки нигде не виднеется.       — Уж не думал ли молодой господин, что я захочу делить его в такой момент с кем-то ещё?       Почему кровь к щекам приливает так быстро? Жар плавит кожу изнутри, заставляя юношу смущаться и прятать лицо, вертеть им по сторонам в надежде увидеть спасительницу Гаён, но всё тщетно.       — Замолчите, прошу, — шипит взволнованный Чонгук, боясь, что такую вольность кто-то может услышать.       Дизайнер подходит ближе, поправляет пиджак, сползший на одно плечо и спокойно отвечает:       — Тебе не о чем переживать. Я устроил всё так, что наш шар чуть дальше остальных, а значит никто не сможет нас не так понять. Да и что такого? Я ведь даже за руку тебя не держу, что могут о нас такого подумать?       Точно. Слова немного успокаивают, Чонгук затихает, но в груди всё предательски отзывается щекочущими вспышками от мысли, что Тэхён мог бы держать его за руку. Фантомное, ещё не изученное касание обжигает ладони, и юноша прячет их за спину, будто опасается, что Тэхён совсем обнаглеет и дотронется.       — Добрый вечер, — приветствует их подошедший молодой человек, одетый в обычную спортивную куртку и прячущий глаза за тёмными очками.       Ночью. Чонгук хочет хихикнуть. Но позже понимает, что это не элемент стиля, а необходимость: парень включает огромный вентилятор, и холодный воздух начинает заполнять не только лежащее на земле полотнище, но и обдаёт стоящих рядом. Жестом работник просит их отойти на несколько шагов назад, и они послушно отступают.       — Это наш пилот? — перекрикивая гул работающего вентилятора, спрашивает Чонгук, сужая глаза.       — Нет, это техник, подготавливающий шар к полёту. Пилоты обычно не принимают в этом участия, — едва наклоняясь в сторону юноши, твердит Тэхён, внутренне смакуя «наш».       До боли сладко ощущать их чем-то единым, пусть даже так — когда они всего-то будущие пассажиры.       — А когда придёт пилот? Интересно, как они выглядят. Так же неприметно, как техники? Или помпезно, как пилоты самолётов?       — Чонгук, — мягко зовёт дизайнер, и даже сквозь шум Чонгук слышит насмешливые ноты в чужом голосе, — взгляни на меня и скажи.       Юноша поворачивает голову, в очередной раз приоткрывая рот от удивления и смотря так ошарашенно, что Тэхён не может не расхохотаться.       В это мгновение ему хочется стать до жути изобретательным и придумать какой угодно способ облачить это выражение лица во что-то физическое, что-то памятное, походящее на сувенир. Вложить во внутренний карман сердца и никогда не вынимать, греясь только о его существование.       — Нет, ну нет, — мямлит Чонгук. — Вы шутите?       — Я уже говорил, что не шучу, когда дело касается тебя. Разве могу?       — Вы умеете управлять воздушным шаром?!       Тэхён лишь уверенно кивает, на секунду прикрывая глаза, чтобы остудить щенячью радость, порождённую искренностью чужого удивления.       — Как много я о вас не знаю, — совсем тихо произносит Чонгук, сам себе, и уж вовсе не ожидает того, что мужчина это расслышит.       — Ты всегда можешь это исправить, — склоняется довольно близко дизайнер, но не настолько, чтобы это казалось чем-то неприличным. — И ты так и не ответил на мой вопрос.       — Какой? — даже кончики ушей начинают пылать, поэтому юноша опять включает режим «делать вид, что не понял».       — Хочешь ли ты…       — Всё готово! — кричит громко молодой турок, цепляя корзину к телеге, чтобы та не улетела вместе с надутым гигантским шаром.       Не Гаён, так техник спасает от томных речей, и Чонгук с облегчением выдыхает, когда от него отворачивается Тэхён, лицо которого в миг окрашивается тёплым светом, исходящим от шара, норовящего взмыть выше.       Пока они беседовали, помощник при помощи газовых баллонов нагрел воздух в натянутом полотне, что приобрело свою грушевидную форму, и вспышки огня осветили пространство вокруг.       Оглядываясь, юноша замечает, как позади них по всей площадке уже нагреты десятки шаров, готовящиеся ко взлёту. Но долго разглядывать происходящее не приходится — Тэхён просит его залезть в корзину, а сам принимает из рук техника несколько баллонов с газом. Кладёт их внутрь, берёт ещё несколько горелок, рацию и ловко оказывается внутри. Он перебрасывается несколькими репликами с помощником, кивает, и тот отстёгивает карабины, позволяя шару начать плавно подниматься вверх.       Чонгук ощущает приятную щекотку в области живота, поднимающуюся к солнечному сплетению. Волнение заполняет постепенно, напоминая то самое дрожащее чувство, когда они взлетали на самолёте и шасси оторвалось от земли — в тот момент юношу пронзило так же.       Он крайне осторожно ступает по полу корзины, боясь, что от лишнего движения её пошатнет, и это не укрывается от взора Тэхёна.       — Не бойся, она хоть и маленькая, но очень устойчивая. Рассчитана на гораздо больший вес, чем наш с тобой.       — Корзина не наклонится? — Чонгук таки осторожен, но слова дизайнера вновь дарят ощущение покоя.       — Нет, — улыбается Тэхён, поддавая огня горелкой.

Nilüfer — Son Arzum

      Высота набирается уже приличная, и юноша с замирающим сердцем обхватывает переплетённые перила пальцами, ища опору. Глаз любопытно гуляет по начинающему светлеть небу, пока в воздушном пространстве со всех сторон начинают появляться такие же шары всевозможных цветов. Они кажутся крошечными, словно цветочные головки, которые можно схватить и зажать в ладони, но теперь-то Чонгук знает, насколько они огромные там, внизу.       Опираясь на борт локтями, он жадными глазами впитывает абсолютно всё, что только может: светлеющие где-то под ними каменные скалы, создающие цепочки и кучкующиеся то тут, то там, вспышки шаров, мелькающие цветными всполохами, поднимающееся на горизонте рассветное солнце. Небо постепенно наполняется теплыми, жёлто-оранжевыми оттенками, и Чонгук ощущает, как вместе с рассветом внутри него распускается что-то непередаваемо свежее, кристально чистое и поистине прекрасное.       Словно самое восторженное чувство восходит в нём, как солнечный диск около линии, разделяющей землю и небо, в котором они сейчас вдвоём бороздят воздух Каппадокии.       — Бог мой, — только и может выдохнуть юноша, пока всё его нутро трепещет от накатывающих эмоций, — невообразимо красиво…       — Согласен, — вкрадчиво отвечает Тэхён, становясь рядом.       Чонгука планомерно накрывает. Он даже вообразить себе не мог, что будет так реагировать, но и сдержать себя не может — снова слёзы упоения подкатывают к глазам, и он пальцами сжимает веки, чтобы унять себя.       — Ну чего ты?       Такой робкий вопрос сбоку, словно дизайнер перестаёт быть собой и становится чем-то крайне осторожным, чересчур боязливым. И ведь так оно и есть — Тэхён ужасно страшится испортить такой душещипательный момент любым неосторожным словом или даже тоном.       — Простите, — сдавленно отзывается Чонгук, всё давя на глазницы. — Не хочу, чтобы вы ещё раз видели мои слёзы.       Тэхён пытается. Честно и очень упрямо делает попытку остановить себя, кусая нижнюю губу, но не способен оставаться безучастным.       Страстно желает разделить это мгновение на двоих.       Крайне невесомо он прикасается кончиками пальцев к тыльной стороне чужой ладони, оглаживает по очереди каждую костяшку, а после спускается вниз, к запястью. Чонгук замирает, весь становится статуей, боясь даже выдох допустить. Он бы и рад был превратиться в каменное изваяние, не умеющее реагировать, не умеющее чувствовать. Но тело его совершенно того не желает — оно хочет отзываться. И отзывается.       Юное естество простреливает разрядом, заводя сердце вечным двигателем и лишающим последнего кислорода в лёгких. Тэхён обвивает пальцами запястье, тянет к себе бережно, но уверенно и…       Целует.       Опускает веки, прижимаясь губами прямо к чувствительной коже, о которой грезил как сумасшедший каждую ночь.       Снова целует, во второй раз оставляя в этой ласке последнее, что держало в узде.       И в третьем поцелуе запечатывает своё сердце, что бьётся в агонии прямо сейчас.       Медленно раскрывая глаза, Тэхён не отнимает тонкого запястья от своих горящих мягких покровов и любуется долгожданным сиянием в ореховых радужках напротив. Таким явным, что его грудную клетку сейчас пробьёт изнутри от этого зрелища.       Чонгук смотрит в упор, а в глазах всё ещё стоят слёзы, ресницы дрожат, словно крылья хрупкой бабочки, и щёки наливаются розовой нежностью, будто персики.       Мужчина мысленно молится на ещё хотя бы несколько секунд этого единения — втягивает тонкий, уже такой знакомый и необходимый запах Чонгука, и голова начинает кружиться, как детская карусель.       — Не бойся передо мной быть ранимым, — ласково успокаивает Тэхён. — Доверяй, мой шафран.       Он обращается к лёгкому аромату, который доводит до исступления, обращается к юноше, который больше ничьим стать не сможет — будет его и только. Поэтому его уверенное «мой» звучит громогласно.       Пленяюще.       И без права на отказ.       — Пожалуйста, не нужно… — Чонгук не чувствует руку своей, она как будто больше ему не принадлежит, поэтому он даже не может вырваться, не может оттолкнуть — нетвёрдо просит вместо этого.       — Почему? Чонгук, я едва держусь, чтобы не прикасаться к тебе. Еле могу дышать, не зная, как ты на самом деле относишься ко мне…       Юноша всё же предпринимает попытку вернуть себе своё запястье, потому что то, что творит Тэхён превращает его в кисель, и лицо разгорается сильнее во сто крат. Мужчина нехотя отпускает, но губы по-прежнему пылают.       Пахнут Чонгуком.       — Я всё отдам, лишь бы узнать, почему ты так отчаянно сопротивляешься. Что сделало тебя таким настороженным? — дрожа, Тэхён тоже облокачивается на локти и вглядывается в напряжённый профиль. — Поделись со мной, чтобы я знал, как мне действовать.       — Никак, — протяжно выдыхает Чонгук, опуская голову от такого искреннего желания просто понять со стороны другого человека. — Я вас умоляю, не нужно никак действовать больше. Вы делаете только хуже.       — Так почему? Расскажи мне, Чонгук, — в голосе такое глухое отчаяние, что юношу пробирает волной мурашек. — Я чувствую, что есть существенная причина твоих постоянных попыток отшить меня. И это явно не банальная неприязнь ко мне, как к человеку.       — А что если так? Если я действительно на дух вас не переношу? — Чонгук резво оборачивается, пытаясь вложить в свой взгляд надуманные антипатию и недовольство.       Только вот не выходит — сейчас он жутко слабый актёр.       — Именно поэтому ты сейчас здесь, рядом со мной? Потому что терпеть меня не можешь? — усмехается Тэхён.       — Вы надавили на меня.       — Я тебя уже достаточно знаю, чтобы понять: если бы ты действительно этого не хотел, ты бы не сел в корзину. Ты бы пешком до аэропорта пошёл, но не последовал бы за мной. Разве не так?       Юноша отводит глаза обратно, к небесному полотну, на котором уже вовсю занимается рассвет, а шаров столько, что даже становится боязно с каким-либо нечаянно столкнуться.       — То-то и оно, — изрекает дизайнер, предпринимая последнюю попытку. — Поговори со мной. Хотя бы раз не застегивайся от меня. Всего раз, — голос уже не такой мягкий — теперь просяще требовательный. — Что так сильно ранило тебя, что ты больше не доверяешь собственному сердцу?       Чонгук чувствует, как болезненно впивается игла правды в его и без того расшатанное сердце — Тэхён попадает в точку. Юноша уже давно не может прислушиваться к своему упрямому органу, потому что уже один раз тот его неслабо подвёл. Он боится повторения ошибки, боится той боли, которую ему причинили его же неосторожные чувства и желания. Поэтому даже сейчас не решается сознаться в том, что когда-то оклеймило его позором на всю жизнь.       Ему приходится закрыть лицо руками, чтобы ни за что не дать мужчине увидеть его истинные эмоции, рвущиеся наружу из самой тёмной глубины.       — Что ж, — разочарованно выдыхает Тэхён и отлипает от борта, — тогда можем поговорить о чём-то другом. Не портить же наш полёт, верно?       Он пытается улыбаться, но губы не слушаются — сейчас именно тот момент, когда ему неимоверно сложно собрать себя по частям и снова пытаться идти навстречу Чонгуку. Ему до безумия хочется узнать, что же так сильно сидит занозой в чужой душе, чтобы помочь вытащить её и сжечь, но молчаливость и отстранённость юноши — непробиваемая стена, к которой Тэхён безуспешно пытается подступиться.       Только не отступит.       Ни за что, он ведь дал себе слово.       Но сейчас будет лучше оставить Чонгука, дать ему время собраться с мыслями — Тэхён прекрасно видит раздирающие юношу противоречия и не без толики переживания понимает, как тому сейчас сложно. Поэтому даёт побыть одному, отходя.       Как раз самое время заменить газовый баллон, что он и делает. Поддаёт огня с помощью ещё одной горелки, сообщает техникам в рацию, куда их шар держит путь, чтобы те знали, в какую сторону им двигаться следом по низу.       — Раз до твоей болячки мы добраться не можем, — заговаривает после всех пилотных манипуляций Тэхён, — то хочешь приоткрою свою?       — Угу, — тихо отзывается Чонгук, уже ровняя своё шаткое состояние и разглядывая высокие скалы, ползущие под ними по земле.       — Я безумно боюсь высоты.       — Что? Как это? — любопытство вынуждает юношу повернуться всем телом и облокотиться на борт корзины спиной, чтобы видеть мужчину.       Пока тот управлялся с баллонами, не нарушая паузы, Чонгук неожиданно для себя понял одну, поначалу сумбурную, но безусловно — важную вещь.       Он хочет насладиться этим моментом сполна.       Да, завтра будет безумно тоскливо, а потом даже больно от мысли, что ничего подобного больше никогда нельзя будет повторить, но сейчас он имеет право побыть счастливым хотя бы те оставшиеся полчаса полёта, которые у них никто отнять не сможет.       И он хочет разговаривать. Очень и очень сильно. Ему безумно важно слышать голос Тэхёна и ощущать себя вовлечённым в их общую беседу. А ещё ему очень охота переглядываться с ним, чтобы ощущать это трепетное волнение в груди и ниже.       Ему очень хочется хотя бы ненадолго позволить самому себе пощупать эту пылающую влюблённость.       Здесь — можно.       Здесь кроме них — никого.       На высоте, где их никто не услышит и не увидит, он может ослабить натяжение поводьев и разрешить себе побыть хотя бы самую малость счастливым.       И сердце Чонгука благодарно отзывается мягким звучанием турецкого уда, когда он временно пригревает это понимание внутри себя.       — Вот так. Когда я жил здесь, родители отдали меня учиться на пилота воздушного шара, чтобы чем-то меня занять. Выбрали такое вот развлечение для богатых, хотя я не очень-то и хотел.       Чонгук с удовольствием слушает, наблюдая за тем, как дизайнер возится с новой горелкой, что не хочет работать.       — А вы говорили им о своём страхе?       — Нет. Решил, что не хочу быть слабым в их глазах. Да и подумал, что это занятие как раз поможет мне избавиться от фобии. Как говорится, чтобы преодолеть страх — нужно войти в него.       — Не получилось?       — Совсем нет, — посмеивается Тэхён, заканчивая и вставая с корточек. — Боюсь до трясущихся коленей до сих пор.       — Тогда… — Чонгук хмурит брови. — Как вы сейчас справляетесь? Зачем нужно было это всё? — ему уже вовсе не прохладно, поэтому он спешит избавиться от чужого пиджака и протягивает его мужчине.

Mabel Matiz — Fırtınadayım

      Надевая его на себя с мыслью о том, что теперь эта абсолютно непримечательная ткань будет источать ненавязчивый медовый аромат Чонгука, Тэхён с придыханием отвечает:       — Чтобы твоей улыбкой немного полюбоваться.       Юноша начинает внутренне возмущаться, пока сердце пропускает точный удар. Этот мужчина явно странный, может быть, даже безумный — согласиться на полёт, всю жизнь имея сильный страх высоты? Ради одной только улыбки? Больной?       — Вы что, больной? — так и спрашивает Чонгук, снова становясь собой и не подбирая слов, когда им овладевает непонимание, смешанное с каплей злости.       — Да, — один уголок губ дизайнера приподнимается в усмешке. — Да, больной. Ты ещё не понял? Открой глаза немного шире, — он подходит ближе, осторожно сокращая расстояние между ними в маленькой корзине. — И увидишь, насколько я стал безумным из-за тебя одного.       — Господин Ким, — юноша мотыляет головой по сторонам, пытаясь найти пути отступления, только это глупо — периметр вовсе небольшой.       — Боюсь, что бежать тебе некуда. Ты ведь этого сейчас хочешь? Да? В очередной раз избавиться от меня, потому что боишься.       — Я не боюсь… — не слишком-то уверенно отвечает Чонгук, инстинктивно начиная дрожать.       — Тогда в чём проблема? Я вижу, что не безразличен тебе так, как ты пытаешься показать. Ты слишком очевидно меня отталкиваешь.       Тэхён совсем перестаёт слушать свой разум, посылающий сигнал остановиться и закрыть рот. Он и так вчера очень многое обозначил своим признанием, сегодня было бы лучше помолчать, но он больше не может. Он пристально вглядывается в растерянное лицо, когда упирается ладонями в борта по обе стороны от Чонгука и оказывается максимально близко.       Ему нужно тормознуть. Дать себе пощёчину, отойти на сто шагов назад и не нарушать личное пространство, но все поводки, что мало-мальски удерживали, порвались в тот миг, когда он коснулся губами желанного запястья и впервые ощутил вкус пропитанной солнцем кожи.       — За все эти дни, — понижая голос начинает Тэхён, смотря сверху вниз прямо в округлившиеся глаза, — ты настолько растревожил мою душу, что я весь измучился.       — Не продолжайте… — глупо пытается оборвать чувственные речи Чонгук, но голос никак не хочет крепнуть, он намеревается оставаться слабым и выдавать хозяина с потрохами.       — Я ночами не сплю, вспоминая твоё сладкое лицо, — игнорирует просьбу дизайнер, погибая в янтаре больших блюдец. — Я работать не могу, пытаясь везде нащупать твой шафрановый аромат. Я дышать больше не могу, не видя тебя поблизости.       Чонгук и сам задыхается. Ноги подкашиваются так вязко, что он вот-вот сползёт, но он пытается удержаться, сильнее прижимаясь спиной к плетёной стенке. В груди разливается жар, напоминающий раскалённое сливочное масло, заполоняющее нутро.       В сознании пытается выжить слабое желание сейчас же вынырнуть из этой невидимой связи и выброситься из корзины, чтобы снова втянуть воздуха и прекратить бешеный бег обезумевшего сердца за рёбрами.       И вместе с этим хочется надолго в этой близости остаться. Хочется задыхаться чужим тяжёлым запахом и кружиться в колодце чёрных глаз так долго, насколько жизни хватит.       Когда он успел так же сильно вляпаться? Когда не сумел совладать с вожжами сопротивления?       — Ты прости меня, правда, — волнующий голос Тэхёна снова нарушает тишину. — Прости, что я не могу обуздать своё сердце. Я…       Он точно сходит с ума, но сопротивляться собственным желаниям больше сил не имеет — подаётся вперёд и кончики их носов соприкасаются. Эта интимная связь пробирает обоих током, электризует воздух, и Чонгук даже вздрагивает, но отвернуться не может.       Не хочет.       Он прикрывает глаза, мечтая раствориться в этом моменте, но ответных слов не находит, ведь во рту от переполнивших чувств пересыхает и сжимает горло.       — Я не виноват в том, что настолько сильно погибаю в тебе, — Тэхён говорит что-то невообразимое, такое, что Чонгук больше никогда не сможет забыть и будет давиться этими признаниями каждую ночь, когда всё закончится. — Не виноват, что так страшно влюбился.       Мужчина до помутневшего разума хочет притронуться — хочет присвоить себе чужую талию, бережно обхватить её пальцами, чтобы прижать юношу к себе и ощутить биение его сердца своим, таким же рокочущим, но последней волей удерживает руки на бортах.       Он медленно потирается носом о чужой, сливаясь покровами, перенимая чужой запах и родня со своим, а губы так близко, что воздерживаться крайне сложно. Уже невозможно.       — И не виноват в том, что как помешанный мечтаю о взаимности, — сбито шепчет Тэхён и чувствует, как на каждой букве его губы невесомо знакомятся с чужими, едва распахнутыми.       Больше ничего не имеет значения для Чонгука. Всё, что за пределами их маленького воздушного убежища — неважное, ненужное. Даже та самая желанная Каппадокия, что догоняет их внизу — смазывается в какое-то пятно, до которого больше нет дела. Всё, о чем сейчас юноша только может думать — непреодолимое желание своими губами навстречу потянуться, сцеловать с чужих каждое чувственное слово, обращённое ему и только.       Где взять сил оттолкнуть? У кого попросить?       Кто-то выше вообще может услышать просьбу, которую на самом деле вовсе не хотят видеть исполненной?       — Давай же, — не прекращая ластиться, задушенно просит Тэхён, едва соображая. — Давай, оттолкни меня, как ты это умеешь…       И скользкий червь разочарования от очередного ожидаемого отказа дырявит нутро мужчины, когда он ощущает ладони Чонгука, лёгшие на его грудь. Сейчас и вправду отпихнёт, опять скажет больше не приближаться, а в худшем случае выплюнет что-то про стыд и позор. Тэхён готов слушать, готов глотать всё это, готов после очередной прогоняющей палки снова прибежать к этому же двору и скулить под забором.       Только ещё секунду этой ласки оставьте.       Все отказы перетерпит.       Заслужит.       Добьётся.       — Не тяни, оттолкни, — подстёгивает, обволакивая глубоким тембром.       Чонгук молчит, принимая всё непрекращающуюся нежность и совершенно лишается самообладания, когда вместо того, чтобы пихнуть дизайнера в грудь, ощупывает пальцами бешеное сердце, что к нему так бездумно тянется. Чувствует бурю в чужой груди подушечками пальцев и теряет голову.       Сжимая ткань пиджака в районе груди, он совершает нечто отчаянно безумное, хрипя в ответ:       — Поцелуйте…       Тэхён предпочел бы умереть в эту секунду, чем внезапно услышать то, чего он безумно жаждал — сейчас эта просьба выбивает из него дух. Но звучит так проходяще по сердцу, что он готов его руками из себя вырвать, лишь бы перестало ликовать так бурно.       Мужчина замирает, медленно поднимает веки и встречается с упрямым, но всё же немного испуганным взглядом спелых каштанов, что немигающе прожигают в нём дыру.       — Пожалеешь ведь, — мажет словами по призывно раскрытым губам Тэхён, держась на последней истончившейся нити.       Но Чонгук не соглашается, не кричит о том, что он уже жалеет обо всём, что связано с дизайнером.       Он покорно опускает веки, тем самым разрешая.       И вторит:       — Поцелуйте…       И да, он обязательно пожалеет. Только вот сейчас это не имеет никакого значения, потому что истинное желание настолько велико, что любые последствия — невесомы и не могут препятствовать.       Чонгук больше себе не хозяин, и от того, насколько быстро он потерял контроль над собственной душой и телом, ужасно разочаровывает. Он ощущает себя позорно слабым, безвольным, и ему хочется расшибить себе голову за то, о чём он просит сейчас, но иначе не может.       Все сомнения выбиваются из измученной головы моментально, когда губы Тэхёна, наконец, перестают щекотать его собственные, и прижимаются полностью. Целуют. Подминают, напирают, но с такой бескрайней нежностью, что всё естество юноши пробирает неистовым ознобом и зноем одновременно: ледяные приливы к конечностям сменяются адским пламенем по венам, заставляя дрожать и задыхаться в поцелуе. Тэхён и сам не чувствует себя собой — окончательно утопает, когда проникает в жаркую влагу меж сочной мякоти долгожданных губ и начинает хозяйничать там, заигрываясь с чужим языком и прижимаясь ещё ближе.       Всегда думал, что присказки о сладости губ — нелепая чушь, приукрашенная и глупая. Но теперь знает — у поцелуев есть вкус. Пряный, слегка сладковатый, напоминающий ореховые сладости, которые он раньше терпеть не мог, а теперь готов лакомиться ими ежеминутно.       Характер — не пахлава, но эта ласка слаще мёда.       Буквальное ощущение высоты добавляет остроты эмоциям и размазывает обоих в пространстве, по которому они мерно плывут, ведомые ярким шаром над головами. Корзину немного покачивает ласковым утренним ветром, а они и не замечают — их шатает явно от иного, только они не пытаются выровняться, наоборот — ныряют в безумство с головой, не думая, что их поглотит целиком.       Тэхён теряет контроль очень стремительно и даже не замечает, как его ладони перемещаются с бортов на тонкую податливую талию и сжимают, но аккуратно — где-то на задворках возбужденного сознания маячит мысль о том, что он ни за что не хочет причинить дискомфорта или боли.       Целовать, целовать, целовать.       Вот его истинное желание на всю оставшуюся жизнь. Тэхён не может остановиться, когда уже во всю вкушает этот манящий плод, не может отлипнуть, вбирая в себя этот шафрановый запах, не сможет больше быть собой, если прямо сейчас сам отстранится. Он чувствует, как Чонгук под ним мелко дрожит, но льнёт ближе и ближе, не отстаёт, пытаясь поспеть за нарастающим вожделением, как дышит часто и тяжело, и как сильнее сжимает ткани на его груди — до треска.       Тэхён наэлектризован, как оголенная линия, что одним ударом тока может оборвать жизнь, поэтому ему нужно собрать последнюю волю в кулак, чтобы отпустить. Иначе он обязательно захочет зайти дальше.       Он уже неистово хочет, глупо было бы отрицать. Но сейчас ему становится несколько совестно за то, что он так несдержан — практически терзает губы Чонгука, неспособный быть мягче. Он проходится по юноше тайфуном, а тот и рад закружиться в сумасшедших потоках — чересчур податлив, отчаянно отзывчив. Целует в ответ жарко, изредка издавая глухие звуки удовольствия. И это окончательно пленяет Тэхёна, который на мгновение прикусывает чужую нижнюю губу и еле-еле отстраняется. Роняет голову на грудь, дыша безумно тяжело словно от скорого забега, и слышит, как Чонгук дышит точно так же.       — Что же ты творишь со мной… Я не должен был… — не своим, совсем севшим голосом произносит мужчина, отнимая пальцы от разгорячённого тела и желая отойти на пару шагов назад, но Чонгук упрямо продолжает держать за пиджак.       — Я ни о чем не жалею, — так же охрипше отзывается юноша, смотря на Тэхёна плывущим, дико размотанным взглядом.       — Это пока, завтра всё будет иначе, — отвечает дизайнер чересчур уверенно, прикасаясь к ужасно сильно сжатым кулакам на своей одежде и пытаясь убрать их с себя. — Нет, я не должен был вестись. Не должен был потакать твоей просьбе… Не сейчас.       — Почему? Не этого ли вы так желали? — Чонгук до боли растерян.       — Я — да. Больше всего на свете, — Тэхён поднимает глаза вверх, пытаясь справиться с эмоциями, что так скоротечно сменяются с ошеломляющих на сочувственные. — Но ты — нет. Это было временным помутнением, ведь так? Разница в том, что я буду желать этого и завтра, и послезавтра, и месяц спустя, — голос его будто набирает обороты. — А ты нет. Завтра же утром ты проснёшься и постыдишься смотреть мне в глаза, Чонгук.       Юноша молчит, тупя взгляд и неторопливо разжимая онемевшие пальцы.       — Нет, — отрезает он. — Я не буду стыдиться того, что было здесь между нами, ведь я искренне хотел… Но вы должны понять…       — Это было всё, что ты смог мне дать? — Тэхён всё понимает чересчур хорошо, и это неприятно отрезвляет.       — Да…       Дизайнер кивает, смотря невидящим взглядом куда-то сквозь Чонгука, пока на сердце образуется подобие раны, готовое начать вот-вот кровоточить. Он прижимает ладонь к груди, точно так же, как это делал когда-то юноша и сжимает.       — Не страшно, — тоскливо улыбается, а губы всё ещё ужасно горят и уже молят об ощущении чужих снова. — Для меня важен ты, а не мои дебильные желания. Поэтому будет только так, как ты захочешь. Если это всё — значит всё.       — Не говорите так… Ваши желания не могут быть дебильными, — Чонгук коряво пытается что-то исправить, но Тэхён отворачивается и берётся за горелку, испускает из неё огонь, а после включает рацию и сообщает о месте, где посадит шар.       — Я очень надеюсь, что тебе понравился мой сюрприз, — мужчина оборачивается к Чонгуку с привычной самоуверенной улыбкой. — Сейчас я посажу эту махину и можно будет отправляться в аэропорт.       — Я никогда не смогу забыть этого дня, — тоскливо пылая выдаёт юноша, отворачиваясь, чтобы напоследок ещё немного полюбоваться запятнанным шарами небом, уже сияющим утренним солнцем. — Никогда…       Тэхён счастлив. Несмотря на то, что произошедшее между ними пока не дало никаких надежд, он счастлив.       Он смог узнать самое главное — у Чонгука тоже горит сердце. И причиной тому — Тэхён.       А значит он теперь ни при каких обстоятельствах не опустит рук — наоборот, сотрёт их в порошок, если потребуется, но добьётся этого сладкого противоречия, которое уже так сильно любит называть «своим».

Каппадокия для Чонгука пахнет гигантскими полотнами шаров, болезненным принятием непозволительного чувства и чем-то временно счастливым — как страстная блажь, о которой ты сам так отчаянно просил, а получив, теперь не сможешь выбросить из влюблённого сердца.