Назланмак

Стамбул для Тэхёна пахнет пряностями местного рынка, найденным сокровищем и чем-то внезапно шокирующим — словно снежная лавина неожиданно сходит с самых вершин и поглощает собой в считанные минуты.

Erdogan, Kübra — Hayalet Sevgilim

      Тэхён оглаживает кончиками пальцев черную матовую коробочку квадратной формы. Мысли его в доме напротив, в комнате Хосока, с которым он познакомился вчера вечером, и которому смог так запросто сказать о своих искренних чувствах к Чонгуку. Ему до ужаса хочется увидеть его. Спросить обо всём. Узнать, что же действительно произошло, и почему тот из полного жизнью юноши превратился в опустошенное изваяние всего за сутки. Но Тэхён в первую очередь думает не о своих желаниях, а о том, чего бы сейчас хотел Чонгук, и очень уж сомневается в том, что тот жаждет увидеть его так скоро. Осознавать это не очень приятно, но главное — чужая моральная стабильность, поэтому мужчина перетерпит и обязательно всё выяснит.       Конечно, Тэхёну безумно хочется самому отдать купленный подарок, который он выбирал с поющим сердцем и горящими глазами ещё вчера днём на маленьком и неприметном рынке Стамбула. Он мог бы влёгкую отправиться в брендовый магазин, выбрать там всё, что угодно, не глядя на цену, но он уже настолько проникся Чонгуком, что понимает — тому этого не нужно. Ему важнее сам факт внимания, чем стоимость презента: он ухватится за скрытый смысл подарка, а не за элитарную принадлежность аксессуара к высокой моде. И поэтому Тэхён отправился туда, где, он точно знал, сможет отыскать что-то подходящее и стоящее, пусть и не за баснословные деньги.       Он потратил почти весь день, пока не заметил, как уставшие продавцы базара Араста начали сворачиваться, укладывать свой товар по сумкам и закрывать открытые павильоны. За всё время ни на что глаз не падал, да и мужчина не знал, что конкретно хочет здесь найти — аксессуар, вещь, сладость, что-либо ещё. Понятия не имел, просто искал что-то, что сразу же смогло бы откликнуться в его сердце и запахнуть Чонгуком так, что не купить оказалось бы невозможно.       Последний прилавок, к которому он подошёл, был галантерейным. Здесь низенькая, премило пышная турчанка средних лет с добрющими глазами продавала носки, платки и ремни. И снова ничего не казалось особенным, пока Тэхён гулял изучающим взглядом по разложенным товарам. Только он хотел развернуться, извинившись за потраченное время и уйти ни с чем, как в самом углу завешенной платками картонной стены в глаза бросился фиолетовый оттенок. Крошечное яркое пятно посреди тёмных и невзрачных. Мужчина подошёл ближе и мгновенно осознал — это Чонгук.       Так бы он выглядел, если бы Тэхён каким-то невозможным образом смог облачить свою музу в какую угодно физическую вещь. Он бы соткал именно этот шёлковый платок, который как и Чонгук — прячется где-то в глубине, пытается закрыться от покупателя, отгораживаясь другими платками и не зная о том, насколько сильно он выделяется на фоне других своим изяществом и простотой.       Тэхён коснулся мягкой ткани, при первом касании отдающейся невесомой прохладой, и вынул целиком наружу, пытаясь не потянуть за собой цепь соседних платков. Перед ним на прилавке расстелился довольно небольшой кусок ткани, но настолько красиво расписанный, что у мужчины перехватило дыхание. От какого-то платка. Но всё потому что он действительно понимал — это Чонгук.       Яркость фиолетового цвета приглушена не слишком контрастными красными узорами, оплетающими шёлк по всему периметру замудрёнными узорами, как тонкая паутина. Они сливались в необычные формы, внутри которых пестрели вкрапления ярких оранжевых пятен, напоминающих яичные желтки вытянутой формы. Все оттенки идеально сочетались друг с другом, дополняли и разбавляли в нужных местах, представляя собой этнический узор, рассказывающий историю, которую не каждому дано услышать.       И чем дольше Тэхён вглядывался в калейдоскоп линий, стягивающихся в экзотические цветы и фигуры, тем ощутимее понимал, почему он вообще выбрал этот платок. Его цветовая композиция и узоры явственно напоминали цветы шафрана.       И как вообще это может принадлежать кому-то, кроме Чонгука?       Мужчина вынул из кошелька несколько купюр, в разы превышая низкую стоимость платка, дождался, пока роптавшая на чужую щедрость женщина упаковала покупку в коробок и быстрыми шагами покинул почти что опустевший рынок.       Только когда он уселся в машину, он как ненормальный вынул шафрановое изделие из упаковки и прижался к нему лицом, закрывая глаза. Он пытался нащупать в ткани тот самый пряный запах, который источает Чонгук, но ясное дело — ни намёка. Настолько сильно этот аксессуар врезался значимостью в его голову, что он решил, будто ткань и пахнуть будет так же, но ошибся. Не страшно, конечно, но Тэхёну стало ясно — он уже безумно соскучился и ему нужна хотя бы маленькая доза Чонгука. Крошечная, да пусть даже тонкий шлейф, исходящий от его запястья — но до боли за ребрами необходимая. И он терпеливо ждал, когда же наступит вечер и откроется ресторан, в котором юноша работает, чтобы помчаться туда и подарить что-то, что заимело смысл в тот миг, когда Тэхён взглянул на платок.       А сейчас он сидит с драгоценностью в руках и даже не может отдать её, чтобы не отдалять Чонгука от себя на ещё полсотни шагов. Он созвонился с Хосоком рано утром, поинтересовался состоянием и узнал, может ли он приехать сегодня, чтобы через него передать одну вещицу. Теперь же он ждёт, когда парень сможет выскочить на улицу и забрать подарок.       — Я сказал, что иду выносить мусор, — влетает в салон Хосок, внося за собой терпкий запах каких-то лечебных мазей, которыми он только что обработал друга. — Что там у вас?       — Передай ему это, — дизайнер протягивает заветный коробок, глядя сквозь парня на второй этаж его дома, будто через стены может разглядеть Чонгука.       — Надеюсь, он не швырнёт в меня тем, что внутри? — Хосок скептически выгибает бровь, принимая и вертя в руках.       — Ну, разве что удушит, — Тэхён усмехается. — Но это маловероятно.       — Что там? Поводок?       — Ты обо мне настолько плохого мнения? — посмеивается дизайнер, обращая взгляд к Хосоку.       — Я пока о вас непонятного мнения.       — Как Чонгук? — меняет тему Тэхён, не намереваясь сегодня в чём-то убеждать парня.       — Сносно. Ночью плохо спал, но сознания поутру не терял. Так что всё хорошо, вы не волнуйтесь.       — Я и не волнуюсь.       — Да вижу я, в такую рань мне телефон обрывали, — теперь насмехается парень, но звуча по-доброму.       — Прости, если разбудил. Ладно, ты прав — я и вправду очень переживаю за него, — тон мужчины мгновенно меняется с язвительного на сочувственный. — Но я уверен, что ты хорошо за ним смотришь.       — Лучше всех, не сомневайтесь.       Тэхён ненадолго задумывается о том, что до страшного сам бы хотел находиться рядом с юношей и делать всё, что тот попросит: поправлять подушку, накидывать на озябшие ноги одеяло, подавать воды, закрывать шторы, чтобы дать поспать. Но даже эти мелочи ему недоступны, а всё его естество так и тянется к подобным проявлениям заботы. Ничего, это временно, убеждает себя в мыслях мужчина и вновь смотрит на сидящего рядом Хосока.       — Если что-нибудь понадобится, звони сразу мне, я приеду.       — Ничего не потребуется, но спасибо, — кивает парень, говоря твёрдо.       — У него сегодня опять смена в ресторане?       — Угу, — Хосок кивает.       — Привяжи его к постели и не пускай.       Салон наполняется мелодичным смехом парня, но когда он поднимает глаза к Тэхёну, то понимает, что тот не особо-то и шутит.       — Вы ведь не серьёзно?       — Тебе ли не знать, какой он упрямый. Если просто попросишь не выходить, он заартачится. А если и скажет «Хорошо», то когда ты выйдешь из комнаты, он сиганёт в окно и побежит на работу.       — Удивительно, — выдыхает Хосок, переставая даже улыбаться. — И когда вы только успели его настолько узнать?       — Я планирую узнать его целиком, — настойчиво отвечает мужчина, смотря взглядом, не терпящим и тона возражения.       — Что ж, могу пожелать только удачи. Гигантской и невозможной, — парень жмёт плечами, усмехаясь. — Хорошего дня, я побегу.       Он выскакивает из машины так же быстро, как и оказался внутри, а Тэхён смотрит ему вслед с единственной мыслью в голове.       — Я и безо всякой удачи справлюсь.

⌘⌘⌘

      Чонгук просыпается ближе к вечеру — понимает по темноте за окном, тут же подскакивает в постели, о чём сразу жалеет, потому как тело недовольно ноет и отзывается вспышками тянущей боли буквально везде и всюду. Но, к удивлению юноши, уже не так сильно, как вчера, и это не может не радовать. Он уверен, что ни одно ребро не сломано, потому что в прошлый раз отец таки сломал ему целых три. Удивительно, что в этот, более жестокий акт унижения, обошлось без этого — Барыш научен своими ошибками и старался бить так, чтобы ничего не раскрошить внутри сына. Мысленно проклиная отца за эту тошнотворную предусмотрительность, Чонгук смотрит на наручные часы и с ужасом понимает, что уже опоздал к началу смены.       — Ты почему не разбудил меня? — возмущается он в трубку, когда Хосок отвечает на звонок.       — Так и знал, — устало вздыхает на том конце провода друг. — Ну ты серьёзно? Думал выйти сегодня?       — Да.       — Нет.       — Да!       — Тихо, — шипит Хосок. — Никакой сегодня работы. Дефне я предупредил, она даже не вякнула, так что не о чем волноваться.       — Точно? Что-то не верю я в её добродетель, — морщит нос Чонгук.       — Я же сказал — всё хорошо. Вместо тебя сегодня Аяз.       — Ладно тогда.       — Матери твоей я тоже звонил, — тише сообщает Хосок.       Юноша покрывается тонким слоем страха, боясь того, что отец уже разыскивает его по всему Стамбулу с единственной целью — добить за то, что тот не принёс жалких денег.       — И что она? — отчаянный голос Чонгука ползёт по спальне.       — Сказала, что отец спокоен, как никогда.       — О деньгах что-то говорила?       — Нет. Но я перед работой заехал к ней и дал немного, якобы ты передал. И правду сказал.       — Что? Зачем?       — Не всю. Упомянул, что тебе стало плохо, только и всего.       Чонгук понимает, что друг подразумевает под «не всю». Про Тэхёна ни слова не было сказано, и юноша в милионный раз благодарит Хосока за его чуткость.       — Переживала?       — Конечно, — очередной тяжелый вздох слышится в трубке. — Но я успокоил. Пожалуйста, Чонгук, перестань думать обо всём. Я всё уладил, как смог, и в любом случае пока всё спокойно. Тебе нужно отдыхать.       «Мне нужно домой».       Но вслух он не произносит этого, боясь того, что если слова слетят с его губ и оживут в пространстве, то он ни за что туда не вернётся.       — И да, под подушкой тебя кое-что ждёт.       — Что ты там оставил? Очередную банку с мазью?       — Загляни и увидишь.       Чонгук нашаривает небольшую коробку и с непониманием таращится на неё, когда вынимает и не видит никаких опознавательных знаков на квадратной крышке.       — Мне пора, я и так заболтался, вон Дефне фурией несётся. Приеду ночью, намажу тебя. А ты выпей таблетку, она на тумбочке.       — Беги давай.

Ayla Çelik — Bağdat

      Юноша убирает телефон в сторону и удобнее откидывается на подушку, гадая, что же такое приготовил ему Хосок. Да и с чего вдруг? Подарки у них принято дарить только на день рождения, а это что за новости? Не мог же друг настолько распереживаться за него, чтобы чем-то удивить и порадовать.       Чонгук открывает тугую крышку и в первое мгновение недоумевает, пялясь в яркий кусок ткани и не понимая, что это в принципе такое. Фиолетовое, узорчатое, гладкое и небольшое. Он вынимает сложенный квадрат, расправляет, знакомится пальцами с шёлком и вглядывается в рисунки.       Сердце ныряет глубоко вниз, когда юношу пробирает трепетным осознанием.       Прикрывая глаза, Чонгук крепче сжимает прохладную ткань и видит под зажмуренными веками его. Тэхён в его затуманенной голове протягивает ему этот платок с довольной улыбкой и сверкающими глазами, а он принимает дрожащими руками, глядя прямо в чёрные кратеры.       Он тут же распахивает глаза, сбрасывая внезапное наваждение и опускает их вниз, чтобы ещё раз насытиться яркими цветами, из которых складывается цветок шафрана в руках.       — Больной…       Единственное вымолвленное слово, тонущее в дурацкой полуулыбке. Чонгук поджимает губы, но улыбка ширится, а сердце возвращается обратно и ухает в груди встрепенувшейся ночной совой. Юноша поднимает аксессуар выше, к лицу, и вглядывается в полотно внимательнее. Бродит глазами по алым линиям, задерживается на оранжевых пятнах, по которым точно так же прогуливался взором Тэхён. Чонгук укладывает подарок на колени и теперь изучает пальцами. Проходится повсюду, пытаясь собрать каждое касание мужчины — соприкоснуться с ним хотя бы так, через тонкость и изящество.       Но через мгновение он комкает цветастый шёлк и… Точно так же, как Тэхён, подносит к лицу, чтобы зарыться в слоях. Глубоко вдыхает, надеясь на то, что здесь — он. Мечтает о том, чтобы эта небольшая тряпица пахла мужчиной, которого он больше не встретит, потому что сам так решил. Только вот эта уверенность хлипко раскачивается, как верёвочная лестница между скалами на ветру, а Чонгук идёт по ней, даже не держась.       Вдох.       Ничего.       Ещё один.       Ничего.       Третий глубокий вдох.       Оно. Есть.       Запах Тэхёна пробивается сквозь материал и забивается в нос так сильно, что Чонгук почти сразу же задыхается, но платка от себя не отнимает — хочет почти что проглотить, лишь бы в себе запереть тонкий шлейф мужчины.       Безумие.       Самое настоящее, неподвластное безумие, в котором юноша плещется, как в морских волнах далеко от берега. Если бы можно было захлебнуться в подарке — не думал бы ни секунды.       Он нащупывает телефон неподалеку от себя и… Ненавидит свою импульсивность. Ведь он удалил номер дизайнера из записной книги. Теперь Чонгук даже не может поблагодарить Тэхёна за такой ценный подарок, напоминающий о том, что он для мужчины — особенный, несмотря на очередной болезненный пинок. Юноша хлопает себя по лбу зажатым в кулаке платком и кривится.       Так.       Дизайнер же смог как-то передать подарок Хосоку. Когда они вообще успели за его спиной свидеться? Хотя, вопрос наивно глупый — для Тэхёна это ерунда.       — Пришли мне его номер, — глухо просит Чонгук в трубку, дозваниваясь до друга с третьего раза.       — Слава богу, ты не удавился подарком, — смеётся Хосок.       — Что за глупости?       — Извини, конечно, что лезу в твоё личное, — на слове «личное» парень делает акцент. — Но я вчера слышал, как ты прогонял этого человека.       — Хосок, я… — юноша ощущает неприятный укол вины в самое сердце. — Я всё расскажу тебе, клянусь.       — Да уж конечно. Я сам из тебя всё вытрясу, можешь не сомневаться, — издевается Хосок, но улыбается. — Я убегаю!       Линия обрывается, и Чонгук снова остаётся один на один со значимой вещицей, покоящейся на его ногах. Он бережно складывает подарок, но уже не так красиво и ровно, каким он его увидел в первый раз, и убирает в коробок. Когда ему приходит заветный номер, он немного колеблется. Сохранить ли опять?       Нет. Он только поблагодарит. И потом снова отправит в корзину, как ненужный мусор.

«Добрый вечер. Я очень признателен вам за подарок. Он прекрасен. Но не стоило — всё остаётся по-прежнему».

      Нажимает «отправить» и тут же набирает ещё одно:

      «И да, прошу прощения за доставленные неудобства вчерашним вечером. Мне стыдно, что вам пришлось видеть меня таким».

      Когда Чонгук посылает этот текст, тут же жалеет — не нужно было. Достаточно было банальной благодарности. Он наспех удаляет переписку, чтобы не возвращаться к ней — а он уверен, он будет это делать, даже если Тэхён ему не ответит. Но сообщение приходит тут же, отдаваясь вибрацией в ладони.

«Он даже на сотую не такой невероятный, как ты, но я подумал, что тебе понравится. И нет, ничего прежним не остаётся, мой шафран. Я просто даю немного времени, которое тебе сейчас очень нужно».

      Чёрт побери. Чонгука мутит.       Он наивно полагал, что мужчина оставит его в покое? Больной здесь теперь только он, если на этот вопрос может ответить утвердительно. Юноша опускает веки, пытаясь справиться с бешено колотящимся сердцем и нелепой радостью от прочитанного. Как ни крути — ему до сладкой истомы по всему телу приятно это видеть. Очередной порыв заботы от Тэхёна заставляет юношу улыбаться самой дебильной улыбкой, будто всё, что сейчас происходит — какая-то игра, к концу которой они обязательно доберутся до финиша вместе.       Пока он пытается перекрыть в себе радость затычкой напускного раздражения, ему приходит ещё одно сообщение, от которого становится в разы хуже.

«Признайся, дышал им?»

      — Больной!       Чонгука пугает эта проницательность. Ощущение, что за ним следят, но на деле — его всего-навсего очень тонко чувствуют. И от этого плохо и хорошо одновременно. У юноши пылают щёки, а пальцы почти набирают ответ, но он спохватывается и откладывает телефон в сторону так резко, будто боится обжечься.       Что он напишет?       Да? Стыдно.       Нет? Не поверит.       Лучше не отвечать. Но и это Тэхён видит наперёд, поэтому посылает ещё одно сообщение.

«Можешь не отвечать. Я и так знаю, что да. Потому что как только я купил его, делал то же самое. Глупо, но я пытался задохнуться в этом платке, думая, что он уже пахнет тобой. Просто я уже безумно по тебе соскучился, вот и ищу тебя везде, где только могу, мой шафран».

      Чонгук отбрасывает мобильник к самым ступням, теперь и вправду ошпариваясь текстом.       Твою же мать.       Что ему делать со всем этим?       Как, чёрт возьми, выкинуть этого заносчивого мужчину из головы и…       — Заткнись, — он ударяет себя в грудь, призывая орган к молчанию, только тот не слушается.       Совсем с ума сходит и почти что пробивает грудную клетку, тарабаня неразборчивую чечётку растущих чувств.       Чонгук неуклюже дотягивается до телефона с открытой перепиской и находит там ещё одно сообщение.

«Если ты не ответишь на это, я приеду».

      — Нет!       Он даже не замечает, как начинает отвечать вслух, выглядя со стороны смешно. До смешного влюблённо: щёки раскраснелись, а глаза сияют, словно новые начищенные монеты.

«Не вздумайте!»

      Знал бы он, как широко в это мгновение улыбается Тэхён в своём номере, читая короткий ответ.

«Не скучайте по мне. Забудьте. И больше не посылайте подарков и сообщений».

      Чонгук рьяно нажимает «отправить», а в голове пульсирует верное «удали номер». Только когда юноша прислушивается к разуму, стыдливо признаёт, что как ребенок ждёт ответа на это сообщение. И уже даже знает, каким он будет. Как странно.

«Буду. Буду дарить подарки, но только уже лично. Буду писать сообщения и даже звонить. И уж тем более буду скучать, но недолго — буду видеть тебя каждый день, чтобы не питаться тоской по тебе. Я всё это буду, но позже. Когда данное мной время выйдет».

      Воздуха не хватает. Юноша задыхается, держась за грудь и глотая кислород, как выброшенная на берег глупая рыба. Чонгука мотыляет во все стороны от такой наглости и самоуверенности, которые… И пленяют. Привязывают к себе красной нитью, коей сокровенный подарок пронизан. Но юноша всеми силами пытается избавиться от этой мысли, проникающей в самую глубину его естества.       Больше сообщений не приходит, и Чонгук с облегчением выдыхает. Непозволительно красноречивая переписка дурманит разум, опускает пелену на глаза и на даёт нормально соображать, поэтому, конечно, юноша рад, что больше не нужно отвечать на ужасно трепетные слова Тэхёна.       У него нет ответов, которые можно послать.       У него сейчас есть только дрожащее от чувств сердце и окончательное, болезненное понимание.       Влюблён.       Безрассудно.       И это отвратительно приятно.

⌘⌘⌘

      — Чонгук? — мать встревоженно вглядывается в уставшее лицо сына, стоящего на пороге.       — Прости, что пришлось будить, но я не смог найти ключи в рюкзаке, — юноша облокачивается на косяк, ища опору — от долгой ходьбы он безумно устал и валится с ног, будучи ещё не окрепшим.       — Я так волновалась, места себе не находила, — причитает Пынар, садясь перед сыном на колени, чтобы помочь снять кроссовки.       — Мама, ради всего святого, я не немощный, — он наклоняется и поднимает её, а после целует в лоб. — Ты иди спать, очень поздно.

Nilüfer — Sebebi Sen

      Он не стал дожидаться Хосока после смены, понимая, что с ним действительно придётся поговорить начистоту, сознаться абсолютно во всём, а ещё нужно будет не забыть упомянуть про предстоящую свадьбу. У Чонгука попросту сейчас нет сил объяснять всё это, ему бы только пережить завтрашний день, дождаться момента, когда Тэхён улетит обратно, и в Стамбуле станет легче дышать. Вот только после этого он сможет как на духу выложить всё, что с ним происходит. Но сегодня — точно нет. Чонгук набросал короткую смс другу и постарался уйти, как можно скорее, не разбудив его мать.       — Давай выпьем чая?       — Мама, ты время видела? За полночь уже, какой чай может быть? — Чонгук желает только одного — рухнуть в свою постель и проспать до утра, но мать упорно тянет его в гостиную.       — Сынок, у тебя завтра важный день, я хочу провести с тобой немного времени, пока…       Она не договаривает, потому что ляпнуть вслух «пока тебя не посадили на цепь» не осмеливается. Так бы она могла сказать чуть больше двадцати лет назад, когда ещё была собой, а теперь такое произносить ей не подобает, и Пынар кусает кончик языка, умолкая.       — Хорошо, — выдыхая, соглашается юноша, осторожно усаживаясь в кресло и игнорируя длинный потёртый диван — там всегда сидит отец, и Чонгуку мерзко соприкасаться с обивкой.       Мать очень быстро приносит чайник, пару армудов, садится в угол дивана, чтобы быть поближе к сыну, и разливает травяной чай по чашкам. Юноша всё это время невидящим взглядом буравит пол под собой, опустив тяжкую голову, напоминающую якорь, что тянется ко дну.       — Как ты себя чувствуешь? — вкрадчиво интересуется мать, отпивая.       — Тебе не о чем волноваться. Сама ведь знаешь, почему я был слаб… — как же мерзко признавать собственное состояние. — Сегодня всё в порядке.       — Давай я осмотрю тебя, ты пил лекарства?       — Хосок давал что-то противовоспалительное, мазал какой-то ерундой. Всё нормально.       — Точно? Может стоит съездить сделать снимок? Я переживаю за твои ребра, — Пынар говорит едва слышно.       — Мама, прошу тебя, — Чонгука утомляет эта опека. — Я бы не мог двигаться, как в прошлый раз, будь оно так. Закроем тему, ладно?       — Как скажешь.       Матери больно смотреть на него. На глазах проступают слёзы от этого зрелища: скукожившийся в кресле сын, пытающийся казаться сильным и неуязвимым. Это точь-в-точь её характер, отпечатавшийся в её ребёнке, из-за чего теперь душу рвёт на части.       — Не хочешь отдохнуть? — она замечает, что Чонгук ни глотка не сделал. — Иди сюда.       Пынар хлопает пару раз по месту рядом с собой, но видит, как сын затравленно на неё смотрит и не хочет приближаться.       — Иди же, сынок. Немного полежи на моих коленях, как раньше.       И только это вынуждает Чонгука подняться с кресла и опуститься на ненавистный диван. Он прикладывает голову на материнские колени, обтянутые юбкой до пола, и прикрывает глаза, судорожно выдыхая адскую усталость, скопившуюся за последнюю неделю.       Именно в это мгновение, когда он снова становится невинным ребенком, снискающим ласки и любви на ногах у матери, Чонгук ощущает, как от боли внутри всё разбухает ядовитой пеной и норовит уничтожить, проникая в каждый сокрытый угол его естества.       Ему больно за всё: за то, что он так небезопасно влюбился, за то, что расплачивается за это ревущим сердцем и израненным телом, за то, что завтра его судьба кардинально изменится и станет похожей на вольного зверя, которого запрут в клетке насовсем.       Такого отчаяния Чонгук прежде не испытывал. Безысходность полностью подминает его под себя, придавливая и не давая нормально дышать, и он позволяет себе порцию слёз, увлажняющих ткань юбки матери.       — Поплачь, — она и сама глотает соль, катящуюся к уголкам опущенных губ. — Здесь можно. Поплачь, родной, полегчает.       Ни хрена подобного. Ему уже никогда не станет легче. Юноша сжимает полы материнского длинного кардигана, лежащие между ним и её бедрами, давится слезами и не выпускает наружу ни единого звука, содрогаясь в абсолютной тишине.       От этого Пынар в разы нестерпимее — молчаливая истерика страшнее самого громкого рыдания, и в её груди всё стягивается канатами, пережимая сердце.       — Прости, что из-за меня и моей ошибки ты вынужден проходить через это, — кается мать, гладя спутанные волнистые пряди сына дрожащей рукой.       — Скажи, — сдавленно произносит Чонгук, сворачиваясь калачиком возле матери, — ты… Любила моего родного отца?       — Безумно.       За все двадцать два года после рождения Чонгука Пынар ни разу не задавала себе этого вопроса, но всё это время хранила в душе честный ответ, будто ждала, что кто-то хотя бы раз спросит.       — Тогда я готов ещё столько же вытерпеть, — тише бросает Чонгук, постепенно переставая дрожать в слезах. — Пусть не сложилось, но ты испытала самое невероятное, что только может человек. Наверное, оно того стоило.       Мать тоскливо глядит на сына сверху вниз, не переставая ласкать его голову, что только на материнских коленях перестаёт болеть и чувствует, как же вырос её мальчик. Как повзрослел.       — Про себя ты можешь сказать так же? Если нет, значит кривишь душой перед собственной матерью, — немного улыбается женщина, но душа её ноет о судьбе сына.       — Я… — он запинается, ныряя вглубь себя и пытаясь найти подходящий ответ.       Чонгук особенно признателен матери за то, что она не доводит расспросами, не пытается выяснить, что вообще за отношения у её сына с каким-то неизвестным ей мужчиной, и поэтому отвечает честно в благодарность:       — Да. Я ни о чем не жалею, и то, что ненадолго внутри меня ожило… Стоило каждого удара…       Рука Пынар застывает, увитая сыновьими мягкими волосами, а губы дрожат, не пропуская ответа — разве есть что-то, что можно ответить на такое? Её сын чистейше влюблён, но ему уготовано совсем иное, нежели прожить жизнь с тем, кого сердце само выбрало. Что тут скажешь? Она закашливается, чувствуя, как скорбь по утекающей жизни сына распирает грудную клетку, и Чонгук резко подскакивает, игнорирует вспыхнувшую болючую тяжесть в теле и обеспокоенно смотрит на мать.       — Где таблетки?       — Я уже приняла, больше нельзя. Просто пыль попала, — Пынар хрипит от лающего кашля, но приступ проходит быстро.       — Пойдём, я провожу тебя в спальню. Тебе нужно отдыхать больше.       Он поднимает мать за острые плечи, бережно ведёт по лестнице и у родительской комнаты бережно целует в морщинку меж нахмуренных бровей.       — Завтра ни единой слезы от тебя не потерплю, — мягко улыбается Чонгук, пытаясь разрядить собственный шум в голове.       — Обещаю, не пророню, — Пынар в ответ скромно улыбается и поглаживает сына по плечу, а после скрывается за дверью спальни.       В его собственной комнате темно и сыро. Он распахивает окно и позволяет ночному, уже довольно холодному ветру проникнуть внутрь, чтобы выгнать наружу скопившуюся затхлость и безнадёжность, которыми эта комната пропитывается довольно много лет.       Чонгук задерживается у окна, выходящего на кривую улочку, опирается локтями на подоконник и пристально вглядывается в чёрное небо, усыпанное крошкой звёзд. Нужно пережить завтрашний день, после которого остальные ему придётся только терпеть и отмечать кривыми засечками на воображаемой стене, подобно выжившему на острове в ожидании спасения.       Которого ему не видать.       Как же сейчас Чонгуку хочется к нему. К Тэхёну, в чьё плечо можно бесстыдно уткнуться, и в чьём сердце можно согреть своё собственное.       Он ужасно скучает.

⌘⌘⌘

      Чонгук ещё позавчера был уверен в том, что дня хуже не придумать, но нет — сегодняшний ещё мрачнее. И лучше бы тело по-прежнему адски болело и напоминало о пережитом позоре, чем то, что сейчас юноша видит в зеркале, стоя перед ним и оглядывая себя. На нём старый классический костюм чёрного цвета, выстиранный вчера матерью и отглаженный пару часов назад; под пиджаком виднеется белоснежная рубашка, а Чонгук смотрит на своё обличье и понять не может, к чему такая нарядность и шик. Хотя, шикарным его образ назвать сложно, одежда ведь не новая далеко, но он выглядит опрятно и вполне свежо, если, конечно, не знать, что скрывается под слоями тканей.       Юноша одевался спешно, чтобы лишний раз в зеркальной поверхности взглядом не поймать многочисленных тёмных пятен по всему туловищу. Волосы как обычно хаотично уложены, а взгляд такой же отсутствующий, как и в последние дни. Но сегодня это можно будет списать на фальшивое волнение, если, конечно, кому-то вообще будет дело до его состояния.       Чонгук берёт со стола манящую коробочку, вынимает свой подарок и на мгновение прячет в нём кончик носа, чтобы напоследок необходимым запахом надышаться — уже с сегодняшнего дня он станет окончательно запретным и потеряет смысл. Юноша аккуратно складывает его в ровный треугольник и вкладывает в нагрудный карман пиджака, чтобы хотя бы так чувствовать что-то тёплое у сердца.       Чтобы хотя бы так Тэхёна ощущать поблизости.       Как он спускается вниз — не помнит. Как озлобленно исподлобья наблюдает за отцом — тоже. Как они выходят из дома втроём и садятся в машину, присланную водителем со стороны невесты и вовсе хотел бы позабыть. Но к сожалению дорогу, ведущую к золотой клетке он прекрасно откладывает в памяти.       Когда они подъезжают к роскошному особняку у пролива, сидящая рядом мать не удерживает восхищенного вздоха, а Чонгука впервые за сегодня мутит. Кажется, ехидная тошнота теперь будет его вечным спутником и другом.       Их встречает взрослая семейная пара, радушно улыбается и приглашает войти. Юноша на негнущихся ногах следует позади всех в просторную гостиную, обставленную со вкусом в светлых тонах. Комната не выглядит слишком старомодно — везде присутствуют современные элементы декора, и Чонгук делает вывод, что семья невесты не очень-то отдаёт дань традициям. Как ему рано утром сказала мать, все эти привычные обычаи с посещением дома невесты для знакомства и дарами в виде цветов и корзины с фруктами — требование его отца. Барыш должен сделать всё так, как полагается, а сторона невесты это принимает, даже не сопротивляясь.       Чонгук озирается, когда они все располагаются на огромном диване оливкового цвета, но убранство его мало занимает, он всего лишь хочет куда-то деть глаза, чтобы не смотреть на отца, что притащил его сюда, как товар на продажу.       — Мы очень рады видеть вас в нашем доме, — доброжелательно произносит статный мужчина с добрыми, маленькими глазами и седой ухоженной бородой. — С нетерпением ожидали вашего визита.       Фу. Чонгук хочет сплюнуть отвращение прямо себе под ноги, но может только опустить голову, делая вид, что его смущают эти слова.       — Премного благодарны за ваше приглашение, господин Хакан, — отвечает ему Барыш, довольно мило улыбаясь, но только его сыну видно, насколько это наигранно.       — Как добрались?       — Огромное спасибо за вашу заботу в виде водителя, — кивает отец, пока мать рядом только и может, что молчать, сложив на коленях руки. — Доехали без проблем.

Başak Gümülcinelioğlu — Bir Anda (Akustik)

      Чонгук слышит их голоса какой-то ватой, заполняющей ушные раковины, и задумывается о том, к чему вообще это всё нужно? Все сидящие здесь прекрасно понимают, что происходящее — напускная фальшь, непонятно для кого вообще разыгрываемая. Если бы он мог выбирать, то явился бы только в день свадьбы, чтобы обменяться кольцами и нехотя выдавить покорное «Да».       — Вы простите, что наша встреча проходит вечером, — мягко проговаривает женщина, которой в этой семье, очевидно, дают слово в любой момент. — Просто дочь захотела, чтобы и брат присутствовал на знакомстве, а днём он всегда занят.       — Ничего страшного, не нужно извиняться, — снова приторная улыбка расползается по лицу Барыша, и Чонгук раздражённо усмехается. — Мы рады прийти в любое время, событие ведь такое значимое.       «Исключительно для тебя, мерзавец». Юноша прогоняет прочь всплывающую мысль и поднимает голову, когда слышит, как в комнату неторопливо кто-то входит. Он окидывает взглядом вошедшую тонкую фигуру девушки, несущей перед собой большой серебряный поднос и понимает, что это — не прислуга.       Его будущая жена.       Девушка довольно хороша собой, Чонгук даже мог бы сказать, что она очень красива: длинные каштановые волосы, точно как у него самого, стянуты в высокий хвост на затылке, чистая кожа лица с минимумом макияжа, маленький аккуратный нос и пухлые губы, едва подведённые помадой. Тонкие, изящные руки, запястья которых увенчаны золотыми браслетами. Во что она одета, Чонгук со временем не может вспомнить, но на самом деле ничего необычного: широкие чёрные брюки клеш и бордовая атласная рубашка с переливающимися пуговицами. Никакой традиционной турецкой одежды. Странно, что эта вполне современная семья подобрала себе кого-то из такой семьи, как у Чонгука.       Но мать и это объяснила — девушка уже несколько лет безумно влюблена в Чонгука, которого много раз видела в ресторане, поэтому она всеми силами и истериками упросила отца договориться о браке.       Лучше бы Чонгук этого никогда не знал.       Девушка, имени которой он до сих пор не знает, ловко расставляет кофе перед родителями и гостями, подавая ему последнему. Он смотрит на неё в упор, хотя, наверное, это неправильно и неуместно. Она ставит чашку перед ним и немного поднимает голову, чтобы увидеть юношу поближе, и в этот миг их взгляды встречаются.       Её сияюще влюбленный и его… Ледяной. Равнодушный до мурашек по коже.       Но этого никто не замечает, кроме самой девушки, потому как все остальные о чём-то общаются между собой и не портят такой значимый, первый поворотный момент своим пристальным вниманием.       Ничего в груди не трепыхнулось, ничего и не сможет. Там уже другой образ, который вытеснить никем не получится. Чонгук моментально возвращается мыслями к Тэхёну, по которому в этот момент его сердце поёт панихиду, и уводит взгляд в сторону, не желая больше смотреть в глаза, которые никогда не смогут заменить тех, чёрных, проникновенных.       Кофе отвратительно сладкий — явное согласие девушки на женитьбу. Чонгук знает, что не должен ни единой эмоцией выдать своей реакции на предложенный напиток, поэтому под чужие взгляды он сглатывает приторный кофе и отставляет чашку обратно на блюдце.       Девушка улыбается, а ему выть охота.       Она садится рядом с отцом, старательно опускает голову, хотя заметно, что это вынужденно, потому как у них такого исполнения традиций не бывает. Разговор продолжается в своём неспешном темпе, но Чонгук ни одного слова не улавливает. Какое счастье, что ни он, ни она, согласно устоям, не должны вклиниваться в беседу — ему даже нечего было бы говорить. Ему хочется одного — сбежать как можно скорее.       Единственное, что он различает в чужих голосах, так это какие-то дебильные радость и воодушевление, которых он не разделяет вовсе. Никто даже подумать не может о том, что внутри юноши, сидящего весь вечер показательно отстранённо, сгущается тьма, готовая вот-вот накрыть каждого с головой.       Сколько времени они там находятся, он тоже не знает и не отслеживает. Какая разница? Теперь все его дни превратятся в вечность, в которой он будет исключительно страдать по утраченной жизни и свободе. Тогда зачем вообще смотреть на часы?       — Что ж, считаю, что вечер прошел прекрасно, и нам теперь нужно взять за приятное правило вот так собираться, — заключает отец девушки, имени которого Чонгук не может удержать в голове. — Простите, что так задержали вас, я надеялся, что сын таки сможет приехать пораньше, но судя по всему, не получилось.       — Ничего подобного, — в комнате разносится глубокий голос, на который все мгновенно поворачивают головы.       И только Чонгук сильнее вжимается в кресло, потому что он сразу узнаёт его.       Из тысячи других распознает.       — А вот и ты, мой мальчик, — мужчина поспешно встаёт и двигается навстречу вошедшему. — Знакомьтесь, мой сын — Тэхён.       Чонгук перестаёт дышать, обращая изумлённый взгляд к тому, о ком думал весь этот вечер и в голове тут же разрядом возникает мысль только об одном.       Как жаль, что отец не забил его до смерти.

Стамбул для Чонгука пахнет самым лучшим подарком, нависшей безысходностью и чем-то пугающе немыслимым — как будто сама судьба добивает его непредсказуемым поворотом, в который не войти не представляется возможным.