Назланмак

      Стамбул для Тэхёна пахнет родным домом, ошеломляющей встречей и чем-то ненавистно счастливым — словно за подаренную ему долгожданную откровенность он расплачивается ненавистью к тому, кто породил то самое болезненное, что пришлось долго доставать со дна.

      

             Больно.              Как же ужасно больно сейчас в груди Чонгука бьётся в конвульсиях сердце, пока он немигающим взглядом всматривается в мужчину, стоящего посреди гостиной. Как и всегда Тэхён одет с иголочки: на нём серый твидовый костюм, очевидно — дизайнерский и неприлично дорогой. Юноша в этот непомерно напряжённый момент успевает ухватиться за мысль о том, что дизайнер чаще всего носит костюмы из твида. Зачем-то запоминает этот факт и беспокойным взглядом обращается к чужому лицу, по которому до боли тосковал. На нём ни единой эмоции, но только одному всевышнему известно, как внутри Тэхёна разворачивается буря, контролировать которую с каждой проходящей секундой дизайнеру всё труднее.              Судьба всяко измывалась над Чонгуком, какие только палки в колёса его и без того сложной жизни не вставляла, а теперь что? Она не злодейка, судьба — демоница, норовящая так рано изничтожить этого юношу, который о малейшем счастье не смеет и мечтать.              Тэхён — брат его будущей жены. Смешно. Настолько издевательски забавно, что у Чонгука невольно дёргаются уголки губ, а сам он силится сдержать нервный смешок. Он сжимает обивку дивана под собой до побелевших костяшек и забывает дышать, не отводя дёргающихся радужек, что вспыхнули радостью от встречи, и тут же погрузились во мрак от осознания страшной нелепости ситуации.              Дизайнер был только наслышан о неком призрачном юноше, в которого влюблена его сестра, но и тут судьба подмастила — имени избранника он никогда не слышал. Да и Бану говорила о нём в основном с родителями, стесняясь нараспашку открываться старшему брату.              И сейчас, когда Тэхён буквально впивается тяжёлым взглядом в того, о ком беспрестанно думает и скучает ежеминутно, он впервые не счастлив за свою сестру. Её сердечная радость — кость в его глотке, которую ни протолкнуть ниже, ни выплюнуть. Он, хоть и живёт в Корее уже много лет, но всегда поддерживает с Бану связь, и за прошедшие годы она совсем не изменилась: всё такая же целеустремленная, напористая и даже безумная, если дело доходит до её желаний и мечт. Мужчина уверен — она не отступит ни за что в жизни, и даже брат не станет помехой к браку.              Тэхён пытается утихомирить сердце, запылавшее в груди бесовским огнём и кое-как выдавливает из себя вежливую улыбку, обращаясь лицом к отцу.              Смотреть на Чонгука впервые невозможно.              — Что ж, я очень рад, что ты успел, и наши гости ещё здесь. Предлагаю выпить ещё по чашке кофе, как думаете? — Хакан ласково похлопывает сына по плечу, смотря на родителей юноши.              Те в ответ лишь кивают, пряча усталость за ответными улыбками.              — Дочка, будь так добра, приготовь нам ещё кофе.       Бану покорно кивает и с мечтательной улыбкой проскальзывает мимо брата, застывшего и приросшего к мраморному полу. Отец отводит его к креслу, находящемуся прямо напротив Чонгука, а сам садится на диван рядом с Барышем.       

Gökhan Türkmen — Olsun

      Чонгук теперь прячет глаза, неспособный и секунду смотреть на Тэхёна, вальяжно рассевшегося перед ним с надменным видом. Юношу настораживает такое поведение, присущее мужчине, но не ладящееся с тем, что происходит между ними. Хотя чего он ожидал? Что Тэхён перевернёт комнату и выкрикнет всем в лицо, что влюблён в Чонгука? Бредятина несусветная.              Он понятия не имеет о взаимоотношениях мужчины с семьёй, тем более с сестрой. И то благородство, которое живёт в Тэхёне под слоем напускной самоуверенности, даёт Чонгуку ясно понять — дизайнер запросто может оставить всё, как есть. Уступит его своей младшей сестре, послушает родителей и не будет больше донимать юношу своими чувствами, ведь на кону — репутация обеих семей и счастье Бану.              А Чонгук? Поразвлекались, достаточно.              Голова его кружится от обилия эмоций, захлёстывающих громадной волной, но он держится изо всех сил, чтобы снова, не дай бог, не потерять сознания. Искоса он глядит на мать, которая взволнованно изучает его лицо и… Догадывается. Материнское сердце и чутьё не обмануть — видела, каким в миг обратился её сын, когда на пороге возник Тэхён.              Проклятье.              Снова завязывается какая-то беседа, в суть которой юноша вовсе не вникает, лишь сильнее и глубже погибая под толщей своих разбежавшихся мыслей. Он даже не замечает, как Бану приносит новый поднос с чашками, полными дымящейся горечи. В горле пересыхает, а тело наливается неприятным предчувствием, будто вот-вот что-то нагрянет, но когда он окидывает всех взглядом, понимает — всё тихо и спокойно. Никто даже не догадывается о том, что сейчас происходит как внутри заметавшейся души Чонгука, так и в грудной клетке Тэхёна, то и дело бросающего многозначительные взгляды на юношу.              Барыш расспрашивает дизайнера о работе и жизни в Корее с неподдельным интересом, а тот старается немногословно отвечать, потому как голова его занята совершенно другим. Хакан то и дело вклинивается в их беседу, а женщины сидят молча, но только потому, что ничего не смыслят в вопросах бизнеса и жизни в другой стране.              Вскоре беседа сходит на нет, речи на сегодня иссекают, и Чонгук с толикой жалкой радости понимает, что возникшая пауза — его шанс ненадолго сбежать отсюда, чтобы хотя бы раз вдохнуть полной грудью где-нибудь за углом.              — Простите, — едва слышно подаёт он голос, не поднимая глаз. — А где здесь уборная?              — По коридору до конца, затем налево, — мягко отвечает ему мать Бану. — Тебя проводить?              — Нет, что вы, — Чонгук поднимается и вскидывает ладони, вежливым жестом прося женщину сесть обратно. — Я найду, благодарю.              Полумрак неосвещённого коридора как раз под стать темноте его души. Юноша глотает воздух так, будто до этой минуты и не дышал вовсе, но он не задерживается здесь и быстрыми шагами почти что несётся по узости коридора, чтобы закрыться в ванной и на несколько минут остаться одному.              Ему навсегда хочется остаться в одиночестве. Настолько сейчас раскурочено его нутро.              Когда он сворачивает за угол, его тут же перехватывают поперёк живота и прижимаются к его спине так сильно, что дыхание перехватывает, а сердце перестаёт биться от испуга.              — Время вышло раньше, чем я думал, — сбито выдыхает Тэхён в волнистые пряди, аромат которых тут же вертит голову.              — Господин, прошу, пустите.              Голос надломленный и сжатый, такой неуверенный, что Чонгук сам себя не узнаёт. И ещё больше поражается собственным реакциям, когда не пытается вырваться из объятия, а ближе спиной к мужчине льнёт и укладывает затылок на сильное плечо. Проклятье, проклятье, проклятье.              — Мой шафран, — жарко выдыхает прямо на ухо Тэхён, лишаясь самообладания.              Он смыкает губы на нежной смуглой шее, впервые целуя эту часть тела и сходя с ума от её медового вкуса. Слышит, как Чонгук рвано выпускает воздух, и выдох этот оглушает, ломая последнее, что могло удержать. Мужчина оставляет ещё один поцелуй на натянутой шее, следующий, ещё один, коротко и быстро, словно страшится, что отнимут.              Тэхён мягко разворачивает Чонгука к себе и прижимает к стене, мутнея от близости чужого дрожащего тела и неровного дыхания, что заводит его сердце с бешеной скоростью. Он хаотично целует излюбленное лицо невесомыми мазками, ласкает губами подрагивающие веки и густые ресницы, пылающие щёки, кончик носа и между поцелуями шепчет «мой, мой, мой».              — Ты — мой, ничей больше, мой, — задыхается словами Тэхён, роняя каждое в уголок раскрытых губ, а после накрывает их так жадно, словно изголодавшееся животное.              И он есть голодный. До запаха Чонгука. До вкуса его чувственных губ. До податливости и покорности в сильных руках. До отяжелевшего дыхания, сплетающегося с его собственным в единое. До сладости поцелуя, который в этот раз не может быть нежным — грубый до ужаса, выражающий всё то, что сейчас смерчем вращает души обоих в тёмном углу.              Чонгук едва поспевает за чужой напористостью и желанием, пытаясь целовать в ответ не менее жадно. Он желал этого момента все прошедшие дни и ночи. Даже тогда, когда всё его тело изнывало от боли, он как помешанный мечтал ощутить на каждом сантиметре потемневшей кожи руки Тэхёна, что сейчас прижимают к стене и не дают двигаться.              Не дадут сбежать больше.              Мужчина полнится вожделением, сильнее вжимает в холодную поверхность, а руки самовольно сдавливают тонкую талию, отчего Чонгук невольно испускает шипящий звук от вспыхнувших нытьём синяков.              Это несколько отрезвляет, но Тэхён предполагает, что всего лишь перестарался, и ненадолго отстраняется, переставая глубоко целовать.              — Моим стал, моим и останешься, — шепчет рвано в истерзанные губы мужчина, часто-часто дыша и не раскрывая глаз. — Господи, как же я скучал по тебе, мой шафран. Извёлся весь, почти с катушек съехал.              — Тише, — хнычет Чонгук, обмякая в сильных ладонях. — Тише, прошу вас. Вдруг нас услышат. И не…              — Буду говорить, — отрезает Тэхён, не желая слышать очередную просьбу умолкнуть и не говорить того, что на душе цветёт. — Буду, слышишь? Я хочу, чтобы ты знал, как же я скучаю по тебе, когда не вижу рядом. Хочу, чтобы ты уяснил уже, наконец, что я в тебя — безумно, глупо и бесшабашно. Нет сил справляться с этим, нет, Чонгук.              Он захлебывается словами, тараторя быстро и горячо, словно от этих слов зависит вся его жизнь.              Так оно и есть.              Тэхёну жизненно необходимо признаваться в своих чувствах Чонгуку. Говорить о том, в чём вязнет его сердце, как в непроглядном болоте. Видеть взаимные искры в чужих зрачках, подёрнутых неостывшим желанием и таким же неконтролируемым чувством.              — Только какой в этом теперь смысл? — юноша переходит на шёпот, боясь, что их действительно кто-то может услышать.              Мужчина облизывает горящие губы кончиком языка, мягко прижимает голову Чонгука к груди, и тот сразу же улавливает скорое биение чужого сердца.              — Не думай, что если я, сидя там, молчу, то все принимаю, — пальцы его зарываются в мягкие пряди и массируют голову. — Ни хрена подобного. Я своё никому не отдам, запомни.              — Ваше? — хрипло.              — Мне в радость повторить, — улыбка теряется в спутанных волнах ароматных волос. — Ты только мой. И я краду тебя прямо сейчас.              Тэхён переплетает их пальцы и не удосуживаясь получить ответ, тянет Чонгука за собой, широкими быстрыми шагами пересекая коридор и выходя в холл. У юноши сердце гулко бьётся от волнения, но уже у входной двери что-то незримое вынуждает его остановиться и расцепить руки.              Там, в гостиной, осталась мать, на которой отец обязательно отыграется, если узнает, с кем и почему сбежал Чонгук этим вечером. От этой мысли мутная тяжесть заполняет его окрылённое естество, давя изнутри так сильно, что его вот-вот разорвёт.              — Нет, господин Ким, я не могу, — хочется отрезать себе язык за эти слова, но совесть и переживания за мать не дают ему переступить порог и слепо ввериться Тэхёну.              — Я обязательно у тебя выведаю, почему, но позже, когда мы останемся вдвоём, — твёрдо произносит мужчина, уже открывая дверь и оказываясь на улице. — Но сейчас я прошу лишь об одном — доверься мне.              Он протягивает раскрытую ладонь, захлёстнутый надеждой на то, что сейчас Чонгук вложит свою и они сбегут из этого дома, который для самого мужчины становится уже не таким родным и любимым.              — Я всё улажу, — добавляет он, глядя юноше прямо в испуганные глаза. — Ни у кого не возникнет вопросов, Чонгук. Умоляю, пошли со мной.              Рука его подрагивает на весу, сам он ждёт с замеревшим сердцем. И юноша бросает последний взгляд на закрытые двери, ведущие в гостиную, а после уверенно хватается за раскрытую ладонь и сжимает так сильно, словно боясь, что сейчас их застанут вместе и потащат силком обратно.              Когда они бегут по дорожке прямо у стен дома, скрытые посаженными вдоль деревьями, Чонгук смущённо улыбается, не в силах подчинить себе идиотскую радость, распирающую грудь. Тэхён иногда оборачивается к нему, улыбается не менее глупо, но сейчас ему совершенно плевать, как он выглядит — он счастлив держать Чонгука за руку и знать, что тот следует за ним, несмотря ни на что.              Когда они оказываются в машине, мужчина следует зову сердца и не может удержаться от ласки — за шею мягко тянет юношу к себе и припадает к губам, по которым успел соскучиться с момента прошлого поцелуя в коридоре. Проникает внутрь ловко, не встречая уже привычного сопротивления. Чонгук дрожит, совсем ещё не привыкший к поцелуям с Тэхёном, но всё его тело само тянется навстречу: он елозит на сидении, скрипя кожей и желая быть хотя бы немного ближе.              Но мужчина внезапно оставляет его и пытается выровнять дыхание, пока заводит автомобиль и выруливает на дорогу, ведущую к оживлённой части города.              — Ты должен мне свидание, — роняет Тэхён, едва сдерживая улыбку.              — Вы серьёзно? — Чонгук сводит брови к переносице, не веря своим ушам.              Дизайнер только что выкрал его из родительского дома, утащил со знакомства с уготованной невестой — его сестрой, между прочим, а он только и думает, что о каком-то штрафе из договора?              — Вы больной, да, — смеётся Чонгук, едва ли расслабляясь впервые за столько дней. — Я больше не буду спрашивать, я это точно знаю.              — А я не отрицал никогда, — Тэхён бросает короткий взгляд на юношу и замечает на щеках лёгкий румянец.              Как же вкусно.              — Вы не спросите, почему меня не было на съёмке?              — Не хочу знать, что причина веская, — отшучивается Тэхён, стараясь меньше отвлекаться от дороги на Чонгука. — Хочу знать, что у меня есть шанс на свидание, — но снова отвлекается, смотря в изящный профиль обожаемого лица.              — То, что я сбежал с вами, не даёт вам уверенности?              — С тобой всё так неоднозначно, мой шафран. Поэтому мне нужны гарантии. Скажи же, что причина того, что ты не явился — неважная.              — Боюсь, что… — Чонгук закусывает щёки изнутри, не желая продолжать.              Он не был готов к тому, что придётся говорить об этом, хотя это очевидно. Но он уже поступает безрассудно, оставляя обязательства позади и хватаясь за руку Тэхёна, совсем не думая о том, что будет потом, так что изменит один честный разговор? Чонгук отчего-то уверен, что мужчина не отвернётся от него, когда узнает, каким слабым тот является на самом деле — не может отцу противостоять, не может себя даже от побоев защитить, но всё равно являть это человеку, к которому ты питаешь нежные чувства — ужасно стыдно.              Но и у него скопилось уже достаточно вопросов касаемо жизни и семьи Тэхёна, и получить ответы хочется очень сильно, поэтому ему придётся быть откровенным в ответ.              — Хорошо, не думай пока об этом, — Тэхён уже не улыбается. — Мы позже вернёмся к этому разговору, а пока чего ты хочешь?              — В каком смысле?              — Не думаешь же ты, что я отвезу тебя домой? Этой ночью ты только мой.              Звучит двусмысленно, Чонгук моментально вспыхивает смущением, окрашивающим щёки розовой нежностью. Но юноша пытается гнать от себя мысли, которые звучат в голове несколько откровенно и пугают.              — Я хочу…              — Смелее. Чонгук, — Тэхён не глядя тянет руку к чужому лицу и парой пальцев касается чувствительного местечка под подбородком. — Не стесняйся своих желаний. И мне всегда говори о том, чего хочешь.              — Даже если это банальная прогулка?              — Тем более. Обожаю банальщину, обожаю прогулки, обожаю тебя, как могу отказать?              Чонгук заливается странным смехом, не припоминая, когда вообще в последний раз так искренне смеялся, не имея в голове ни единой тревожной мысли.              — Тогда я хочу в Кузгунджук.              — Веришь или нет, но я тоже подумал об этом.              Юноша устремляет взгляд к Тэхёну, следящему за дорогой, и не может не улыбаться. Когда теперь вообще улыбка сойдёт с лица? И хочет ли он этого?              Определённо нет.              Доезжают они быстро, по крайней мере так Чонгуку кажется, потому что всю дорогу он тонет в мыслях о том, что сейчас творится в доме, из которого они улизнули вместе, и тревожный червь грызёт его нутро. Он спешно выходит из машины, чтобы вдохнуть холодного воздуха, и отмечает, что впервые сел спереди.              Это произошло машинально, само по себе, но так даже лучше — так ближе. Сердцу теплее.              Юноша озирается по сторонам в самом начале узкой улочки, разглядывая любимые ряды домов разных цветов, и не замечает, что Тэхён выходит из машины не сразу.              — Отец, всё в порядке, — мужчина пользуется тем, что остаётся в салоне один и звонит Хакану. — Чонгук со мной.              — Что-то случилось? Мы все вас потеряли, — негодует отец на другом конце, но голос его мягок.              — Ему резко стало плохо, благо я пошёл показать ему, где уборная, помог прийти в чувство, — бессовестно лжёт Тэхён, глядя в спину Чонгука, стоящего перед капотом. — Вывез его немного пройтись на свежем воздухе. Похоже, наш будущий зять жутко перенервничал, — он специально роняет смешок в трубку, звуча беззаботно.              — Ну это не мудрено, такое событие, — по голосу Хакана слышно, что он улыбается. — А может оно и к лучшему, как раз поближе узнаешь человека, которому сестру скоро отдавать придётся. Так сказать, по-мужски, по-братски с ним побеседуешь, да?              — Конечно, отец. Проведу это время с пользой, не переживай. Ты извинись перед его родителями за то, что не удалось с ними выпить по второй чашке кофе, но я наверстаю. И передай, что как только Чонгуку совсем полегчает, я верну его домой в целости и сохранности.              — На тебя всегда можно положиться, сынок, — от этих слов Тэхёну немного скользко, но по-другому никак — пока только лгать. — Я отключаюсь, нужно проводить их.              Тэхён протяжно выдыхает, не привыкший врать собственному отцу, но зато теперь их побег не выглядит чем-то странным, даже наоборот — вполне устраивающим все стороны.              — Хочешь пройтись? — интересуется он, оказываясь рядом с Чонгуком.              — Да, можно.              Они неспеша поднимаются по мощёной дорожке вверх по улице, мимо разноцветных домов, известных на весь Стамбул. И даже удивительно, что сейчас здесь ни одной живой души — будто этой ночью всё складывается только для них двоих. Хотя, даже если кто-то и застанет их, то теперь абсолютно ничего странного в их прогулке уличить нельзя — по факту они скоро породнятся.              Чёрт, как же это глупо и до одури смешно.              Но Чонгук гонит эти мысли прочь, пока идёт рядом с мужчиной и игнорирует накатывающую усталость — тело-то ещё не до конца окрепло, и подъём в горку быстро утомляет. Но он ни за что виду не подаст, чтобы с Тэхёном побыть подольше.              — Когда я жил здесь, часто сбегал в этот район, — первым заговаривает дизайнер. — Мой дом, как ты мог заметить, очень скучный. Всё такое вылизанное, однотонное, до сих пор раздражает. Мать каждый год затевает ремонт, что-то меняет, но лучше не становится. Да, стильно, но стерильно, как в больнице.              — Мне так не показалось, — юноша пожимает плечами, вспоминая не обстановку, а атмосферу. — Вполне уютно, мне даже понравилось. Это очень отличается от моего дома, может быть, поэтому.              — В каком доме ты вырос?              Сложный вопрос. Чонгук мыслит не формами и цветами, а ощущениями, и поэтому ответ ужасно ломающий. Он вырос в доме, полном отвращения отца как к матери, так и к нему.              — Самом обычном, бедном. Традиционный стиль, если вы об этом. Ковры, сервизы, никакой современной атрибутики, как в вашем. Поэтому у ваших родителей я чувствовал себя как в музее.              Насколько же они из разных миров, но разве это важно сейчас?              — Вот именно, — кивает Тэхён. — А я хотел бы ощущать себя дома, а не в музее, где страшно что-либо повредить. Но ладно, не буду гневить своё детство, в любом случае я был окружён любовью и заботой.              Чонгук не завидует — ему очень радостно за то, что человек, в которого он влюблён, своё детство провёл кардинально отлично от него самого. Он счастлив, что Тэхёна, в отличие от него, любили и оберегали, разве может грязно позавидовать?              Улица уже почти кончается, мужчина ласково подхватывает Чонгука за локоть и тянет за собой в какой-то проулок, узкий и темный, так как фонарей здесь нет и не было никогда. Продвигаться по дорожке помогает лишь отблеск луны над ними да память Тэхёна, в которой он зачастую здесь прятался от Бану, разыскивающей его по просьбе родителей.

      

Toprak Özcan — Deniz kızı

      Куда эта улочка ведёт, Чонгук даже не догадывается, да оно ему и не нужно — куда угодно уже готов идти, лишь бы за Тэхёном. Доверие, словно слепой котёнок, тычется в его душу, прося принять, а юноша уже полностью отпустил вожжи сопротивления, разжал уставшие пальцы и поддался безумству.              — Как ты мог догадаться, я не родной их сын, — вздыхает Тэхён, снова куда-то сворачивая, и немного придерживая юношу, чтобы тот не оступился — за поворотом крутой обрыв.              На совсем небольшом участке косится небольшая самодельная лавчонка. Он садится и оглядывает Чонгука, распахнувшего восторженно глаза от открывшегося вида ночного Стамбула.              — Прошу, сядь, боюсь, что свалишься, — смеётся мужчина, в который раз сражённый впечатлительностью юноши.              Вроде живет в этом городе всю свою жизнь, а виду пролива удивляется так, будто он турист, впервые открывший для себя ночной терпкий город.              — Никогда не слышал об этом месте, — произносит Чонгук, садясь рядом и не отводя глаз от величественного полотнища перед собой.              — Я и сам его случайно нашёл, никому не рассказывал никогда и не показывал. Считал его своим неким тайным местом, в котором могу спрятаться и быть тем, кем хочу.              — А кем вы хотите быть? — Чонгук не думая задаёт этот вопрос и оборачивается к Тэхёну.              — А ты попробуй угадать, — томно улыбается мужчина, задыхаясь от чужого взгляда, обращённого к нему.              — Я даже не знаю, — поднимает глаза вверх юноша, раздумывая всерьёз. — Возможно, самым известным дизайнером на всей планете? Или нет, наверное…              — Слишком милый, — с нескрываемым обожанием выдыхает Тэхён и тянется к губам, что что-то ещё явно произносят, но тут же сдаются.              Чонгук вообще сможет привыкнуть к этим внезапным порывам? Он не успевает переключаться с разговоров на поцелуи так быстро, поэтому в разуме происходит какая-то нелепая пляска, кружащая голову сильно и в разные стороны. Сердце подскакивает в секунду, начинает быстрее вертеться в груди волчком, а юноша снова чувствует чужой язык внутри своего рта и сгорает от ощущения того, как Тэхён себя по-хозяйски ведёт. Целует глубоко, будто пытаясь безуспешно насытиться, заигрывает с его языком и изредка покусывает губы.              Еще немного, и Чонгук вот-вот задохнётся. Он легонько упирается ладонями в плечи мужчины, и тот сразу же понимает, отстраняется.              — Прости, — Тэхён роняет голову на грудь, в миг стыдясь своего порыва. — Я слишком напорист, знаю, но я… — поднимает глаза к юноше, что уже весь румянцем исходится. — И так пытаюсь сдерживаться.              — Всё в порядке, — щёки Чонгука горят безбожно, и он неловко опускает глаза, смущаясь так сильно, будто они поцеловались в первый раз. — Так вы не ответили на мой вопрос, — пытается вернуть всё в прежнее русло.              — Теперь я бы хотел, — мужчина наклоняется чуть ближе, понижая голос и смотря только на губы юноши, — быть только этим медовым привкусом, который на твоих губах живёт.              — Господин Ким, — Чонгук точно никогда не сможет привыкнуть — он сильнее пунцовеет с ног до головы, — прекратите так смущать…              — Я же сказал, что отныне буду говорить и делать ещё больше, мой шафран.              Юноша не способен больше вынести того, что его сердце на каждое слово отзывается и буквально пробивает ребра — он закрывает лицо ладонями, желая спрятаться хотя бы на секунду, и слышит как Тэхён глухо посмеивается.              — Клянусь, я тебя всего скушаю, ты невозможно сладкий, — добивает Тэхён, но уже отодвигается и даёт Чонгуку немного времени отдышаться.              Ему и самому не помешает — слишком уж его размазывает близость юноши.              Скованное недолгое молчание между ними нарушается тихим голосом Чонгука.              — Вы сказали, вы не родной сын…              — Да. Родители усыновили меня, когда мне было всего два. Биологических я не знаю, да и не стремился никогда найти их.              — Почему? Разве вам не интересно, кто они? Почему… Оставили вас?              — Вот как раз поэтому и не интересно, — спокойно отвечает Тэхён, так как эта тема уже давно его не волнует вовсе. — Не верю ни в одну причину, по которой можно оставить ребёнка. Так зачем мне искать их? Хакан с Фидан воспитывали меня с самого малого, дали мне всё и даже больше, за что я всю жизнь буду им благодарен.              Чонгук на мгновение задумывается о том, что лучше вообще прожить без отца, чем с таким, как у него. Угнетающая мысль искажает его лицо печальной гримасой, что не ускользает от мужчины, обернувшегося к притихшему юноше.              — Поделись, о чем задумался?              — Нет ничего, господин Ким. Просто не знаю… Я бы, наверное, хотел бы спросить, почему.              — Можешь смеяться, но мне почему-то кажется, что мои поиски оскорбят родителей. Они купали меня в любви, а я пойду на сторону искать тех, кто бросил меня в неизвестность? Это некрасиво и нечестно.              — Мне показалось, что они довольно понимающие люди, — хотя с чего, он сам не понимает. — Уверен, что они бы поняли и не препятствовали.              — Ты тонко чувствуешь, — констатирует Тэхён. — Я точно знаю, что они даже помогли бы мне. Но всё же моя установка в голове не позволяет мне сделать этого. И что самое важное — у меня нет желания.              — Я очень ценю, что вы… — Чонгук мнётся, не зная, стоит ли ещё задавать вопросы, поэтому просто благодарит. — Поделились со мной этим.              — С тобой я готов делиться абсолютно всем, ты только спрашивай, — улыбка озаряет лицо мужчины. — Не замёрз? Чёрт, так непривычно видеть тебя в классическом костюме, — легкая усмешка слетает с губ.              — А мне-то как. Хочется побыстрее избавиться от этой тюремной робы.              Тэхёна пробирает громким смехом, что рождает на лице юноши сконфуженную полуулыбку.              — Смотрю, и подарок мой с собой прихватил.              Чонгук рефлекторно кладёт руку на краешек платка в кармане, будто пряча то, что уже нагло обнаружили. Немного округляет глаза в удивлении, когда дизайнер мягко дотрагивается до его запястья, и голову простреливает сладким воспоминанием из Каппадокии, когда его пульс подскочил от такого же касания прямо в небе. Тэхён не позволяет себе ещё раз прикоснуться губами к манящей коже, потому что удерживать себя от касаний становится всё труднее, и он уже уверен — его понесёт. Захочет большего, а ещё не время. Поэтому он лишь осторожно отнимает чужую руку от груди и уводит вниз, не отпуская, а затем…              Склоняется.              И кончиком носа утыкается в прохладу шёлка, уже успевшего пропитаться запахом юноши. Тот столько раз трогал ткань, столько раз прижимался к ней лицом, столько раз дышал в платок, что теперь каждый его сантиметр буквально стал Чонгуком, и Тэхён почти теряет рассудок, когда насыщается этим шафрановым ароматом. За рёбрами гулко стучит, а он не находит в себе ни сил, ни желания отстраниться — ближе приникает, почти топя влюблённое лицо в чужой груди, где сердце к нужному тянется.              Чонгук замирает, затаив дыхание, а глаза сами по себе опускаются к угольным волосам, тонкий запах которых забивается в нос и приятно щекочет. Он боится пошевелиться, боится спугнуть этот момент, который растягивается в вечность, и даже не отыскивает слов, чтобы попросить отодвинуться от себя.              Хочет ли он этого?              Нет.              Правая рука коротко дёргается, словно призывая хозяина к действию — на мгновение юноша загорается желанием самому дотронуться до Тэхёна, коснуться прядей и впервые познать наощупь, но ему неловко. Пока не научился проявляться сам. Он удерживает ладонь на скамейке, сжимая сильнее, чтобы не поддаться и почти погибает, когда мужчина оставляет на платке эфемерный поцелуй.              Как это выдержать? Как не сойти с ума?       Или лучше уже сойти окончательно?              — Теперь здесь и частичка меня, — шепчет Тэхён, едва возвращая самообладание. — Всегда теперь моё прикосновение будет рядом.              Он поднимает голову к Чонгуку, ослепляет сияющими счастьем радужками, что из чёрных превращаются в какие-то размытые фейерверки, и Чонгук давится вдохом от этого зрелища. Дёргано отворачивается, потому как уже и вправду не выдерживает — в голове сплошное марево накрывших эмоций, и он готов вот-вот расплакаться, неспособный утихомирить их. Сердце сжимает крепкой рукой удовольствия, и нужно как-то дышать. Грудная клетка юноши часто вздымается, выдавая с потрохами, и Тэхён, наконец, отодвигается, потому что самому не легче.              — Может, мы поедем? — несмело спрашивает Чонгук севшим голосом.              — Уже устал от меня? — с кошачьей ухмылкой вопросом на вопрос.              — Нет, я… — вопрос сбивает с толку, и юноша чувствует неловкость. — Просто… Мои родители…              — Я пошутил, — Тэхён успокаивает бархатом голоса. — И они не волнуются, я всё уладил, так что можешь не думать об этом.              — Как? Когда?              — Нашлось время.              — Что вы сказали? Кому? Скажите мне, я должен знать нашу… Легенду.              Нашу. Тэхён готов съесть это слово из чужих уст.              — Соврал, что тебе стало плохо и теперь я выгуливаю тебя на свежем воздухе.              — Это очень даже подходит, — неприятно осознаёт Чонгук.              Ведь после того, что ему пришлось пережить совсем недавно, его состояние действительно шаткое, так что эта ложь выглядит наиболее правдоподобно. Странно, но почти незаметная улыбка трогает его губы, и юноша прячет её, отворачиваясь. Забавно осознавать, что и Тэхёну приходится изворачиваться. Сколько же ещё им предстоит обманывать? Очевидно, что дюже много и сильно, но Чонгук прямо на этой скамейке с поражением признаёт — он готов врать сколько угодно и кому угодно, только бы ценой любой лжи быть рядом с этим мужчиной.              Остальное его уже не волнует ни капли.       

      ⌘⌘⌘

             — Я думал, что вы отвезёте меня домой, — ровно произносит Чонгук, захлопывая заднюю дверь.              В этот раз его уже не захватывало эмоциями и адреналином так, как когда они сбегали из дома, поэтому он привычно уселся назад, боясь того, что его снова могут внезапно поцеловать. Ему, конечно, этого уже ужасно хочется, но пока всё настолько волнительно, что его сердце не справляется с подобной нагрузкой.              Тэхён довольно улыбается, вникая в суть фразы юноши. Тот не просит отвезти его домой, а просто констатирует то, что этого никто не сделал. И никакого подтона в этом нет — нет скрытой просьбы вернуть его домой. Становится очевидно, что Чонгук и сам этого не хочет, просто делает вид, что несколько возмущён. Мужчине от этой милости щекочет солнечное сплетение.              — Я же уже говорил: этой ночью ты только моим будешь, — понизив голос, отвечает Тэхён, блокируя автомобиль и оказываясь рядом.              Юноша поднимает к нему забегавшие глаза, отчего мужчина мягко улыбается и добавляет:              — Не волнуйся ты так, я не собираюсь… Позволять лишнего, если ты об этом подумал.              — Ничего такого я не думал, — фыркает Чонгук, кривясь, но по спине его ползут мурашки — он именно об этом и подумал, к стыду. Или вовсе не к нему?              — Домой верну тебя утром, никто и слова не скажет, поверь.              — Я верю.              И Чонгук правда верит. Хотя мысли всё-таки ненадолго возвращаются домой, к больной матери и отцу, который может выкинуть всё, что угодно, если учует что-то неладное. Он тот ещё зверь, у которого нюх острый до безумия. Но юноша оставляет свои мысли на пороге гостиничного номера, в котором они уже оказываются вдвоём.              Чонгук настолько крепко задумался, что даже не заметил, как Тэхён привёл его к себе, а не взял отдельный номер.              — Вы же не думаете, что я буду спать с вами в одной кровати? — он выгибает бровь, а смущение почему-то остаётся за дверью с той стороны.              Вот таким Тэхён юношу узнал, вот такой особенно сильно ласкает его сердце, и мужчина широко улыбается, снимая трубку телефона, чтобы заказать ужин.              — Это я с тобой не буду, мой милый, — издевается дизайнер, пока ожидает ответа. — Да, добрый вечер.              Что он там заказывает, Чонгук даже не слышит, у него в голове ярко встаёт эта невозможная картинка того, как они лежат в одной постели. Нет, он ещё к поцелуям не привыкнет никак, а к такому тем более, нет. Он мотает головой, отгоняя мираж, и не знает, куда себя деть в чужом обиталище.              — Что, уже представил? — Тэхён уже закончил с заказом и подходит ближе, наступая хищником, готовящимся атаковать.              Чонгук съёживается, прирастая к полу, и не может двинуться в сторону, но взгляда не отводит — смотрит довольно нагло и эта резкая перемена в юноше Тэхёна ужасно… заводит. Он мысленно просит сил у всевышнего, когда замирает перед юношей всего в одном шаге и, становясь серьёзным, произносит:              — Не волнуйся, мой шафран. Я помню, как ты прятался от меня после одного лишь поцелуя. Если я позволю себе больше, ты из Стамбула сбежишь, так ведь? Я к такому не готов, так что тебе не о чем переживать.              — Не делайте из меня неженку, — бросает Чонгук. — Мне ведь не тринадцать.              — Да что ты? А от моих поцелуев краснеешь так, будто тебе десять, — нагло ухмыляется Тэхён, глядя прямо на сомкнутые губы юноши.              — А вы? Вы себя видели, когда на меня смотрите? — выпаливает Чонгук, но тут же захлопывает рот ладонью, будто ляпнул что-то непозволительное.              Но в ответ на это дизайнер только громко хохочет, глядя сквозь смех на него с таким обожанием, что не ощутить его невозможно — Чонгука пробирает разрядом, от которого по телу расходится жар.              — Не видел, но может быть ты мне расскажешь? — Всё ещё смеётся, не подозревая, что юноша от его уютного смеха к полу буквально приклеивается и забывает, что нужно руки от лица отнять.              — Неа, — мотыляет головой из стороны в сторону Чонгук.              — Ну пожалуйста, — Тэхён складывает ладони вместе на уровне груди в просящем жесте и делает шаг вперёд, напирая. — Мне попросить получше? Расскажи мне, как я выгляжу, когда смотрю на тебя.              Он едва сдерживает очередную волну смеха, видя Чонгука ужасно растерянным и забавно неловким, таким сладким, что хочется съесть целиком без остатка.              — Я же сказал нет, — отказывается юноша, оборачиваясь и думая, куда бы ещё отступить. — Так, всё, отходите от меня, — он машет перед собой руками, будто кошку со двора прогоняет, что вызывает ещё одну громкую порцию смеха.              — Как скажете, молодой господин, — Тэхён послушно отходит назад, и как раз стучат в дверь.              Мужчина удаляется, чтобы принять ужин, и это даёт Чонгуку небольшую передышку. Он с облегчением выдыхает, осознавая, что до этого ощущал себя как на минном поле. Тэхён никогда не реагировал на его слова и действия как-то неправильно, всегда относится с пониманием и теплотой, но юноша всё равно отчего-то боится говорить что-либо, считая это лишним. Ему жутко боязно казаться нелепым, по-детски навязчивым, страшно выражать всё то, что в голове и на сердце — вдруг его не так поймут, вдруг осмеют со злобой, вдруг взглянут с ненавистью за любое неосторожное слово.              Вдруг он чем-то разочарует Тэхёна, и тот исчезнет? Вдруг он своими же необдуманными действиями или словами оттолкнёт? Да, он прогонял его осознанно всё это время, но сейчас, когда он больше не может этого делать, ему до чёрных пятен перед глазами страшно остаться без этого человека — он уже довольно сильно прикипел, не сможет.              Оттого-то вся присущая ему дерзость и своенравие куда-то деваются, когда он остаётся с Тэхёном один на один. Чонгук оборачивается в мягкую сахарную сладость, которую как вату тронешь — тут же растает. Он превращается в некое робкое невинное существо, которое только невесомо ласкать и от мира оберегать следует, а его буйный нрав буквально покидает его, позволяя естеству быть чутким, трогательным, словно душа ребёнка.              И это так странно узнавать про себя — Чонгук каждый раз пугается себя такого, когда успевает поймать тонкий момент перевоплощения и понять, что это — исключительно из-за Тэхёна. Странно, но вместе с тем пугающе приятно. Ведь юноше всегда приходилось жить в обороне, выставив шипы и никогда не убирая их, зная, что вот-вот могут напасть. Может. Один-единственный человек, слепивший из податливой глины уродливое творение, которое теперь никому в руки не даётся — только колет и ранит острыми, грубыми краями.              А Тэхён берёт его в руки, режется, но не отбрасывает в сторону, шлифует каждый острый край. Делает мягче, красивее. Залюбливает так, что окаменевшая глина вновь размякает и становится податливой, готовой стать новой формой чего-то поистине прекрасного.              В нужных руках и такое может стать шедевром. И Тэхёну это известно.              У Чонгука нет аппетита, поэтому он не притрагивается к еде, а лишь наблюдает за тем, как ест дизайнер, но тот в основном лениво ковыряет вилкой в тарелке. Снова слышится стук в дверь, и Тэхён ненадолго покидает юношу, а после возвращается с подносом.              — Это ты точно захочешь, — он поднимает клош, и перед Чонгуком на тарелке возникает пишмание. — Работникам пришлось его искать в ночи, потому что как раз час назад лакомство на кухне закончилось.              — Зачем вы напрягали людей? Не стоило, — но глаза юноши моментально загораются при виде любимой сладости.              — Ты оживился, значит — не зря. Кушай, не хочу, чтобы ты был голодным.              Чонгук не сопротивляется, отщипывает добротный кусок и кладёт в рот, с наслаждением закрывая глаза.              — Как же вкусно, — следом он делает глоток чая и опять тянется к тарелке. — А вы почему не едите? Этого очень много, я не справлюсь один.              — Я не люблю сладкое. Точнее, не любил.              — Точнее?              — Пока тебя не встретил, — Тэхён снова парой слов вызывает красноречивый румянец на чужих щеках и радуется этому.              Никогда не надоест смущать Чонгука — это уже почти что зависимость.              Юноша не отвечает, пихая в рот как можно больше сахарных нитей, чтобы в движениях унять трепет, а когда заканчивает с десертом, блаженно откидывается на спинку небольшой софы и окончательно расслабляется. Понимает, что ему и правда нужно хорошо есть, чтобы дать организму сил, но ничего не может поделать с тем, что аппетита нет уже какой день. Только на пишмание падок.       

Diana Ismail — Kezdeser

      — А теперь, — мужчина отодвигает поднос подальше и садится ближе к Чонгуку, — ты мне всё расскажешь.              — Расскажу что? — Внутри всё внезапно скукоживается в неприятный ком, ведь он прекрасно понимает, о чём речь.              — Не прикидывайся, ты же понимаешь. Почему ты не пришёл на съёмку? Почему писал мне те дурацкие сообщения и просил о невозможном?              — Господин Ким, — протяжно выдыхает это обращение Чонгук, желая отодвинуться, но некуда — он и так с краю. — Всё… Сложно.              — Да уж я догадался. Но как ты успел заметить, сложности меня только подстёгивают. Я очень хочу, чтобы ты хотя бы немного открылся мне, понимаешь?              — Понимаю, и от этого мне только хуже, — искренне.              — Когда можешь выговориться кому-то, на душе всегда легче становится, так почему бы мне не стать человеком, которому ты можешь довериться?              Мужчина говорит тише, успокаивая голосом и качая им Чонгука, как в колыбели. Тэхён смотрит с волнением в точёный профиль и надеется, что этой ночью, наконец, душа этого неоднозначного противоречивого юноши ему приоткроется. Хотя бы на малость — ему пока хватит.              — Послушай, — вкрадчиво продолжает, — ты доверился уже раз, когда этим вечером вложил свою руку в мою. Не страшно ведь оказалось?              — Очень страшно…              Дизайнер легонько усмехается, но быстро возвращает прежний серьёзный вид. Ему очень хочется коснуться опущенного подбородка и развернуть Чонгука к себе лицом, чтобы одним только взглядом дать понять — ему можно довериться во всём и абсолютно. Но понимает, что любое малейшее касание сейчас может сработать против него, и юноша зароется в свою тёмную нору ещё глубже, поэтому сидит неподвижно.              — Но тем не менее, смелости хватило, и я очень рад, что ты послушал своё сердце, когда сбежал со мной, — Тэхён почти шепчет, и сердце у самого трепыхается. — Ты сделал шаг мне навстречу, а я, как и обещал, сделаю всё остальное, но сейчас мне важно услышать тебя. Очень, Чонгук.              С ним никогда так не говорили.              Ни разу в жизни его не упрашивали так отчаянно и искренне. Даже Хосок никогда не произносил подобного — он молча дожидался, пока друг будет готов и решится на откровенный разговор, а здесь юноше лезут прямо под кожу, не делая больно.              Это осознание пробивает дыру в хлипкой стене, которая истончается с каждым днём, и Чонгук практически готов обнажить себя. Ведь когда-нибудь ему всё равно придётся это сделать, если он хочет быть рядом с этим мужчиной. А он уже безрассудно этого жаждет. И даже если Тэхён всё же посчитает его слабаком, который шугливой крысой живет в тени отца, не имея возможности сбежать или дать отпор, то пусть так оно и будет — лучше на берегу отдать всё о себе, чтобы увидеть истинные намерения.              Его прошлое и настоящее — есть он, так пусть мужчина, наконец, узнает его целиком, чтобы понять, насколько он ошибся в том, кого его сердце выбрало.              Сцепив зубы, Чонгук испускает шипящий свист, собираясь с мыслями, а после встаёт, оставляя озадаченного Тэхёна сидеть одного. Он неторопливо избавляется от пиджака, несмело бросает его на пол возле своих ног, а сердце в груди ужасно быстро колотится. Ему давно не было настолько страшно. Даже в спальне отца накрывало не так. Но он не останавливается: расстегивает дрожащими пальцами рубашку и позволяет ей соскользнуть с тела.              Обнажая измученное тело, он оголяет и душу, которую истрепало в разы сильнее.              Чонгук задерживает дыхание, страшась реакции, и очень хорошо, что он стоит спиной — не хочет видеть отвращения в чужих глазах. Не хочет узнать, что в это мгновение от него отвернутся.              Тэхён вглядывается в стройное тело, блуждает тяжёлым взглядом по коже, пестреющей темными пятнами тут и там, и в груди его загорается гнев. Он ещё понятия не имеет, кто сотворил такое с его обожаемым человеком, но уже ненавидит того всем сердцем.              Замечая, как плечи Чонгука начинают мелко-мелко трястись, мужчина поднимается и тихой поступью двигается к нему, пытаясь совладать с первыми, сносящими эмоциями. Застывает буквально в одном шаге и опускает веки, потому как от вида сгорбившегося и дрожащего юноши, у него сердце в камень превращается.              — Кто это сделал с тобой? — жутко хрипло и тихо.              — Отец, — почти неслышно, но для Тэхёна чересчур громко и бьюще по нутру.              — За что?              — За… Вас.              — Блять…              Мужчина первый раз позволяет себе грубое ругательство рядом с Чонгуком, но не винит себя — это самое малое, что он чувствует. Сейчас ему хочется орать благим матом и крушить гостиничный номер, а после этого помчаться в дом юноши и сделать с его отцом то же самое, только во сто крат сильнее и жестче. Одному Богу известно, как из последних сил Тэхён удерживает себя от этого.              Чонгук хочет наклониться, чтобы как можно скорее одеться и больше никогда не представать перед мужчиной в таком омерзительном виде, но тот крайне осторожно касается предплечий и останавливает.              — Это он должен стыдиться, — проговаривает Тэхён, ощущая кончиками пальцев несмолкающую дрожь чужого естества.              — Я отвратителен, — юноша едва сдерживает слёзы, чувствуя себя не только голым, но и чересчур мерзким.              — Не смей! Думать так никогда… — Тэхён задыхается эмоциями, но успокаивает самого себя, когда поглаживает чужую кожу, не тронутую синяками. — Ты — самое невероятное, что есть на этом свете. Самое, Чонгук, и никак иначе, — взволнованный шёпот ложится на шею Чонгука.              — Неправда.              Он таки делает шаг вперёд на ватных ногах, избавляясь от чужих рук, доходит до большой, застеленной дорогим покрывалом, кровати и опускается на край. Упираясь локтями в колени и свешивая руки меж них, он роняет и голову, позволяя непрошенным слезам пролиться.              Снова он несознательно допускает это в присутствии Тэхёна и мгновенно корит себя.              Но жалость к самому себе выбивается из Чонгука в то самое мгновение, когда он ощущает привычный свежий аромат рядом и, поднимая голову, видит, что мужчина… Опускается перед ним на колени.              Смотрит так проникновенно, что дух захватывает. Никогда юноша не мог подумать, что увидит Тэхёна перед собой… Таким. Сочувствующим и будто бы выпрашивающим. А он и просит. В собственных мыслях он умоляет Чонгука перестать так относиться к себе, очень хочет, чтобы тот смог посмотреть на самого себя так же, как и он на него всегда.              С восхищением. С обожанием. С безграничным чувством.              — Чистейшая правда, — голос мужчины дрожит так сильно, как Чонгук ещё никогда не слышал, и это ломает. — Мой шафран, ни одно пятно на твоем теле не заслужено.              — Он… Шесть лет назад, — спутанно начинает юноша, отводя взгляд, — я впервые влюбился. В юношу, не девушку. И когда отец догадался об этом… Понимаете? Он даже никогда не ловил нас, да и не на чем было… Отец жил только грязными догадками, верил им, и всего раз увидел нас вместе…              — Я принесу воды, — Тэхён видит, как сложно юноше даётся его исповедь, как голос сохнет, и мысли путаются.              Быстро приносит стакан, ждёт, пока Чонгук сделает несколько больших глотков, а после с тяжёлым сердцем продолжает слушать.              — Я утешал своего одноклассника, всего лишь обнял, — несправедливость прошлого снова вонзается в глотку и не даёт нормально говорить. — Отец застал нас такими на набережной. И тем же вечером он сделал со мной то же, что и сейчас…              — Мой нежный, — с болью выдыхает мужчина, опять сидя на коленях и опуская голову от бессилия. — Это несправедливо… Но ты не виноват ни в чем, ты ведь знаешь?              — Нет, то есть… Сейчас, возможно я и допускаю это, но все эти годы… Я признавал себя неправильным. Грязным. Испорченным.              Слёзы капают на ковер под ногами, и Тэхён не выдерживает этого зрелища — приподнимается и обхватывает голову Чонгука руками, прижимает к себе, сводя губы в тонкую полоску до боли. Как же перенять чужое многолетнее страдание на себя? Как забрать целиком, чтобы освободить?              — Ничего подобного, — шелестит мужчина в чужие пряди. — Полюбить кого-то — не стыдно. Даже если этот кто-то — человек твоего же пола. Никогда это не будет позорным и грязным, услышь. Сердце всегда знает, что ему нужно, и мне очень жаль, что твой отец никогда этого не поймёт.              Чонгука неслабо трясёт, и он ищет опоры в объятии — обвивает Тэхёна руками и разрешает себе мочить чужую рубашку горькими слезами. Через время солёная влага иссякает, а сам юноша утихает в тепле сильных, надежных рук. Мужчина даёт столько времени, сколько нужно, смиренно ждёт, упираясь коленями в пол и продолжая держать у сердца.              — Тем не менее, — заговаривает несмело юноша, пытаясь отстраниться, а Тэхён не удерживает силой, отпускает, — то, какой я сейчас — ужасно. И если вы… скажете, что больше не…              — Только попробуй вслух произнести, — обрывает ту глупость, которую Чонгук намеревается произнести. — Меня ничто от тебя не отвернёт. Когда же эта правда уже укоренится в твоей голове?              Он выдавливает из себя нежную улыбку, чтобы не звучать слишком строго, и юноша в очередной раз топится румянцем, от чего мужчине несколько легчает.              — Тебе нужно отдохнуть, — продолжает, зная, что Чонгук на такие слова сейчас ничего не ответит — слишком смущён. — Расположись на моей постели.              — А вы?              — Тот диван раскладывается, — Тэхён кивает в сторону софы, на которой они ещё недавно сидели и изображали попытку ужина. — Я расстелю.              Чонгук кивает, и когда самое сокровенное выпотрошено, его накрывает желанием спрятаться хотя бы ненадолго. Он сбегает в ванную, где приводит себя в порядок, принимает душ, а когда выходит из кабины, на тумбе обнаруживает сложенные шорты из синтетики и чёрную футболку. Когда только Тэхён успел? Юноша даже слабо улыбается, притрагиваясь к одежде — он ведь никогда не видел дизайнера в чем-то, кроме строгих костюмов, даже думал, что тот и спит в них. А тут такая простота.              Когда он выходит из ванной, то весь номер уже залит темнотой — мужчина буквально предугадывает мысли Чонгука и прекрасно понимает, что тому будет довольно стеснительно выходить в его вещах, будучи разморенным после душа. Он предусмотрительно выключил свет, и уже лежит на диване, укрывшись одеялом.              — Спасибо, — тепло благодарит юноша, на секунду задерживаясь посреди комнаты.              — Если что-то будет нужно, я здесь. И буди меня, не бойся, не укушу.       

Anıl Emre Daldal — M.

      Чонгук улыбается шире, и как хорошо, что вокруг темно. Прежде чем лечь, привыкшими к темноте глазами, он находит свой пиджак, висящий на стуле у окна, забирает кое-что и проскальзывает в постель, чувствуя себя дико неловко.              Радует, что номер довольно просторный, и кровать от дивана находится на значительном расстоянии, поэтому юноше спокойно — Тэхён не сможет разглядеть то, что Чонгук сжимает в руках тот самый платок и греет в нём кончик носа. Так спокойнее. Запах мужчины, примешавшийся к его собственному, дарит умиротворение, и ему легче расслабиться после столь трудного на эмоции дня. Тело постепенно тяжелеет, хотя нервы всё ещё натянуты и не дают так быстро провалиться в сон. Юноша прокручивает в голове все моменты, которые он сегодня пережил с Тэхёном, улыбаясь наиглупейшей улыбокой в ароматный шёлк, и почти отрывается от реальности, но его тут же тянут обратно почти неслышным голосом.              — Только не прогоняй, — шепчет в темноте Тэхён, ложась за его спиной на бок. — Иначе я умру.              Чонгук на мгновение перестает дышать, уже даже привыкая к тому, что одна только близость мужчины лишает всякого кислорода, но через мгновение его охватывает волнение вперемешку с паникой.              — Не умрёте! — шипит он, будто им обоим кто-то не позволяет говорить во весь голос. — Идите к себе.              — Я и так у себя, — Тэхён почти что мурлычет и его безумно тянет прижаться к чужой спине. — Ты ведь и есть моё, Чонгук.              — Замолчите! — не перестает шуршать шёпотом Чонгук, пряча снова выползаюущую наружу улыбку. — Или я уйду на диван сам.              — Ещё чего, — после этих слов мужчина бережно касается талии и таки прижимается. — Тебя кто-то отпустит?              — Господин, — юноша буквально давится воздухом от таких действий.              Это слишком.       Даже поцелуи теперь не кажутся такими волнующими, как эта опасная близость в темноте.              — Я видел, как ты стащил платок из пиджака, — ласково насмехается Тэхён, кладя раскрытую ладонь на грудь Чонгука, чтобы убедиться в том, что там сердце такое же ненормальное, как и у него. — Под подушку положил?              Чонгука сейчас однозначно разорвёт от возмущения и смущения одновременно, он судорожно придумывает, как бы незаметно сбросить платок куда-то около кровати, но не успевает — мужчина уже нащупывает его в чужих сжатых ладонях.              — Вот оно что, даже не спрятал. Мой поцелуй пытался там нащупать? Мог просто меня попросить.              Юноша не выдерживает этого ехидного тона, улавливаемого даже сквозь шепот, он хочет вырваться и в то же время хочет остаться прижатым к чужой груди подольше, но разум берёт верх, и он начинает вертеться. Только вот Тэхён держит крепко, но при этом осторожно, помня о увечьях, а после тянет за сжатый в пальцах платок и таким образом перетягивает Чонгука на спину. Даже в темноте заметно, насколько ярко светятся его глаза, и мужчина ощутимо пропадает в них, переставая тянуть.              Кажется, что время останавливается в эту секунду, когда они смотрят друг на друга, лежа в паре жалких сантиметров.              — Хотел всего лишь немного тебя развлечь, чтобы не засыпал с тяжёлой головой, — бормочет Тэхён, мягко забирая, наконец, платок, который юноша добровольно позволяет вынуть из его рук.              — Вы только сильнее разволновали, — не боится своего признания Чонгук, выравнивая дыхание.              Он пристально, не моргая, смотрит мужчине куда-то вглубь, минуя поверхностное и напускное, что он являет всем вокруг, и подбирается к чему-то очень личному и сокровенному, что доступно только ему одному. И все переживания куда-то расползаются, прячутся по углам и больше не грызут душу — Чонгук такого умиротворения никогда не ощущал.              Он даже не боится чересчур волнующей близости, в которой они оба находятся — по чужим уверенным глазам видит, что никакого умысла и намерения в мужчине нет. Без ответного желания не притронется, ни к чему не принудит. И от этого понимания все внутренние опасения и мысли на этот счёт совсем иссыхают, делая юношу мягким.              — Сомневался, да? — улыбается одним уголком губ Тэхён, будто читая его мысли. — Зря. Я, конечно, теряю от тебя голову, но я же не животное. И ни на чём не настаиваю. Я всего-то хотел этой ночью уснуть с твоим запахом, не более.              — Я ничего такого о вас не думал, — хмурясь, отвечает Чонгук.              — Охотно верю. Что ж, я, пожалуй, возьму себе это, — мужчина потрясывает платком перед лицом юноши и приподнимается, чтобы уйти к себе, но удивлённо вскидывает брови, когда Чонгук касается его груди и останавливает.              — Нет, вы… — что он делает, даже не хочет понимать, просто пытается подобрать приемлимые слова.              — Точно? — помогает не рыться в голове Тэхён.              — Да.              Голос уже не шепчущий, а объёмный, и что самое приятное — не колеблющийся.              Мужчина откидывается обратно на подушку, пока Чонгук старательно пытается понять свой внезапный порыв — его то и дело мотыляет из стороны в сторону. Оттолкнуть — притянуть, наоборот, ещё раз, по кругу. Притянуть — оттолкнуть. Больше всего он хочет только притягивать, но незаживающее прошлое настропаляет только на «оттолкнуть». Он когда-нибудь сможет справиться с этим?              С губ слетает неожиданный вздох, когда край его футболки бережно приподнимают и тянут до самой шеи. Следом на груди ощущается прохлада шелковой ткани. Чонгук опускает взгляд вниз и замечает, как тэхёнова ладонь, обернутая его же подарком, дотрагивается до левой груди, на которой зияет синяк уродливой формы.              — Каждый залечу, — шепчет дрожащими губами Тэхён, придвигаясь ближе.              Он ждёт, что юноша сейчас как и всегда попросит не делать ничего, скажет оставить его и дать просто уснуть, но он молчит — только глаза к потолку поднимает, делая глубокий вдох и медленно выдыхая от вязкого чужого тепла, проступающего даже через материю.              Тэхён расценивает это согласием.              Он ласково создаёт первую тропинку, которая тянется от левой груди до правой, вьётся изгибами, минующими неряшливые окружности в виде болезненных пятен. Проходя мимо первого синяка и не касаясь его рукой, Тэхён оставляет на нём призрачный поцелуй, отчего Чонгук сразу же вздрагивает — и не от боли.              Интимно. Безумно.              Он-то думал, что его увечья примут, как что-то невозможно омерзительное и отталкивающее, а вместо этого их губами касаются без отвращения. Уму непостижимо. Как же Чонгук ошибается в мужчине, как же не верит тому, что к нему так чисто и со всем сердцем.              Шелковый путь продолжается дальше, нежа изгибы чонгукова тела: Тэхён очерчивает абсолютно каждую гематому — большую или крошечную, не важно — ни одной не пропускает, обязательно целуя после выведенной собой линии. Западает пальцами в мягкую ложбинку, которая между рёбрами и впалым животом, немного задерживается там и поднимает взгляд к юноше, запрокинувшему голову глубоко в подушки.              Ему безбожно хорошо от этих невинных и в то же время ужасно откровенных прикосновений, которые в его жизни случаются впервые. Чонгук никогда и помыслить не мог о том, что прогулка чужих пальцев по его телу будет лишать воздуха и заставлять желать чего-то большего.              Тэхён и сам перестаёт дышать, пока изучает нежное тело, отзывающееся на каждое его касание — юноша то и дело вздрагивает, иногда подаётся навстречу, а живот быстро вздымается и опадает от участившегося дыхания.              Ему так хорошо не было никогда — касаться кого-то и сходить с ума от получаемой реакции, говорящей намного больше, чем слова — вот, что заставляет его чувствовать себя живым.              Когда мужчина спускается по животу ниже и очерчивает пупок, Чонгук, наконец, понимает, что им начинает овладевать… Возбуждение. И если Тэхён спустится ладонью ещё ниже, дойдет до кромки шорт, то даже в темноте сможет различить очертания его желания. Чёрт возьми.              Но он так слаб — совсем не имеет воли, чтобы оттолкнуть от себя мужчину, вовсе не хочет оставаться без его пальцев, спрятанных платком. Ему до головокружения хорошо, как он может отказаться?              За него это делает Тэхён, сохраняя мнимую трезвость ума, но имея не меньшее желание и дальше оставаться невесомыми прикосновениями на нежной коже. Он губами ласкает последний кривой синяк внизу живота, задерживаясь чуть дольше, чем на остальных, и это совсем выбивает из Чонгука всё, что слабо держалось на плаву. Он испускает короткий глухой стон, когда ощущает мягкость чужих горячих губ в таком интимном месте.              Мгновенно пугается самого себя и затыкает рот ладонями, тут же выныривая из-под толщи размазывающих ощущений и страшась даже короткий взгляд в сторону Тэхёну бросить.              Но тот, оглушённый самым сладким звуком в своей жизни, еле сдерживает себя, чтобы не зайти дальше и не поцеловать тонкую кожу у края шорт, чтобы услышать ещё раз то, что в ушах стоит эхом. Мужчина опускает футболку обратно и подползает выше к Чонгуку, который по-прежнему лежит застывше с руками на лице.              — Надеюсь, что теперь это всё сойдёт куда быстрее, — шепчет он, устраиваясь на бок рядом. — Посмотри на меня.              Чонгук с какое-то время не решается, но его успокаивает то, что Тэхён не делает никакого акцента на его произвольном стоне, поэтому опускает ладони вниз и являет мужчине запылавшие щёки.              — Я обещаю тебе, что ничего подобного ты больше никогда не переживешь, мой шафран. Никто и никогда не посмеет на тебя руки поднять, не сомневайся.              «Я верю вам».              Он отвечает мысленно, но Тэхёну вслух этого и не нужно — читает сокрытое в сверкающих глазах, что отдаются солёной карамелью и топят с головой в своей сладости.              «Верю и доверяю».       

      

      Стамбул для Чонгука пахнет неминуемым знакомством, отвратительной реальностью и чем-то пугающе обнажённым — как вытащенный из самых закромов тайник, в котором прячешь то, что перманентно уничтожает, но без чего сблизиться с самым нужным невозможно.