Назланмак

      Стамбул для Тэхёна пахнет пасмурным небом, разбивающим посланием и чем-то парализующе пугающим — словно становишься пятилетним ребёнком, нечаянно толкнувшим двухлетнего и наблюдающим за его слезами, что текут градом, а после желаешь наказать самого себя так сильно, как ни один взрослый не сможет.

                    Лучше бы утро не наступало.       Никогда.              Но солнце застенчиво пробивается сквозь лёгкие занавеси и тёплыми лучами ласкает спящее лицо, побуждая проснуться. Чонгук медленно открывает глаза, жмурится и тут же чувствует в висках частую пульсацию. Он хочет повернуть голову к стене, чтобы частично спрятаться от солнца, но как только он наклоняет её совсем немного, то перед глазами тут же начинает виться его скромная комнатёнка, а стук в голове становится громче. Юноша сглатывает, но в горле колет от того, насколько там сухо. Очень мучает жажда, но встать и найти портфель, в котором всегда есть бутылка воды, кажется чем-то непосильным.              Неспешно, с особой осторожностью Чонгук пытается приподняться, только это в разы тяжелее, чем просто повернуть голову вбок — всё тело тут же отзывается скулящим нытьём в каждой клетке. Рёбра словно стянуты толстым жгутом, не позволяющим груди полноценно вбирать воздух. Поэтому дышать неимоверно трудно, а внутри как будто застрял гигантский булыжник, мешающий двигаться. Юноша тратит немало минут десять, чтобы всего-то из лежачего положения принять сидячее, превозмогая нарастающее изнеможение. Немного отдышавшись, он роется в памяти, воскрешая вчерашний вечер.       

Mehemmed Cavadov — Umutsuz Aşk

      То, что творилось за дверьми отцовской спальни в этот раз было куда страшнее, чем в прошлый. Жёстче, яростнее. Барыш не терпит повторения ошибок от кого бы то ни было, а от Чонгука — тем более. Поэтому его удары были полны жгучей ненависти настолько, насколько вообще могли быть. Только в этот раз он позволил себе не только избивать, уничтожая всё тело беспощадными размашистыми пинками, а ещё и плевать в сыновье лицо. Наступать на голову и давить её, словно Чонгук — пробегающий мимо жирный таракан или окурок сигареты под подошвой — отец ввинчивался ступней в чужую голову так, будто силился впечатать её в ковер и сравнять со старым деревянным полом. Физически это было едва терпимо, но и морально не лучше — унизительнее во сто крат. Барыш не голову его топтал, а личность. И оттого сейчас Чонгука опять начинает мучительно тошнить. Он сглатывает, пытаясь удержать в себе, но понимает, что долго не протянет. Ему нужно выбраться из постели и добраться до туалета.              — Не так резко, — слышится с порога тихий голос матери, которую юноша даже не сразу замечает, пока пытается свесить ноги на пол.              Женщина устремляется к Чонгуку, сама опускает сыновьи ноги с кровати и снизу вверх глядит на него, едва удерживая слёзы.              — Я же просила тебя не ходить…              — Это моя вина, да?              Определенно. Он отвечает за неё, зная, что только он виновен в том, что теперь покалечен и унижен.              — Не думай так, — голос Пынар ломается, когда она позволяет первым слезам пролиться по впалым щекам. — Никто никогда не виноват в том, что сердце выбирает.              — Левент и правда был здесь? — Чонгук не развивает сердечную тему и морщится, когда безуспешно пытается подняться с постели.              — Нет. Барыш вчера вечером ходил выпить чая и сыграть в нарды с его отцом. Тот ему и рассказал, — мать говорит очень быстро и тихо, боясь того, что её муж может сейчас коршуном влететь в комнату и застать их за такими беседами.              — Что именно?              — Левент привёз свою девушку, устроил ей свидание, — на этих словах юноша кривится от отвращения. — Там на площадке и увидел тебя с…              Пынар умолкает, даже не зная, каким словом обозначить того, кто завладел сердцем её сына. Пусть Чонгук никогда не посвящал её в свою личную жизнь — она всегда по глазам всё видит.              — Сынок, тебя действительно что-то связывает с этим мужчиной? Кто он?              — Никто, — юноша отворачивается, а сердце при мысли о Тэхёне болезненно сжимается в узел. — На самом деле, это человек, с которым я…              «Больше никогда не встречусь».              — …работал. Я очень хотел заработать денег, чтобы помочь тебе, мама, — печально выдыхает Чонгук, стыдливо принимая всё то, куда привела его изначальная цель. — Думал, что если достану столько, сколько нужно, то отец не женит меня, и ты будешь в порядке… Но ему объяснишь это? Нет. Он верит кому угодно на первом же слове против меня, при этом не выслушивая ни единого моего.              — Чонгук, мальчик мой, — матери дико больно слышать это, но в глубине души она знает — никогда иначе быть не могло и не будет. — Что это за работа? Неужели…              Нет, конечно, она не думает о самом низком и отвратительном, но её тревожные мысли сами по себе пляшут не в то русло.              — Он — дизайнер. Всего лишь снимал свои украшения на моих руках. Ничего больше.              Чонгук впервые делится с кем-то тем, чем занимался всё это время, и ему становится на сотую легче — тайна теперь не такая отягощающая. Да и матери он доверял всегда.              — Только это всё было впустую, денег мне не видать.              — Мне дела до них нет, — чуть громче говорит Пынар, лаская тёплым материнским взглядом лицо Чонгука, повесившего голову на грудь. — Мне важнее всего то, что у тебя на душе. Поделись со мной. Ты… между вами что-то есть?              Юноша прикрывает глаза, неспособный справляться ни с физической тяжестью, ни с валунами на сердце. И оно сейчас пытается казаться не слабым, старается биться быстро-быстро, напоминая хозяину о том, что не всё в нём изничтожено, но он больше не обращает на него никакого внимания — никогда больше не прислушается к нему.              — Нет, — слетает ответ с сухих губ. — И давай больше не будем заговаривать на эту тему. Я этого человека теперь никогда не увижу, чтобы не навлекать на себя ещё большие страдания.              Мать поджимает губы, не осмеливаясь вслух произнести то, что теперь её сын, к сожалению, будет мучиться куда больше, чем предполагает. Даже удары и ругательства отца прошедшей ночью не сумели выбить из юноши то трепетное, что Пынар сумела разглядеть в родных глазах — оно и сейчас в потухших зрачках пытается выжить, изредка мигая. Женщина сжимает ладони сына, целует их и больше не терзает душевными разговорами, как никто зная, до какой степени Чонгук закрытый — сейчас это всё, что он смог из себя выдавить, поэтому пытаться больше смысла нет.              — Тебе помочь дойти до ванной?              — Нет, мама. Мне нужно самому двигаться, чтобы…              Чтобы что? Для чего ему теперь вообще стараться? Чтобы ходить на привычные подработки и приносить этому изуверу деньги, которые тот сам не в состоянии заработать? Как же несправедливо. И он мог бы плюнуть отцу в лицо, мог бы сбежать из этого осточертевшего дома, но его держит здесь мать. Без него она под этой крышей погибнет гораздо быстрее, чем её съест болезнь — Барыш попросту затопчет её личность точно так же, как вчера и его собственную. А Чонгук этого никогда не допустит, поэтому вынужден оставаться здесь и обеспечивать их семью, которая является таковой только для галочки и замыливания глаз соседям.              — Обязательно позови меня, если будет сложно.              Она знает, что сын не обратится, но робко просит. Всё равно к вечеру она придет с охлаждающими мазями, которыми ночью уже обрабатывала тело, только-только наливающееся отвратительными синими и фиолетовыми оттенками.              Чонгук тянется губами к материнскому лбу, оставляет там поцелуй, полный благодарности и ещё какое-то время неподвижно сидит на краю кровати, закрыв глаза, когда остается один. Каждый вздох отдается острой болью в рёбрах. Плечи при каждом движении рук тоже заунывно ноют, а голова так и не перестаёт вращаться вертолётным вихрем.              Но не это его беспокоит. Тело можно подлатать — не в первый раз. А вот что делать с лопнувшим сердцем? Кажется, отец вчера целенаправленно и на него наступил со всей дури. У Чонгука оно адски болит, а не измученное туловище.              У него душа внутри истоптана, а не голова.              Вот всё и кончилось, как он предвидел.       Не будет никакой последней съёмки. Не будет больше ни единой встречи с Тэхёном. Да, у него изначально не было слепой собачьей надежды на что-то совместное и волнительное, но всё-таки сейчас, когда всё действительно потеряло смысл — внутри рвёт. Что-то ощутимо трещит в самой глубине его затронутой души, а он даже не может схватить это и удержать, потому что это — едва-осязаемое и невесомое.              Влюблённость, которой он дышал последние дни, теперь забивается в нос и глотку отравленными цветами, перетёртыми в порошок подобно специям. Влюблённость, которая окрыляла настолько, что позволила Чонгуку впервые за много лет разрешить себе потянуться к кому-то, теперь оттягивает назад тугой резинкой, отпусти которую — он расшибётся. Влюблённость, которую он смог пощупать и попробовать на вкус с Тэхёном, теперь болит этим самым именем, которое забыть не выйдет.              Но он изо всех сил постарается. Чонгук даёт себе обещание выкинуть из головы мужчину, которого знает всего ничего. И по факту — что он знает? Крохи. А их можно пустить по солёному ветру, и скоро они забудутся, как и Каппадокия, в которой они прожили нечто незабываемое и прекрасное.              Юноша целенаправленно опускает то, что знает о Тэхёне наверняка — тот безумно влюблён. Это нужно выкорчевать из головы в самую первую очередь.              Чонгук чувствует, как веки его самовольно дрожат, и он с силой давит на глазницы пальцами, чтобы не позволить себе слабости. Одну он уже допустил — ночью расплатился.              Больше не имеет права.       

      ⌘⌘⌘

             Тэхён стучит телефоном по своей раскрытой ладони, вглядываясь в бьющиеся о скалы громоздкие волны. Ну как же сегодня погода идеально подходит под концепцию фотосессии: последние украшения решили отснять у Босфора, Бон-Хва предложил несколько интересных кадров прямо в воде, пока ещё тепло и можно без дискомфорта мочить руки. Но внутри дизайнера селится смутное сомнение, когда ещё с утра он посылает сообщение с местом и временем, а Чонгук ему не отвечает.              Он только подъехал, хотя команда ожидает дизайнера уже примерно с полчаса, и ужасно удивляется, когда не наблюдает юноши.              — Гаён, — Тэхён облизывает губы, незаметно тревожась. — Ты связывалась с ним?              — Пыталась, — так же растерянно вздыхает менеджер. — Но он не отвечает.              — Как же надоели эти его выходки, — бурчит Чимин, швыряя камни в беснующуюся воду. — Так и знал, что с ним будет возня.              Тэхён игнорирует друга, чтобы не наломать дров и не ляпнуть чего-то особенно обидного. Он набирает ещё раз, слушает очередные гудки, сбрасывает и начинает печатать сообщение.       

      «Если что-то случилось — дай знать. Но не игнорируй мои звонки. Если ты помнишь, то у нас последний день съёмок».

             Понимает, что вышло сухо и посылает следующее:       

      «Я очень волнуюсь о тебе».

      

      Ответа не приходит несколько минут, и Тэхён снова хочет позвонить Чонгуку, но тут же приходит долгожданное смс.       

      «Господин Ким, я приношу вам свои извинения. Я не оправдал ваших надежд, мне очень стыдно. Но на этом наше сотрудничество заканчивается. Снимки, которые уже у вас есть, можете использовать как хотите, я даю на это разрешение. Надеюсь, что там достаточно фотографий, чтобы вы смогли достойно представить свою коллекцию».

             Тэхён пялится в экран, проходясь по равнодушному тексту тысячу раз, прежде чем ниже всплывает ещё одно, уже более честное, обращённое лично ему без формальностей.       

      «Не приходите ни домой, ни на моё основное место работы. Не ищите встреч со мной. Удалите мой номер и забудьте абсолютно всё, что связано со мной. Это последнее, о чем я настойчиво вас прошу. И спасибо за всё, что вы для меня сделали, но я также попытаюсь забыть об этом как можно скорее».

             Мужчина сжимает телефон в ладони так сильно, что тот вот-вот треснет, и когда Гаён подходит к нему сообщить, что её очередные звонки оказались безуспешными, то впервые видит начальника таким…              Уязвленным.              — Мне начать искать его?              — Нет, — отрезает Тэхён, бесцветно глядя в солёные воды Босфора. — Сворачиваемся.       

      ⌘⌘⌘

             Чонгука полоскает несколько раз, когда он, наконец, добирается до ванной. От частых спазмов грудная клетка отзывается болью острее, но юноша продолжает нависать над унитазом. Последние разы он специально доводит себя до рвоты, суя пальцы в глотку и щекоча нёбный язычок — ему нужно испустить душевные терзания и унижение, по-прежнему отравляющие нутро. Необходимо выхаркать абсолютно всё, что теперь неумолкающим нытьем царапает внутри него. И он старательно доводит себя до истощения, отплёвываясь.              Когда внутри пустеет, он с особым усилием поднимается на слабых ногах и доходит до раковины, неловко умывается и таращится в зеркало — там мрак. Лицо бледное, словно меловая линия на асфальте, а мешки под глазами такие явные, что в них можно прятать овощные очистки, как в мусорке. Но что самое мерзкое — взгляд. Пустой, отсутствующий. Больше не живой. Чонгук себя не узнаёт, и вместе с тем очень хорошо помнит себя такого, видел уже шесть лет назад. На него и в то злосчастное утро после краха из зеркальной поверхности смотрел некто чужой, безжизненный и потухший.              Юноша тянет дрожащую ладонь к зеркалу, трёт. Поначалу медленно, словно пытается избавиться от запотевшей дымки, но постепенно движения его становятся более резкими, хаотичными. Размашистыми рывками он пытается стереть себя. Свой облик, который теперь видеть не может. Особенно сильно вжимается раскрытой ладонью в область, где отражаются его угасшие глаза. Век бы в них не смотреться. Яростный приступ прекращается так же внезапно, как и начался.              Он ещё раз ополаскивает лицо ледяной водой, приходя немного в чувство, делает несколько жадных глотков из сложенной ладони и выходит.              Ему нужно двигаться. Нужно расхаживаться. Нужно что-то делать, чтобы хоть как-то заглушить бессвязный поток мыслей в больной голове. Спуск с лестницы даётся тяжело, но Чонгук превозмогает ощущения и с одышкой оказывается на первом этаже. По дому витают запахи приготовленного матерью завтрака, который он обычно старается не пропускать — слишком вкусно Пынар готовит, но сейчас никакого аппетита нет. И вряд ли появится в ближайшее время. Юноша неторопливо входит в гостиную и внутренне весь съёживается, когда встречает там отца, читающего утреннюю газету.              Замирая на пороге, Чонгук молчит. Даже привычное «доброе утро» застревает где-то в зубах. Он помнит, как в обманчиво позабытом прошлом в точно такое же мрачное утро ни слова отцу не сказал, а после сохранял молчание ещё несколько месяцев. Сейчас же он понимает — отныне это навсегда.              — Извинений не будет, — равнодушно бросает Барыш, отпивая кофе из чашки. — Сядь.              Он поднимает глаза к сыну и наблюдает, как тот неуклюже ковыляет к креслу, но глаза противятся и сужаются, источая злобу.              — Послезавтра мы идём в дом твоей будущей жены. Просить руки. Так что, будь добр, — усмехается отец, возвращая газету к лицу, — приведи себя в божеский вид.              Чонгук опускает веки, исколотые песком. В груди вспыхивает желание прямо в это мгновение перевернуть дом вверх дном и под обломками похоронить этого человека. Но он сдерживает себя, сглатывая — у него банально на это нет сейчас сил.              — И да, — добавляет отец, — не вздумай откреститься от работы. Надеюсь, ты сможешь попросить у своего администратора плату за эту неделю? Дома даже яиц не осталось.              Этот снисходительный, нарочито вежливый тон доводит до бешенства. Будь Чонгук подзаборной собакой, уже бы весь пеной изошёлся, но от открытого проявления агрессии его спасает только то, что он уже выблевал все свои внутренности.              — Что-то ещё? — цедит сквозь сжатые зубы юноша.              — Пожалуй, нет, — Барыш на секунду выныривает из-за газеты, издеваясь голосом.              Чонгук ни минуты не задерживается в гостиной. Продолжая ощущать себя грузным пыльным мешком, на который только что сверху бросили ещё с десяток таких же, он выходит из комнаты и возле кухни встречается с матерью. Отрицательно кивает головой, давая понять, что завтракать не будет, и выходит на улицу.              Пасмурных дней прибавляется, сегодня — не исключение. Но юноша только рад, потому как ему сейчас необходим прохладный воздух, который явно не поможет, но хотя бы ненадолго остудит голову. Медленно продвигаясь по мощёной дорожке, Чонгук спускается к началу улицы и безумно устаёт, пока доходит до знакомой скамьи у остановки. Ещё вчера здесь ему было спокойно и хорошо, когда рядом был Хосок. А теперь ему чересчур трудно опуститься на деревянные перекладины.              Позвонить?       Нет. Рана ещё слишком свежа, чтобы приоткрыть её другу и попросить о помощи. Ему всего-то нужно выговориться. Хотя бы частично, не обо всём сокровенном, но об основном. Только пока даже на это не хватает смелости.              Он открывает последний диалог с Тэхёном и неосознанно сжимает челюсти. От отчаяния. Ответа, на удивление, нет. Но так даже лучше. Чонгуку было бы куда сложнее, начни мужчина засыпать его вопросами и ненужными звонками.              Он для себя всё решил, и дизайнеру нужно всего-то принять его выбор.              Всего-то.              Становится даже смешно от этой мысли. Юноша тихо посмеивается себе под нос, не замечая, как постепенно его смех перерастает в нервный, за которым могут последовать слёзы. Но он не позволяет им пролиться — удерживает влагу на нижних ресницах, а после смахивает так спешно, будто ничего и не было.              Когда он удаляет контакт «Заноза» из записной книги, на душе скребут кошки, но Чонгук злобно их прогоняет, убирая телефон в карман и нетвёрдо поднимаясь. Куда ему идти? Что делать? До смены в ресторане ещё столько времени, а он даже не уверен в том, что сможет отработать. Но он не посмеет не явиться туда — Дефне строга, быстро учует ещё один кривой обман, да и ему действительно нужны деньги. Если их нет даже на еду, то и на лекарства, необходимые каждую неделю, и подавно.              Ради матери юноша заставляет себя идти.       

Yaşlı Amca — Yıldızlara Bak

      Как ноги приводят его к набережной, он и сам не понимает. Как он быстро находит нужного мужчину, тоже не осознаёт, но все-таки слабо улыбается, когда встаёт напротив знакомого продавца и приветствует.              — И вам доброе утро, молодой господин, — добродушно улыбается пожилой мужчина.              От этого обращения естество снова тоскливо тянет, мгновенно вспоминая того, кто к нему обращался так же.              — Прошу, зовите меня Чонгуком. Это вы господин для меня, а никак не наоборот, — робко отзывается юноша.              — Как вам будет угодно. Хотите перекусить?              Чонгук бросает взгляд на свежие, ароматные симиты, от которых никогда не отказывается, но его тут же воротит и он качает головой.              — Если вы не против, — с толикой смущения просит он, опуская глаза, — то я хотел бы сегодня сам покатать тележку.              — Как я могу быть против, Аллах-Аллах! Она же ваша, берите, конечно.              Продавец без промедления выходит из-за фургона и снимает фартук.              — Вы не волнуйтесь, вся выручка будет вашей, — Чонгук принимает кусок ткани и с неудобством пытается завязать на пояснице, но выходит плохо — ему больно.              Мужчина заботливо помогает, замечая неловкость и немного искривившееся лицо, получает тихую благодарность и отвечает:              — Не нужно, Чонгук. Это — твоё, — снова напоминает, чем отсылает юношу в памяти к ненужному. — И деньги, выходит, тоже.              — Нет-нет, я прекрасно осведомлён о том, какой у вас был договор. Так что не сомневайтесь, выручка будет ждать вас, когда я верну вам телегу.              — Душа у тебя светлая, — искренне улыбается продавец и несильно хлопает юношу по плечу, отчего тот сразу же стискивает зубы, ощущая неприятную волну по всему телу.              Но вида не подаёт.              — Во сколько вы обычно заканчиваете?              — Забавный факт, но обычно все симиты разбирают уже к полудню.              — Отлично, тогда встретимся здесь же?              — Как прикажете.              И мужчина удаляется прогулочным шагом, пока Чонгук остаётся один на один со своим подарком и проваливается в тот день, когда получил его. Это было всего два дня назад, а ощущение такое, будто вечность прошла. Юноша оглаживает металлическую телегу по краям, вдыхает аромат любимой выпечки и… Чувствует тоску.              Ужасную, раздирающую сердце тоску по тому, кто так осчастливил его. Не телегой, вовсе нет. А тем, что был так внимателен. Запоминал незначительные мелочи и уделял им столько внимания, сколько мог уделить разве что Хосок.              Тэхён стоит перед его глазами, да так ярко и реалистично, что кажется, будто он вот тут, напротив, покупает три симита и чай, как пару дней назад. Чонгук сходит с ума, но он слышит его запах. Свежий, тяжеловатый, кружащий голову так, как ещё недавно в плетёной корзине, парящей в небе. Юноша жмурится, желая выдавить из себя этот образ, выбросить из головы всё, что теперь надолго с мужчиной связано, но разве так просто? Он проник в его глупую жизнь слишком стремительно, почему нельзя так же скоро вытравить его из себя? Почему теперь стирать из памяти так неимоверно сложно?              Ответов нет и не будет, от этого мучительнее в разы. Чонгуку нужно как можно скорее отвлечь себя, и тут сами высшие силы помогают в этом, посылая первого покупателя. Это милейшая девочка-подросток, которая звонким голосом просит о паре симитов и чае. Юноша быстро включается в работу, со временем забывая про изувеченное туловище и скорбящую душу, продавая бублики и разливая ароматный травяной чай.              Тело его постепенно свыкается с движениями, боль ненадолго заглушается, притупляется, и Чонгук даже находит в себе силы, чтобы улыбаться покупателям. За широкой, доброжелательной улыбкой он прячет собственное раненое сердце, которое взывает к полюбившемуся человеку, но юноша полностью его игнорирует. В добрых пожеланиях приятного аппетита он на какое-то время спасает себя, забываясь и раздавая выпечку так быстро, что не замечает, как уже отдаёт последний симит пожилому мужчине.              Глядит на часы — точно полдень. Действительно забавный факт.              Чонгук смиренно ждёт, когда вернется продавец, опираясь спиной на опустошённую телегу и вглядываясь в пролив, что к обеду угомонился и теперь неприветливо тих. Как же родной город тонко чувствуют юношу и буквально перенимает его душевное состояние изо дня в день. Теперь Стамбулу придётся надолго погрузиться в серость и затхлость.              — Чонгук? — мужчина неслышно оказывается рядом и зовёт юношу не в первый раз.              — Да, простите, — растерянно бормочет Чонгук, оборачиваясь и пытаясь развязать фартук: сейчас сделать это уже немного проще, но по-прежнему дискомфортно.              — Как ваш первый раз? Понравилось?              Почему каждое слово отсылает к Тэхёну? Как прекратить это? Юноша тупит взгляд, бормоча «Прекрасно» и спохватывается.              — Вот, пока не забыл, — он выуживает стопку лир из металлического ящика, напоминающего крошечную кассу и протягивает. — Как и договаривались.              — Спасибо тебе, Чонгук, ты и вправду удивительный, как о тебе отзывались.              — Кто? — в недоумении юноша смотрит на продавца.              — Ну как же, тот почтенный господин, купивший эту телегу. Он тогда сказал, что берёт её в подарок самому удивительному человеку.              Лучше бы Чонгук этого никогда не слышал. Не тогда, когда он старается избавиться от любых крошечных напоминаний. Он бросает последний взгляд на то, что является теперь не заветной игрушкой, а больной мозолью и, пройдясь кончиками пальцев по яркой тканевой крыше, произносит:              — Я больше не приду. Делайте с этим, что хотите.              — Что? В каком смысле? — мужчина ошарашен, но у юноши совершенно нет желания объясняться.              — Хорошего дня, господин, — выдавливает кривую улыбку Чонгук и спешит покинуть набережную так быстро, насколько это получается, учитывая его физическую форму.              Он безгранично сильно любит именно эту часть набережной, считая её самой уютной и такой подходящей ему — именно эти скамейки и вид с этого ракурса на Босфор всегда успокаивают его, но теперь единственный спасательный круг оказывается ужасно узким, давящим на грудь в попытке не помочь, а утопить.       Излюбленное место теперь будет пахнуть Тэхёном, и Чонгук сюда больше не придёт.       

      ⌘⌘⌘

             Хосок сразу же замечает неладное, когда Чонгук входит в зал ресторана ковыляющей походкой, не присущей ему. Это бросается в глаза не так явно, но друг, к сожалению, прекрасно помнит эти неловкие движения, которых за все шесть прошедших лет больше ни разу не видел. Сердце дёргается в тревоге, и он сходит со сцены, сразу же направляясь к юноше.              — Только не говори, что всё в порядке, — Хосок несколько взбешён, потому что чувствует за собой какую-то дебильную вину — не углядел.              — Глупо будет, да? — за усмешкой Чонгук прячет стыд, вонзающийся в сердце щепкой.              — Это снова случилось, да? — глухо спрашивает друг, смотря в упор и желая крепко прижать его к себе, чтобы через объятие хотя бы немного перенять на себя чужой тяжести, но даже плеч не касается — боится сделать хуже.              Чонгук не отвечает словами. Он опускает веки, подтверждая, и Хосок полнится гневом, разбавленным пятнами жалости. Кто угодно, но только не его близкий друг, не чувствительный и ранимый Чонгук, должен был подвергнуться такому. Хосок вообще-то ужасно добрый и мягкосердечный, но если бы была возможность отдать судьбу друга кому-то другому — не глядя бы отдал. Лишь бы только Чонгук никогда не был тронут своим мерзким отцом.              — За что в этот раз?              — За… то же самое.              Юноша боится смотреть другу в глаза, хотя знает, что не встретит в них осуждения или отвращения. Но ему стыдно за то, что он по собственной глупости и наивному сердцу опять пришёл к тому, от чего его тело продолжает полниться болевыми волнами даже в эту минуту.              Трудно признавать свою ошибку и опрометчивость. Тяжело понимать, что всё случившееся — из-за его шаткой надежды, которой он до сегодняшнего утра даже сам не осознавал. Убеждал себя в том, что не ждёт ничего, не питает ложной надежды на хотя бы подобие отношений с Тэхёном. Но только сейчас, когда всё действительно рушится, он понимает — как ребёнок надеялся. Чисто и искренне жил каким-то беспросветно тупым мечтанием на возможность быть с ним в эти скоротечные дни.              — Чонгук… ты что же, влюбился в кого-то? — Хосок спрашивает так тихо и робко, что вопрос кажется ужасно сокровенным.              Почему все спрашивают его об этом?       Не зная, делают только хуже, потому что каждое «Да» сыпется солью на рану. Честный ответ с губ никак не сходит — от него неприятно щиплет сердце. Поэтому Чонгук молчит, не решаясь даже самому себе вслух в таком сознаться. Но Хосоку уже этого и не нужно — видит всё по блёклым глазам. Они тоскливы так сильно, как могут из-за стёртых в порошок надежд полниться печалью глаза жутко влюблённого человека.              — Так, — хлопает в ладоши за спиной юноши Дефне, и Хосок обращает к ней взгляд. — Хватит болтать. Заведение открылось, сейчас вот-вот пойдут гости.              — Никуда не сбегай после смены, — предостерегает Хосок. — Я заберу тебя к себе.              — Нет, прошу, не нужно, — Чонгук начинает сопротивляться, но на самом деле внутренне признаёт, что это будет лучшим решением.              — Нужно! Я не дам тебе вернуться в дом этого… этого… — он хочет выпалить всё, что думает о чужом отце, но всё-таки удерживает себя от ругательств. — Нет. Кто знает, что ему взбредёт в голову этой ночью. Побудешь пока у меня. Подлечим.              — Спасибо… — едва слышно выдыхает Чонгук, опуская стыдливо глаза, будто ему помогает не лучший друг, а незнакомец.              И, отбрасывая ужасно кусающие мысли куда-то подальше, он ныряет с головой в работу, старательно игнорируя неприятные ощущения в грудной клетке и неугомонную пульсацию в висках. Зал очень быстро наполняется гостями, как происходит, собственно, каждый вечер, и у юноши почти нет времени даже на то, чтобы глотнуть воды.              Но когда выдаётся свободный промежуток времени в пятнадцать минут, Чонгук наконец переводит дух и даже успевает пожалеть об отдыхе: когда он садится на стул в раздевалке, то все болезненные ощущения разгораются с удвоенной силой, напоминая о себе. Тело будто издевается над своим хозяином, при каждом малейшем движении крича о собственных увечьях и синяках, что, наверняка, под формой уже жутко темнеют и наливаются оттенками мрачного унижения.              Но к счастью, отдыхать долго не приходится — уже пора возвращаться в зал и принимать новый заказ.       

Dedublüman — Depresyondayım

      Сердце неприятно ёкает, когда подходя к самому дальнему углу, Чонгук уже издали различает знакомый силуэт. Его мгновенно бросает в жар, а ноги превращаются в клейкую кашу. Но он на работе, нужно держать лицо и статус обслуги. Как и в прошлый раз, Тэхён, конечно, поступает очень умно — выбирает самый скрытый угол ресторана. Юноша весь подбирается, полностью блокируя каждый участок тела, отдающийся болью при ходьбе, чтобы дизайнер ни за что не смог что-то заподозрить.              Перед ним быть таким ничтожно слабым ему нельзя. Иначе его точно не оставят в покое.              — Что ж, я снова проглатываю твою неявку, — ровно бросает Тэхён вместо приветствия, сидя за столом. — Но неужели ты и вправду думал, что я вот так легко отстану?              Чонгук не шевелится. Но внутри него сердце вот-вот пробьёт грудную клетку и выскочит наружу от одного только чужого голоса. Он ужасно соскучился. И теперь ему кажется, что он не сможет избавиться от этого человека, засевшего глубоко внутри. Юноша смиренно стоит, якобы ожидая заказ и не выражая ни единой эмоции, хотя из общего зала их никому не видно. Но только он знает, как сейчас ему хочется прижаться к Тэхёну хотя бы на короткий миг и сыскать умиротворения. Успокоить измученную голову. Унять душу в чужом объятии.              — Господин Ким, — начинает тихо Чонгук, но ему не дают продолжить, перебивают.              — Чонгук, даже не думай начинать заученную речь, — Тэхён выглядит уставшим и вымотанным, и это неприятно колет, отчего юноша отводит глаза в сторону. — Думал повторить своё сообщение мне в лицо?              — Нет, я… Вы будете что-то заказывать?              Дизайнер посмеивается от нелепости этого вопроса.              — Хотя нет, я всё-таки хочу услышать это лично. Попроси сейчас меня забыть обо всём. Давай.              Чонгука пробирает липким страхом от тона, каким мужчина к нему обращается — он его таким ещё ни разу не слышал. Не грозный, не раздражённый. Разочарованно ледяной. И от него все внутренности в миг мёрзнут.              — Только смотри мне при этом в глаза, пожалуйста, — Тэхён встаёт и подходит ближе. — Ну же, скажи, чтобы я выбросил эту неделю из жизни.              Юношу обдаёт желанным запахом, и в висках стучит ещё сильнее. Одному богу известно, как все сегодняшние попытки заткнуть урчащий разум сейчас стираются в ничто от одного только аромата. Чонгук судорожно выдыхает и поднимает к Тэхёну потухшие глаза.              — Выбросьте.              Дизайнер не слышит уверенности и делает ещё один шаг навстречу. Плевать, что в сотый раз его прогоняют. После того, что произошло между ними на высоте, он не верит словам — теперь он насквозь видит юное сердце, и никакие фальшивые речи его не обманут.              — Забудьте. Возвращайтесь домой и никогда не вспоминайте обо мне, — Чонгук вновь отворачивается, не выдерживая сильного взгляда, и дрожит от одной только мысли, что Тэхён и вправду когда-то позабудет.              Такой читаемый, уже неспособный умело врать и открещиваться. Какая-то часть шипов отпала в Каппадокии, и теперь Чонгук кажется более понятным. Мужчина не сводит глаз с губ, которые всё это произносят, а на его собственных вспыхивает их поцелуй, который сладостью всё ещё теплится на покровах.              Тэхён делает последний шаг, уничтожающий хлипкую дистанцию и задыхается. Как же сладко и маняще Чонгук пахнет. Как же мужчина проваливается в него, как же тонет, черт возьми.              Непозволительная близость слишком быстро опьяняет, хотя они даже друг друга не касаются. Но Чонгук чувствует на своей щеке тёплое дыхание, что впервые не успокаивает, а расшатывает так сильно, словно он — разваливающаяся лодчонка в бурном море, готовая вот-вот перевернуться. Даже боль в теле сейчас полностью стихает, но голова начинает кружиться куда сильнее, и юноша опускает веки.              — Есть ещё что-то, что ты хочешь сказать мне? — едва слышно спрашивает Тэхён, дико желая снова коснуться тонкой талии, но удерживая покалывающие руки вдоль тела. — Только ли наш поцелуй так сильно отдаляет тебя от меня? Расскажи мне уже, в чём сложность? — и опять он звучит жалобным животным, пытающимся добыть себе хоть немного человечного.              Упрямое молчание со стороны Чонгука затягивается, потому что он уже готов кому угодно явить своё поношенное тело и изрытую отцом душу, но только не Тэхёну. Разве ему нужно такое… отродье? Нет. И к чему тогда будет его честность? Только себя лишний раз расковыряет и не сможет потом остановить кровотечение.              — Я же просил смотреть на меня, — мужчина плавно поднимает руку к чужому лицу, но уже привычно одёргивает себя, и она так и повисает в воздухе. — Не вынуждай меня снова прикоснуться к тебе.              — Пожалуйста, не трогайте…              «Не троньте больше мою душу».              Вот о чём хочет на самом деле попросить Чонгук. Как и о том, чтобы Тэхён таки коснулся не только лица, но и увядающего сердца. Он мечется в клетке противоречивых, хаотичных мыслей и желаний, которые нападают на него дикими, оголодавшими хищниками, а у него даже нет сил прикрыться слабыми руками.              — Знал бы ты, как сильно я хочу снова дотронуться, — сбито выдыхает дизайнер, но опускает руку обратно. — Взгляни на меня. Только об этом прошу.              Чонгук не решается. Но голос такой просящий, что ему невозможно сопротивляться. Он медленно поворачивает голову к Тэхёну, и ресницы его дрожат мелко-мелко, а сам он и вовсе готов провалиться под землю от взгляда, каким на него не мигая смотрят.              Влюблённо до слетевших катушек. Ужасно.              В глазах юноши всё стынет и заполняется пеленой, начинающей разрастаться, пока сердце в груди отбивает суматошный ритм, не находя себе места.              — Я понимаю, что то, что произошло — пошатнуло тебя. Я ведь знал, что ты пожалеешь, — кается Тэхён. — Должен был удержаться. Прости, что я не смог, и из-за этого ты теперь сам не свой. Но как я мог? Одно твое слово — и я превращаюсь в раба, готового сделать всё, что угодно…              Он не ждет ответа. У него и у самого его нет.              — Если тебе так будет проще, то, клянусь, я никогда не напомню тебе об этом. Не заговорю и уж тем более не повторю, пока ты не будешь готов к тому, чтобы не винить себя за это, если вновь… захочешь.              У Чонгука сердце замирает, переставая скакать как оголтелое. А в глазах всё так же темно, и ноги подкашиваются. Он не хочет слышать таких слов в свой адрес.              Почему этот человек так сильно волнуется о нём? Почему же он думает о нём и только о нём, полностью глуша собственные желания? Почему ему настолько важны душевные переживания Чонгука?              Почему? Почему? Почему?              Дебильные вопросы, дебильные ответы.       Он ведь прекрасно знает, почему. И лучше бы ему не знать этого никогда. Не было бы сейчас так мучительно больно отталкивать Тэхёна от себя насовсем.              — Ты только не проси меня забыть. Это — единственная просьба, которую я не смогу выполнить, — нервный смешок слетает с губ дизайнера. — Не получится, мой шафран. Ты уже — здесь, — он кладёт раскрытую ладонь на грудь, прикрывая область сердца, вьющегося юлой внутри. — Не смогу.              — У вас получится, — шелестит Чонгук, смотря стеклянными глазами на Тэхёна, лицо которого начинает расплываться в пространстве. — У вас всё получится, ведь вы… Всегда добиваетесь того, чего хотите.              Еще мгновение рядом, и он сдастся. Ляпнет ещё одну идиотскую просьбу, захочет рухнуть в чужое объятие, которое может стать спасением. И осознавая эту опасность, Чонгук из последних сил разворачивается, только бы больше этого влюблённого лица не видеть и не пропадать в чёрном мареве, проникающим в самую его суть. Почти бегом, непонятно как вообще так быстро, он несётся через зал, желая исчезнуть не только из ресторана, но и с лица земли. Когда он оказывается у раздевалки в узком тёмном коридоре, Тэхён таки нагоняет его и осторожно прихватывает за локоть, вынуждая остановиться.              — Чонгук, — разворачивает к себе и замечает стоящие в глазах слёзы.              Но что хуже — он видит искажённое болевой гримасой лицо. Чонгук снова вспыхивает ударами и пинками, не остывающими на теле, и не может сдержать себя, когда от малейших движений его тело пробирает тусклой вспышкой боли.              — Оставьте, — голос его истончается. — Уходите, оставьте меня уже в покое! — но тут же крепнет и переходит на крик.              Тэхён отшатывается, пугаясь своих же действий. Сейчас он не взрослый состоявшийся мужчина — в эту секунду он снова глупый, неосторожный ребёнок, топчущий ряды нежных цветов в саду. И ему хочется забиться в угол от того, насколько он успевает провиниться перед куда большим ребёнком перед собой.              — Оставьте, — зажёванная кассета. — Оставьте меня, насовсем оставьте, — глаза Чонгука прикрываются, а от лица заметно отливает кровь, что пугает мужчину ещё сильнее.              — Чонгук! — он едва успевает выставить руки вперед и поймать обмякшее тело.              — Что здесь… Чонгук! — слышится голос Хосока где-то за спиной Тэхёна.              Как они доносят его к автомобилю, мужчина помнит смутно, потому как первый серьёзный страх, связанный с Чонгуком, овладевает им настолько, что он двигается просто машинально. Хосок помогает устроить друга на заднем сидении и спешно бросает:              — Подождите меня буквально несколько минут. Я предупрежу администратора и вернусь.              Возвращается он почти сразу же, Тэхён только успевает сесть за руль и обернуться к лежащему позади юноше.              — Отвезём его ко мне, — констатирует Хосок, уже садясь на переднее и следом диктуя адрес, который дизайнер тут же вбивает в навигатор.              Тэхён не настаивает на том, чтобы забрать его к себе — Чонгук неминуемо разозлится на это. Он не заговаривает, чувствуя адскую тяжесть вины за случившееся и крепче сжимая руль с каждой минутой пути. Хосок же искоса пытается разглядеть незнакомого мужчину, которого видел в ресторане всего пару раз, но зато теперь всё встаёт на свои места. То, какое обеспокоенное выражение застывает на лице дизайнера, говорит обо всём. Да и Хосок не дурак — сложить два плюс два может без проблем. Он решает поговорить с мужчиной чуть позже, когда они уже доберутся до дома, чтобы путь прошёл спокойно и без нервов.              Он не собирается что-то выяснять, ведь прекрасно понимает, что по большей части потеря сознания Чонгука — не Тэхён и сердечные волнения, а его ослабленное естество, которому друг даже не дал спокойно пережить произошедшее и бросился в работу как сумасшедший. И это он ещё не знает, что Чонгук провёл полдня на ногах, продавая симиты.              Дом Хосока совсем недалеко, и доезжают они немногим за пятнадцать минут. Он просит мужчину быть по возможности совсем тихим, когда они, закинув руки Чонгука на свои плечи, несут его к порогу, а после поднимают на второй этаж, в комнату. Тэхён бережно укладывает юношу на постель, сразу же нашаривает глазами бутылку с водой, стоящую на столе и усаживается на край кровати. Плещет себе в ладонь и обтирает шею Чонгука, после проходится по лицу и легонько дует, охлаждая бледность кожи. Постепенно юноша приходит в себя и медленно разлепляет веки. Перед глазами всё до сих пор ужасно кружится, а лица, склонившиеся над ним пока что расплываются в смазанные обрывки, поэтому он не сразу понимает, кто перед ним.              — Подождите меня на улице, — шёпотом просит Хосок и когда видит, как мужчина хочет воспротивиться, добавляет: — Прошу вас. Так будет лучше.              Тэхён и сам осознаёт это. Больше не хочет становиться причиной раздражения и, не дай бог, ещё одной потери сознания, потому бесшумно выскальзывает из спальни и быстро оказывается на улице. Садясь в машину, он протяжно выдыхает, опуская разболевшуюся голову на руль.       

Perdenin Ardındakiler — Kalbinde Birileri Var

      Что он натворил? Снова его импульсивность и необузданные чувства управляют им, тащат на поводке так сильно, что он спотыкается и задевает своим падением Чонгука. Опять.              Но всё же он помнит, что когда юноша только появился перед ним, в глаза мгновенно бросился его внешний вид: сухая кожа, потерявшая контрастность и смуглость, абсолютно пустой взгляд и излишняя скованность в движениях. Будто его взяли, как фарфоровую статуэтку, повертели в руках, вытряхнув все краски и энергию, и поставили обратно на полку пылиться. Что-то определённо произошло, но Тэхён всё равно ощущает и на себе часть вины — его речи чересчур действуют на Чонгука, а он никак не мог заткнуться, хотя должен был быть умнее и ненадолго оставить, когда увидел, что тот снова застегнулся на все пуговицы доверху и убежал.              Сколько времени он проводит в таком положении и жалящих мыслях, непонятно, но Хосок уже возникает рядом, аккуратно закрывая дверь.              — Как он? — сдавленно спрашивает Тэхён, поднимая голову и смотря на ночную дорогу сквозь лобовое.              — Напуган. Но я… — парень хочет сказать, что дал обезболивающее, но не знает, стоит ли — очевидно, что о побоях знает он один. — Успокоил его. Он уснул.              — Хорошо… — выдыхает дизайнер, горько понимая, что ни хрена хорошего нет.              — Господин… — Хосок не знает, как обратиться и мнётся.              — Тэхён. Не нужно так официально. Просто Тэхён.              — Хорошо. Не буду ходить вокруг да около. Тэхён, я ведь правильно всё понимаю? Вас что-то связывает?              Это сложный вопрос. И да, и нет.       В его голове — громкое красноречивое «Да», а в мыслях Чонгука, вероятнее всего, категоричное отчаянное «Нет». Как ему ответить? Тэхёна, к его собственному удивлению, настолько подкосило случившееся, что он несколько растерял свою привычную уверенность и не сразу отвечает, медля.              — Больше нет, чем да.              Хосок вглядывается в мужчину уже открыто, не тайком, изучает каждую пробегающую по лицу эмоцию и буквально физически чувствует, как тот сильно переживает за Чонгука. Этого не скрыть, не спрятать, и у парня нет причин относиться к этому человеку с неприязью. Но у раздевалки он успел услышать последние просьбы друга, успел услышать в его голосе усталость и безысходность, а потому понимает — Тэхёну нужно отойти и больше не появляться перед Чонгуком. Потому что тот этого искренне хочет, судя по всему.              — Послушайте, — мягко начинает Хосок, подбирая слова и стараясь быть вежливым — ясно видит, что мужчина перед ним значительно старше. — Чонгук, он… Ему сейчас сложно. И ваши недомолвки с ним только прибавляют ему проблем.              Да, наверное, он говорит верно. Но тяжело что-то объяснять, когда ты понятия не имеешь о чужих взаимоотношениях — Чонгук обмолвился только о том, что влюблён, а что за этим ещё есть — неизвестно. Но Хосок продолжает.              — Если он просит оставить его, то… Вы взрослый мужчина, сделайте это. Он всегда очень много думает перед тем, как взвесить какие-либо решения, ужасно переживая о любом исходе… И раз он решил, что так будет лучше — примите его выбор.              Тэхёну нравится слушать парня. Да, он говорит не то, что хотелось бы вообще слышать, но он говорит о Чонгуке, о таких чертах его характера, которые мужчина ещё не успел познать, и оттого этот ужасно мрачный вечер скрашивается одним мазком, пусть и в тёмных тонах.              — Как тебя зовут? — он оборачивается и теперь тоже многозначительно его оглядывает.              — Хосок.              — Очень приятно познакомиться. Ты его близкий друг?              — Близкий и единственный.              — Тогда я буду с тобой честным, так как ты верно заметил — я взрослый мужчина, не собирающийся юлить. Я примерно могу представить, о чём ты думаешь, глядя на меня, но…              — Нет, погодите. Что я думаю? Давайте сразу обозначим, чтобы не было недопонимания, — перебивает Хосок, хмурясь.              — Ну как же, думаешь, что я всего лишь хочу развлечься с Чонгуком, позабавиться с заморской зверушкой и вернуться к себе в Корею, как ни в чем ни бывало, — буднично поясняет Тэхён. — Так ведь?              — У меня что на лице это написано? — Хосок кривит уголок губ, чем вызывает смех.       Атмосфера немного разряжается, и парень посылает сухую улыбку.              — Практически. Ну, лично я бы уж точно так думал, если бы на твоём месте был.              — Верно. Но щас вы начнёте говорить, что всё это не так?              — Не начну, — он на миг опускает уголки губ вниз, мотая головой. — Ты ведь всё равно не поверишь, да и лучше доказывать не словами. Как думаешь?              — Занятный вы, — недоверчиво сужает глаза Хосок, но отчего-то проникается к этому человеку.       Не ощущает затаённой хитрости или чего-то подозрительно скользкого, а он обычно такие вещи на раз-два считывает.              — Пусть Чонгук тебе сам всё расскажет, если захочет, а ты уже решишь, верить мне или нет.              — Я обязательно у него обо всём спрошу. Но тем не менее, я по-прежнему прошу вас оставить его. Даже если вы того не желаете и планируете действовать как-то дальше, то хотя бы на первое время прекратите. Сейчас — самое неподходящее время.              — Я тебя услышал, Хосок. И обязательно приму твои слова к сведению, — Тэхён честен, он прислушивается к человеку, который знает Чонгука лучше него. — Только могу и я попросить взамен?              — Попробуйте.              — Будем на связи. Я должен знать, что с ним всё в порядке. Мне это… — и почему голос так быстро сохнет от волнения, — …очень важно.              — Вы… Нет, я не могу не спросить, заранее простите, но… — Хосока жутко подмывает, и отчего-то он уверен в том, что получит честный ответ. — Вы… Влюблены? Действительно? Просто если нет, то вам луч…              — Да.              Тэхён даже не собирается дослушать, потому что ему плевать, что там если нет. Он — да.              — Да, — повторяет без нот сомнений в голосе, смотря Хосоку прямо в глаза и давя своей уверенностью. — Очень. Я очень влюблён в него. И если у тебя есть ещё подобные вопросы, то задавай сейчас, пока я решился ответить на этот кому-то ещё, кроме него и себя.              — Нет, что вы… — отчего-то Хосок чувствует себя неловко, будто он воришкой проник в чей-то двор и обрывает спелые абрикосы. — Вопросов больше нет, да и я сказал, что хотел. Я тогда… пойду?              — Дай мне свой номер, чтобы я мог интересоваться его состоянием, — мягко просит дизайнер, вынимая телефон из кармана.              Когда Хосок скрывается за дверью старого дома, Тэхён ещё с какое-то время остаётся на подъездной дорожке и борется с диким желанием вернуться в уютную спальню, взвалить на себя Чонгука и увезти отсюда. Спрятать у себя в руках ото всех и всего, выпросить прощение за то, что стал причиной сегодняшней бури и пригреть на груди. Но нужно быть умнее, да и он в первую очередь думает о Чонгуке — тот явно сейчас не оценит подобного порыва, а лишь сильнее закроется от него.              С некоторым подозрением, он сызнова вспоминает каждую деталь сегодняшнего вечера, пытается сложить всё воедино и к моменту, когда подъезжает к отелю, в голове таки что-то не клеится. Особенно отчётливо он помнит то выражение лица, когда догнал его и взялся за локоть. Для Чонгука это ощущалось явно болезненно и дискомфортно, но Тэхён уверен — он дотронулся очень мягко и от его касания такой реакции уж точно быть не могло. На это всё накладывается бледность кожи, потерявшей все оттенки солнца, отсутствующий взгляд и нестабильное моральное состояние. Чонгук был совершенно другим ещё позавчера. И здесь явно что-то не так. Опять эта гадкая мысль дырявит голову, да и слова Хосока дают это понять, даже если он намеревался ни о чём не проболтаться.              Тэхён сжимает челюсти от жужжащих в голове размышлений, поднимаясь в лифте к себе в номер. Ненавидит ничего не понимать. А теперь, когда он не знает о том, что так сильно изменило его Чонгука буквально за сутки, внутри разгорается бешенство. Когда он оказывается в привычной обстановке, дёргано ослабляет галстук, прислоняется к двери и устало опускает веки, выдыхая.              Ничего, он обязательно докопается до сути. Он понимает, что задержится здесь и не улетит в понедельник, но иначе не может.              Он вообще больше не может никак по-другому, кроме как безрассудно и отчаянно, если речь о Чонгуке. И это осознание не пугает — теперь же придаёт титанических сил и терпения.       

      Стамбул для Чонгука пахнет увечьями за искреннее, наступающим на голову прошлым и чем-то уже привычно-болезненным — как взгляд ребёнка в детском доме, который у окна смотрит вслед очередной уходящей семейной паре, которая поначалу стала ясной надеждой, а после её отдали кому-то другому.