Назланмак

      Стамбул для Тэхёна пахнет интимным убежищем, эмоциональными качелями на пляже и чем-то доводящим до сумасшествия — как наступление неимоверно долгожданного момента, от которого в жилах вскипает кровь и разум мутится напрочь, делая счастливее кого бы то ни было.

                    Каждое мучительное утро, предшествующее этому, однозначно стоило всего пережитого. И если бы Чонгука предупреждали заранее, но он знал о том, что сможет проснуться таким счастливым — не думая, пережил бы ту ночь в спальне отца ещё сотню раз.              Тело поболит и пройдёт, а его сердце не всегда может так петь, как сегодня. Оно буквально воет от радости.              Юноша боится повернуться в постели, чтобы не встретиться лицом со спящим мужчиной, который за всю ночь ни разу его не покинул, поэтому лежит неподвижно на боку и глядит в окно, сонно сощурившись. Сегодняшний день обещает быть тёплым, а может быть даже и жарким: солнце уже проникает сквозь лёгкую тюль, довольно быстро согревая пространство номера.              Чонгук улавливает негромкий голос, доносящийся из ванной комнаты и теперь с толикой облегчения переворачивается на спину, понимая, что Тэхёна рядом нет. В голову ползут неспешные воспоминания прошедшей ночи, и юноша непроизвольно улыбается, прячась с головой под одеялом, ещё пахнущим мужчиной. Такой тонкий шлейф: приглушённо свежий, но с отголосками теплоты, смятый и интимный, хотя меж ними ничего не было. Вот бы закупорить этот аромат в бутылёк и тайком нюхать, когда очень соскучится. Чонгуку хочется навечно остаться в этом крошечном убежище, где темно и душно, а голова тут же становится туманной из-за запаха, который уже и по венам расползается.              Как он уснул, помнит плохо, но произошло это очень быстро. И дело не в том, что он был невозможно измотан событиями и собственным недомоганием — дело исключительно в Тэхёне. Чонгук как-то давно слышал, что когда находишься рядом с подходящим человеком, то часто можешь испытывать сонливость. Странный факт из биологии, который юноша зачем-то знает: серотонин и дофамин вырабатываются в огромном количестве, и человек становится сонливым, находясь рядом с тем, с кем спокойно и по сердцу. Смешно, по-детски, но он пытается хотя бы как-то оправдать то самое ощущение умиротворения, которое он испытывает рядом с мужчиной даже тогда, когда тот волнует своим дыханием на замурашенной коже. А то, что они судьбой друг другу посланы, Чонгук не допускает — удобнее вытащить какой-то дурацкий, научно-объяснимый факт из школьных воспоминаний.              Единственное, что он очень хорошо помнит, так это то, как сквозь сон ощущал тепло чужих рук, дарящих ощущение безопасности и покоя. Мужчина обнимал его во сне, бережно прижимал к себе и размеренно дышал в самый загривок, согревая дыханием и погружая в негу. Даже сейчас от одной мысли об этом на теле уже не ноют синяки — вместо них ярко вспыхивают отпечатки пальцев Тэхёна, буквально залечившие каждую гематому своими линиями, полными обожания.              Мужчина продолжает что-то бормотать в другой комнате, и Чонгук не выдерживает собственных мыслей и воспоминаний. Ему, конечно, до одури неловко сейчас представать перед ним — сонным, помятым, но он уже успел дико соскучиться. Ему мало Тэхёна даже тогда, когда они всю ночь проводят вместе, не отлипая друг от друга.              Юноша тихонько выскальзывает из постели и подходит к двери ванной, но не входит сразу, а прислушивается к разговору, пытаясь понять, стоит ли сейчас беспокоить собой.              — Гаён, я же точно дал понять, что не улечу сегодня, — усталый голос подсказывает Чонгуку, что Тэхён уже не в первый раз пытается это объяснить. — Да, мне нужно задержаться здесь.              Мужчина ненадолго умолкает, выслушивая ответ, а затем отвечает:              — Я лучше тебя знаю, что презентация в эту субботу, будь добра, не напоминать. Ты ведь и без меня можешь прекрасно справиться с поиском моделей. Да, — недолгая пауза. — Да, Гаён, да.              Юноша хмурится, не очень-то понимая, зачем Тэхёну оставаться здесь ещё на несколько дней. Хотя, он попросту не хочет признавать, что это из-за него — не хочет идиотски надеяться на подобное. Сколько бы мужчина ни говорил ему, сколько бы ни делал для него, кем бы ни становился для него — он до последнего будет в закромах своей души держаться за мелкую занозу, ковыряющую нутро недоверием и сомнением — в себе первую очередь. Всё ещё не допускает мысли о том, что в него могут вот так искренне и с головой.              — Нет, главную модель можешь не искать, — снова тишина. — Я сказал, нет, что ты не поняла? — голос звучит раздражённо.              Юноше становится совестно за то, что он внаглую подслушивает, но ничего не может поделать — приклеивается ухом к двери, затаив дыхание.              — У меня уже есть кандидат на это место, так что твоя задача — все остальные модели, — затем слышится короткий смешок. — Я уволю тебя за такие слова, Гаён.              Молчание Тэхёна становится довольно долгим, и Чонгук даже думает, что разговор окончен, но мужчина бросает в трубку последнее:              — Держи меня в курсе, но не наглей и по мелочам не звони. Хорошего полёта.       

Anil Emre Daldal — B.

      Юноша хочет быстро отпрянуть от двери, но не успевает — дизайнер распахивает её, и Чонгук почти что вваливается внутрь. Тут же оказывается в кольце сильных рук и смотрит на Тэхёна снизу вверх распахнутыми глазами. Как же стыдно. Но всё ощущение неловкости стирается безмятежной улыбкой, которой мужчина тут же одаривает его, притягивая к себе ближе и шумно вдыхая любимый запах.              — Долго там простоял? — спрашивает с толикой издёвки.              — Я только что…              — Да, да, — смеясь, обрывает его Тэхён, начиная нежно поглаживать бока. — Только что подошёл и, конечно же, ничего не слышал.              — Именно, — Чонгук вздёргивает подбородок, звуча уверенно.              — Ты когда обманываешь, у тебя уголок губ дёргается.              — Неправда!              — Вот, опять.              Тэхён наклоняется и сразу же губами перехватывает это короткое движение, задерживается в ложбинке на несколько секунд, прижимая ещё сильнее, и в груди разливается долгожданное тепло — знал, конечно, что когда-то настанет момент, когда он впервые увидит Чонгука после совместной ночи, но на деле чувствовать его рядом такого разнеженного после сна — невозможно сладко.              — Я тебя вместо завтрака…              — Тшш! — юноша отводит голову в сторону, заливаясь краской и пытаясь освободиться, но тщетно. — Не вздумайте продолжить.              — Хорошо, хорошо, — глухо посмеивается Тэхён, утыкаясь носом в мягкий висок. — Дождусь, пока сам попросишь.              — Больной, — Чонгук всё же вырывается и отворачивается, но на лице блуждает глупая улыбка.              — Напомнить, из-за кого?              Юноша оставляет вопрос без ответа и выскакивает из ванной, которая почему-то в это мгновение сужается до мизера и становится ужасно тесной, не позволяющей ровно дышать. Только ли в этом дело?              Чонгук заваливается в кровать, снова ныряет под одеяло, да так рьяно, будто оно и вправду может стать спасением и обороной. Понимает, что нет, когда Тэхён опускается рядом и тянет за край, прилагая усилия — юноша крепко вцепился.              — Ну же, мой шафран, — мужчина заливается смехом, как дитя малое. — Дай ещё тобой полюбоваться.              — Если вы при этом закроете рот, — бубнит из-под одеяла Чонгук, уже еле дыша в духоте.              — Ты всегда можешь сделать это сам.              Проклятье.              — Я даже зубы ещё не чистил, не буду я ничего делать! — слышится ватное из убежища.              — Если ты думаешь, что напугал меня, то ошибаешься.              Чонгуку не хватает воздуха под одеялом, он ужасно хочет высунуть голову, но им с какого-то перепугу овладевает невыносимое смущение, поэтому он остаётся внутри гнезда и наивно полагает, что он недосягаем.              Тэхёна до приятной щекотки за рёбрами забавляет это утро, ему нравится вот так по-простому дурачиться с юношей, забывая о том, что ему уже не пятнадцать, и вообще-то он — серьёзный человек. Валяться в постели с Чонгуком и пытаться вытащить того из-под одеяла — так премило, так сахарно, что он не может перестать. Мужчина сползает чуть ниже и поднимает край одеяла в ногах юноши, который оказался не совсем предусмотрительным. Тэхён ныряет в душную темноту и случайно проводит руками по оголившимся бёдрам, на которых шорты из-за дёрганий задираются вверх.              Чонгука ошпаривает кипятком.              Он рефлекторно сгибает ноги в коленях, понятия не имея, где сейчас чужое лицо, но моментально понимает, где, когда проезжается правой коленкой по подбородку, получая в ответ сдавленный вздох.              — Ну прям настолько не нравлюсь? — Тэхён потирает ушибленное место, ухмыляясь в темноте.              — Простите, я не специально, — Чонгук закусывает нижнюю губу от неловкости. — Но вы сами виноваты — не хрен лезть ко мне под одеяло.              — А куда можно лезть? — мужчина уже подбирается выше и нагло приподнимает край футболки, не отдавая себе отчёта в том, что творит.              — Что вы делаете? Перестаньте, — но голос просит об обратном — так отчётливо слышится хрипотца.              — Не ответ.              Тэхён губами припадает к пупку, а руками сковывает бёдра и не даёт брыкаться, улыбаясь в поцелуе.              — На что? Какой ответ? — мысли юноши путаются и он совершенно не понимает, что от него хотят услышать.              Вырываться не получается. И не только потому что его бёдра вдавливают в постель, лишая возможности шевелить ногами — Тэхён своим коленом накрывает их, чтобы не получить ещё раз случайного удара. А ещё потому что Чонгук размякает. От нехватки кислорода, от темноты, в которой такие вещи творятся. И от губ, что сейчас на чувствительном участке живота. Рисуют, бродят, изучая опасный край у кромки шорт.              Невинно помечают откровенным.              — Куда могу лезть, Чонгук? Кажется, кто-то теряет нить разговора, — издевательски низким голосом вибрирует Тэхён по животу, что уже стянут тягучим спазмом возбуждения.              Чонгук и вправду не следит за словами, не улавливает сути, пока по его телу так бессовестно бродят нежными, но горячими губами. Сознание плавится как масло, и юноша даже забывает о том, что нужно поскорее отпихнуть Тэхёна, который ещё чуть-чуть и заметит его желание. Почувствует, если шелохнётся в сторону совсем немного.              — Вы и так… везде уже влезли.              — В душу тоже?              Он буквально выпрашивает признание, от которого жаждет задохнуться прямо сейчас, но ему упрямо отказывают в этом:              — Ещё чего, — Чонгук больше не выдерживает напряжения в теле и пьяного тумана в голове, поэтому дотрагивается до плеч Тэхёна и пытается толкнуть.              Мужчина не наглеет сильнее, не продолжает, хотя уже намеревался зубами скользнуть по резинке шорт, чтобы совсем измучить юношу — убирает руки с бёдер и ползёт к нему выше. Он сверху наваливается на Чонгука, носом ища чужое лицо словно пёс, что к хозяину ластится за вниманием и больше ни за что в жизни не хочет оказываться снаружи их жаркого убежища.              — Обманывать нехорошо, знаешь ведь?              — Знаю, потому и не вру, — юноша уводит несоображающую голову в сторону, даже в темноте смущаясь такой близости и возможности поцелуя, которого, конечно же, уже очень жаждет.              — То есть меня в тебе нет? Не проникся?              — Ни капли, — моментально отвечает Чонгук.              Тэхён усмехается в плавный изгиб его шеи, чем посылает колючую волну мурашек по юному телу, придавленному его разгорячённым.              — Что ж, очень жаль. Тогда придётся оставить тебя в покое, — произносит мужчина и хочет привстать, но Чонгук не сразу догоняет, что с ним так очевидно играют и быстро прихватывает за талию, удерживая на себе.              Впервые он позволяет себе это.              И Тэхёна от этого откровенно ведёт. Он чувствует жар чужих ладоней через футболку, ощущает, как сильно в него цепкие пальцы впиваются. Видя, как искренне в мгновение Чонгук обернулся страхом при мысли, что его и вправду оставят, мужчина становится серьёзным, отбрасывая шутливость.              — Скажите, что пошутили, — требовательно, с толикой отчаяния в голосе.              — Нет, не шутил. Ты ведь гонишь меня.              — Я… всё не так… — спесь с Чонгука слетает быстро, и мужчина чувствует себя виноватым за то, что ему так легко поверили.              Настолько наивный, несмотря на свой буйный характер? Или это только из-за Тэхёна? Он безнадёжно надеется на второе.              — Поцелуй меня, — не даёт продолжить несвязный поток, слыша, как юноше тяжко придумывать оправдания.              Теперь он просит. Тэхён дрожаще просит. Не хочет сам брать — хочет, чтобы ему хотя бы раз предложили.              — Поцелуй, Чонгук. Мне так это нужно…              Тот мешкается. Но всего долю секунды.              Пальцами скользит выше по телу, смещает ладони на грудь и подбирается к шее, чтобы мягко обхватить и склонить к себе. Чонгук гадает, слышит ли Тэхён его гулко стучащее сердце, но даже если и так — плевать. Пусть не словами, а так чувствует, что и Чонгук в него — тоже.              Он находит его приоткрытые губы и целует. Поначалу несмело, до трепетания тел робко, но как только мужчина отвечает ему, двигая губами, юноша позволяет себе быть увереннее — проскальзывает внутрь горячей влажности изучающим языком и сталкивается с чужим. Мокро, громко становится. Но Тэхён в этот раз не ведёт и не напирает — он впервые хочет, чтобы это исходило от Чонгука.              И тот будто мысли читает. Юноша жестче сжимает шею обеими руками, но это невольное — тело само по себе так реагирует, норовя присвоить себе и не отпустить. Мужчина на нём дышит тяжелее, едва ощутимо двигается и чувствует под собой, как же сильно Чонгук возбуждён. Он — не меньше. И от того, что он инстинктивно ёрзает, весь низ живота болезненно сводит от удовольствия, вызванного лишь этими неторопливыми движениями.              Сколько ещё Тэхён сможет держаться? Насколько хватит его терпения и благородного ожидания? Через какое время сдерживающие его цепи опадут, и как сильно он свихнётся, когда овладеет? Эти мысли заполоняют его голову, а Чонгук будто и не думает останавливаться — продолжает целовать глубже, приподнимаясь, чтобы быть ближе и теснее.              — Ну вот, — поспешно размыкает губы Тэхён, дьявольски улыбаясь, — а говорил, что ни капли не прикипел ко мне.              — Что? Вы… Вы! — Чонгук задыхается от негодования, но теперь с поражением признает, что крючок был ужасно очевидным и даже ребёнок понял бы, что с ним в открытую резвятся.              — Я не принуждал, а лишь попросил, — мужчина мягко прикусывает вздёрнутый подбородок. — А ты не смог отказать. Пока мне достаточно.              — Что это значит?              — Что я совсем скоро тебя всего сожру, — тише отвечает Тэхён, всё ещё ощущая под собой чужое возбуждение и едва держа себя в руках.              — Мне уже дышать нечем, — шипит от услышанного Чонгук и рьяно елозит, намереваясь выбраться наружу.              Плевать, что сейчас красующийся на щеках румянец глазами съедят — поскорее бы избавиться от тесноты, что лишает рассудка. Невозможный, наглый, больной. С этими эпитетами, звучащими в голове почти что проклятиями, юноша откидывает с них обоих одеяло, и ощущает, как Тэхён переваливается на бок.              — Сбегай, — смеётся мужчина, глядя в потолок, пока Чонгук сползает с постели и почти что несётся в ванную. — Долго бегать уже не выйдет, — сам себе проговаривает Тэхён, улыбаясь до боли в щеках.              Юноша с ходу нервным движением открывает кран на всю и черпает ледяную воду, чтобы остудить пыл лица. Всё горит: тело, изнывающее от желания, что сверкнуло моментально, щёки от откровенных разговоров и сердце, до сих пор отдающееся быстрыми толчками за рёбрами.              У него такими темпами совсем скоро случится сердечный приступ, не иначе.              Чонгук пялится в зеркало и разве что не смеётся — он такой же ненормальный. Влюблённый до такой степени, что больше не получается скрывать. Весь размазанный, взъерошенный, обласканный. Кошмар.              Он и душ принимает холодный, желая поскорее ослабить возбуждение и прийти в себя — долго стоит под тугим напором, запрокинув голову и подставляя лицо бьющим струям. Легчает. Он трезвеет, гадая, как теперь вообще выйти отсюда. Но долго думать не приходится: слышится клацание ручки, заставляющее вздрогнуть. Благо, юноша предусмотрительно заперся.              — Так и думал, — слышится насмешливый голос Тэхёна за дверью. — Я всего лишь хотел дать тебе свежую одежду.              Чонгуку не нужна никакая проклятая одежда.              Ему нужно взять над собой контроль — из раза в раз он пугается того, как быстро и остро реагирует на что бы то ни было, излучаемое мужчиной в его сторону. А ещё ему необходимо скорее домой, чтобы убедиться в том, что их маленькая ложь смотрится правдоподобно и дома нет никаких проблем. Об этом он не думал до момента, пока под ледяной водой мысли не устаканились — стыдно, но он напрочь позабыл о матери и вчерашнем вечере. Оно и не удивительно, ведь его разумом уже завладели настолько, что он едва себя помнит.              Вскоре, он выползает из ванной, подсушив перед этим непослушные волосы и облачившись в те же футболку и шорты, что на нём были. Тэхён уже одет в тёмно-синий, почти что чёрный костюм в вертикальную полоску. Мужчина застегивает часы на запястье, исподлобья наблюдая за тем, с какой неловкостью Чонгук цепляет свой костюм со стула и садится на кровать. Тэхён, уже вернувший лёгкую ноту строгости и контроля, отворачивается, давая юноше спокойно переодеться без тени стыда.              — Ты готов?              — Да, вы отвезёте меня домой? — бубнит себе под нос Чонгук, поправляя ремень.              — Конечно, я обещал твоим родителям.              Сегодня шумный город встречает их почти палящим солнцем, густым воздухом и липнущей жарой, что просачиваются сквозь одежду, стоит им только выйти на улицу.              — О чём задумался? — интересуется Тэхён, когда замечает, что треть пути юноша многозначительно молчит, сидя на заднем.              Чонгук уклоняется от правды.              — Ни о чём важном.              — Всё, что в твоей голове — мне важно. Ну?              — Нет ничего, господин Ким, — морщится юноша.              — Как долго ты ещё будешь обращаться ко мне так? — Тэхён бросает взгляд в зеркало заднего вида, надеясь перехватить чужой, но тщетно. — По имени ведь проще.              Ни хрена подобного. Чонгук понимает, что такая вольность — шаг навстречу. Ощутимый, широкий, хотя и кажется, что это всего лишь имя. Но для него это куда больше, чем может показаться дизайнеру. Для него это очередное согласие, которое он бесполезно пытается оттянуть. Пусть они и провели эту ночь вместе — она ничего не меняет.              Ему нужно жениться.       Ему нужно добыть денег на лечение матери.       Ему нужно отдаляться. Снова.              Как только у него это из рук вон плохо вышло, Тэхён вновь появился в его жизни, сломав ту хлипкую стену, которую Чонгук коряво выстроил. Как ему теперь отгородиться совсем? Снова его из стороны в сторону качает, а он никак не может определиться с верной. Поэтому что это — невозможно.              Долг и чувства — на противоположных концах, которые не свести, не соединить, нужно выбирать. И это осознание придавливает его к сидению мёртвым грузом.              — Мы вчера не поговорили о ситуации, в которой оказались, — твёрдо начинает Тэхён. — Сейчас самое время.              — Какой смысл? — Чонгука пробирает тревогой.              Страшно, что мужчина сейчас своими речами опять сломит его волю, сможет сказать что-то, что заставит юношу поддаться, позабыв о долге напрочь. И поэтому лучше вообще это не обсуждать.              — Наивно полагаешь, что я пожелаю вам счастливой семейной жизни на вашей свадьбе? — изгибает бровь мужчина, усмехаясь абсурдности того, что только что сказал.              — Вам придётся.              — Смешной ты, — короткий смешок следует за словами. — Очень заблуждаешься, — теперь сухо, даже несколько грубо обрубает Тэхён, сворачивая на улицу, ведущую к дому юноши.              Теперь-то он вполне спокойно может довезти его прямо до калитки, не прячась и не боясь быть увиденным кем-то. Но по правде говоря, раньше ему нравилось больше — сейчас придётся улыбаться отцу Чонгука, изображая вежливого будущего родственника, а ему мало того, что хочется размозжить голову Барыша о тротуар, так ещё и до одури хочется дать всем понять, что Чонгук — его.       Во всех смыслах и на любых основаниях.              Что ж, терпение, и это будет. Так думает про себя мужчина, снова глядя на Чонгука, утонувшего в размышлениях.              — Почему отец женит тебя?              — Мать тяжело больна, — протяжно выдыхая, признаётся юноша, сознавая, что Тэхён ни в одну ложь не поверит, учитывая то, что вчера ему довелось узнать. — Нужны деньги, вот отец и… считайте, что продал меня.              — Сколько?              — Чего?              — Сколько нужно на лечение?              — Понятия не имею, — жмёт плечами Чонгук, сглатывает.              Знал же, что Тэхён спросит, лучше бы вообще не признавался.              — Ложь. Я дам, Чонгук. Сколько?              — Нет! — повышает голос юноша, впервые за сегодня бросая ответный взгляд в зеркальную поверхность. — Я не возьму ни лиры.              — Не будь таким принципиальным. Скажешь, где твой дом? — быстро между делом интересуется мужчина, медленно продвигаясь по узкой улице. — Так вот. Твоя гордость сейчас — дурацкая помеха. Или что тобой руководит? Я не понимаю.              — Я совершенно не гордый, — почему-то то, что говорит Тэхён, в это мгновение обижает Чонгука — в солнечном сплетении пенится неприятная муть. — Да и поздно уже. Наши отцы договорились, а вы прекрасно знаете, что этот уговор уже ничем не разрушить. Позора никто не хочет. Вот следующие голубые ворота — мои.              Мужчина останавливает машину и оборачивается назад, пролезая меж сидений.              — Почему ты не сказал мне раньше? — упрёк, приправленный злостью в радужках.              — Когда? — с раздражением юноша вздёргивает подбородок, мгновенно перенимая чужое настроение. — Когда мы с вами встречались только на фотосессиях? Я должен был подойти к вам и сказать «Моя мать больна, дайте денег?» Так?              Тэхёна коробит от отчаяния в любимом голосе. Он опускает голову, хмурясь.              — Прости. Ты прав. Но всё же, ситуация безвыходная, я бы не оставил это так.              — Уже это не важно, — юноша по-прежнему задет и хочет скорее выбраться из автомобиля. — Я женюсь на вашей сестре. Если не хотите ничего больше добавить, я пойду.              — Чонгук, я прошу прощения, — Тэхёну мерзко от чувства вины, что впивается в глотку колючим комом. — Просто…              — Мне пора, — выпаливает Чонгук, тут же открывая дверь, и мужчина перехватывает его испуганный взгляд, направленный к дому.              Отец.              — Доброе утро, господин Барыш, — учтиво приветствует его Тэхён, выходя из машины. — Вот, как и обещал, возвращаю вашего сына в целости и сохранности. Простите, что только утром, но я побыл немного наглым и изводил будущего родственника распроссами.              — И вам доброе утро, господин Ким, — улыбается отец Чонгука и шагает навстречу, выглядя радушно. — Что вы, что вы, как вам будет угодно. Надеюсь, вам удалось поладить. И я премного благодарен за вашу заботу о нём, не стоило так возиться.              — Ну что вы, разве мог оставить в таком положении? — дизайнер бросает на юношу многозначительный взгляд, поджимая губы.              Чонгук нервно теребит край пиджака, боясь, что его отец даже по этому взгляду что-либо поймёт — проницательная тварь.              — Не зайдёте к нам? Моя жена варит невероятный кофе, выпьем по чашке. Не отказывайте, господин Ким, я бы хотел вас отблагодарить, — Барыш фальшиво рассыпается в вежливости.              — С удовольствием, — кивает мужчина, боковым зрением замечая, как Чонгук округляет глаза.              — Я сейчас же попрошу Пынар поставить кофе, Чонгук, проводи господина в гостиную, — бросает Барыш и торопится в дом, чтобы злосчастный напиток был приготовлен как можно скорее.              — Вы что творите? — снова юноша становится фырчащим котом, когда оборачивается к Тэхёну и сужает глаза от злости.              — Мы не договорили, — стальным голосом произносит мужчина без тени улыбки. — И я не дам тебе снова испариться.              — Что вы сделаете? Жить у меня останетесь?              — Спасибо за идею, я обязательно возьму её во внимание, — чуть наклоняется Тэхён, продолжая оставаться крайне серьёзным, что Чонгука несколько пугает. — Но пока я всего лишь не отойду от тебя ни на шаг.              — Это ещё что такое? Что за чепуху вы неснете?              — Чепуха — твоя будущая свадьба, — почти что рявкает мужчина, отчего Чонгук отшатывается на шаг.              Сколько существует ещё Тэхёнов, которых он не знает? Этот ему не был знаком прежде, и он — особенно пугающий. Едва сдерживающий агрессию, будто бы доведённый до ручки и решительный. У Чонгука как от тревоги сердце заходится, так и от…              — Чонгук! — Барыш возникает на пороге. — Я же сказал проводить в гостиную, чего ты мнёшься?              — Идём!              И он направляется к дому, опустив голову и не представляя, что имел в виду Тэхён, когда говорил, что теперь ни на шаг не отойдёт. Что будет? Как? Голова кружится, и мужчина это будто бы физически тоже ощущает — едва касается поясницы впереди идущего Чонгука, когда они перешагивают порог дома. Странно, но это мимолетное касание дает ощущение твёрдой почвы под ногами, а головокружение стихает, и юноша замирает на мгновение, пытаясь понять, как такое вообще возможно. Но не задерживается и ведёт Тэхёна в гостиную, где Пынар уже расставляет дымящиеся чашки на столе.              — Очень рады видеть вас в нашем доме, господин Ким, — мягко улыбается мать и переводит взгляд на Чонгука. — Располагайтесь. Желаете чего-нибудь? Сладости?              — Нет, — Тэхён не специально, но на «сладостях» направляется глазами к Чонгуку и спешно облизывает губы, что от взгляда матери не укрывается. — Благодарю вас.                     Женщина опускает голову слишком низко, чтобы никто не смог заметить её сдержанной улыбки и тут же испаряется из гостиной, как только входит Барыш.              — Я пойду к себе, мне нужно переодеться и бежать в овощную лавку, — хочет как можно скорее сбежать Чонгук, но отец останавливает взмахом ладони.              — Может, тебе не ходить сегодня? Ты уже хорошо себя чувствуешь?              Нет. Юношу тошнит, и кислый привкус моментально сочится на языке ненавидимыми каплями — от притворства Барыша. Тот настолько показательно вежлив и заботлив, что хочется харкнуть ему прямо меж глаз. Чонгук склоняет голову набок, разглядывая отца.              — Со мной всё в порядке. Господин Ким был рядом, пока я совсем не пришел в себя. Я плохо ел последние дни, тоже сказалось наверное.              — Подумай хорошенько, если нужно — отлежись.              У Чонгука буквально перед глазами эта картина: ему пятнадцать, он адски болен уже несколько дней, температура держится на тридцати девяти, почти не падая, но Барыш ни разу за все эти дни не оставил сына дома — едва ли не пинками выгонял на работу, чтобы вечером держать вымученные лиры в руках. А теперь он настолько хорошо играет, что даже верится. Но юноша испускает смешок и отказывается:              — Нет, нет. Мне нужно в лавку, так что с вашего позволения, я пойду к себе.              — Я подвезу тебя, — вклинивается Тэхён, делая глоток и вправду неплохого кофе.              — Не стоит, господин Ким, — отмахивается Чонгук и уже разворачивается. — Благодарю.              — Не обижай господина, не отказывай, — давит Барыш, заставляя обернуться. — Он ведь тебе совсем скоро почти старшим братом станет, не упрямься.              Тэхён прячет ухмылку в чашке кофе, отпивая последнее, а глаза его направлены к Чонгуку — тот делает глубокий вдох, и это заметно даже издали.              — Я скоро вернусь, — цедит он сквозь зубы и бежит вверх по лестнице.              Лишь бы этот ненормальный за ним не поднялся — Чонгук уверен, что дизайнер и это вполне способен сделать, выдумав любую причину, в которую поверит отец. Но шагов позади не слышно, и юноша с облегчением выдыхает, когда оказывается в своей комнате.              На самом деле ни в какую лавку сегодня ему не нужно, потому что ещё вчера вечером Умут написал сообщение, в котором сообщал о закрытии магазина на переучёт. Чонгук не стал задаваться вопросами, не стал звонить и предлагать помощь — сейчас его голова совершенно не соображает, поэтому вряд ли он сможет быть полезным. И сейчас он, прикрываясь работой, хочет свалить из дома и встретиться с Хосоком, если тот не подрабатывает. Только вот как теперь отделаться от Тэхёна?              Ему жизненно необходимо остаться одному на какое-то время. Разложить по полкам мысли и чувства, выдохнуть элементарно, стать прежним серым собой, если это теперь вообще возможно. Чертовски хочется к морю — ноги окунуть, успокаивающее пение волн послушать. Если Хосок не занят, он потащит его на тот остров принца, куда друг так хотел. Но когда он звонит ему, тот быстро и почти непонятно тараторит, что сегодня у него две подработки перед сменой в ресторане и отключается, едва Чонгук успевает ответить «Жаль».              Что ж, сам поедет.       Надо только отвязаться от Тэхёна. За последнюю половину суток его чересчур много в жизни Чонгука, и пусть это приятно — но тем не менее, жутко непривычно. Юноше нужно научиться уживаться со своими эмоциями, которые накрывают с головы до ног покоряющей волной, когда они вместе, а для этого нужно потеряться из поля зрения.              Хотя с другой стороны зачем ему учиться? Он снова возвращается мыслями к тому, что нужно оборвать все связи, нужно сжечь все воспоминания и попытаться жить дальше, но Чонгук нервно смеётся под нос, осознавая, что теперь это невозможно. Со вчерашнего вечера, когда он вложил свою руку в чужую — она перестала быть таковой. И Тэхён прекрасно это понимает. Это молчаливое согласие дало ему столько прав, что юноша только сейчас начинает медленно осознавать, какую ошибку он всё-таки совершил, доверившись.              Но, дьявол, какой же вкусной она была этой ночью. Ошибаться иногда настолько непередаваемо хорошо, что даже страшно принимать эту мысль.              — Чонгук, — слышится за дверью голос отца. — Долго ты там ещё? Не заставляй господина ждать, — сейчас, когда не перед кем разыгрывать спектакль, Барыш звучит привычно пренебрежительно.              — Да иду я.              Чонгук наспех избавляется от костюма, прыгает в спортивные чёрные шорты и самую простую белую футболку, а после спускается вниз, где сразу же попадает под тяжёлый взгляд оценивающих глаз, что снизу вверх бегло скользят по нему.              — Готов?              Юноша поджимает губы, чтобы не улыбнуться — утром Тэхён точно так же спросил, только тогда они были куда ближе, чем сейчас.              — Да, господин Ким.              — Передайте вашей жене огромную благодарность за кофе, он действительно отменный. Я его вообще-то не люблю, но этот выпил весь, — вставая, отзывается мужчина, не кривя душой, но сдерживая отвращение к мужчине, что тянет ему сухую ладонь.              — Всегда рады видеть вас, — Барыш провожает его и сына до двери, бросая на последнего задумчивый взгляд. — Хорошего дня, и передавайте привет вашим родителям.              Тэхён безмолвно кивает, потому как уже невозможно устал от общества человека, в шею которого он мечтает вгрызться зубами и пустить кровь. Как только они с Чонгуком оказываются в машине, тот сразу же просит:              — Высадите меня на остановке внизу улицы, пожалуйста.              — Это ещё почему?              — Мне нужно на работу.              — Я видел, что ты лжёшь, — усмехается мужчина, уже отъезжая от дома Чонгука. — Забыл? У тебя уголок губ дёргается. Так что сегодня ты снова весь мой.              Юноше хочется выругаться прямо вслух, но он лишь раздражённо раздувает ноздри и цепляется за край шорт ногтями.              — Пожалуйста, господин Ким. Не нужно.              — Ой, опять эта старая пластинка, — равнодушно бросает через плечо Тэхён, выезжая на оживлённую проезжую часть. — Забудь об этом. Тебе от меня уже не отделаться.              — Почему вы не слышите? — голос Чонгука сочится отчаянием. — Всё уже решено. Я стану мужем вашей сестры, поэтому нам…              — Моим.              — Чего? — Чонгук не понимает смысла этого слова.              — Ты понял, — давит глубиной голоса Тэхён, смотря в зеркало заднего вида и встречаясь с округлившимися каштанами, которые хочется тут же съесть. — Только моим мужем станешь. Так что будь добр, больше не трать силы на выдумывание отговорок.              Какова вероятность того, что Чонгук, выпрыгнув сейчас на ходу, расшибётся насмерть? Правильно — никакая, потому что они едут со скоростью шестьдесят километров в час, уже начиная влипать в пробку. Но юноше бы этого сейчас очень хотелось — убиться, чтобы Тэхён не дай бог не заметил этой дебильной улыбки, которую он всеми силами давит, опуская лицо вниз. Радость тупым гвоздём прибивает его душу, а он ничего не может поделать — слышит эхом эти слова в голове и тонет, словно школьник.              Словно шизофреник.              — И ты должен мне свидание, если помнишь, — продолжает мужчина, объезжая вставший ряд автомобилей по соседней узкой дорожке. — Сегодня самое время выплатить мне этот штраф.              — А вчерашний вечер не подойдёт?              — Это было бы слишком просто для тебя, ты легко отделался. Так что нет, свидание у нас сегодня, мой шафран.              Чонгук утыкается лбом в сиденье напротив, и Тэхён спиной это ощущает, улыбается довольным котом, что урвал себе целую банку сметаны и выезжает на дорогу, ведущую за пределы города.              — А куда мы едем? — интересуется юноша через какое-то время, когда понимает, что они отдаляются уже слишком.              — Мы почти на месте, скоро увидишь.       

Evdeki Saat — Uzunlar (V1)

      Они сворачивают, спускаются вниз по пыльной дороге, едут с минут пятнадцать, но Чонгук прекрасно понимает, что они рядом с морем: сквозь приоткрытое окно внутрь салона проникает солёный аромат морских волн, тяжёлый запах водорослей и камней, прожаренных солнцем. Тэхён въезжает в тень редких деревьев, а дорога уже сменяется травяными коврами, изредка разбавляемыми камнями. Несколько минут езды, и они оказываются на небольшом островке, находящемся между двух облепленных сочной зеленью скал.              Скрытый от глаза людского пляж полностью пуст, и кажется, что здесь вообще никого никогда не бывает. Чонгук этого места не знает, а вот мужчина — очень хорошо. У него какой-то особый дар находить чересчур укромные места по всему Стамбулу, чтобы после присваивать их себе.              Этот пляж он обнаружил, когда ему было шестнадцать и он без спроса взял машину отца, чтобы покататься с друзьями. Получил потом по первое число, но зато приобрёл эдакую тайную комнату, в которой всегда свежо, пахнет солью и слышатся крики чаек над головой.              — Этого места ты тоже никогда не видел? — Тэхён вылезает из машины вслед за юношей и открывает багажник.              — Нет. С вами у меня много чего в первый раз.              Зачем он такое выдаёт? Чонгук щипает себя за бедро и отворачивается к морскому полотну, пряча забегавшие глаза, пока мужчина не моргая вглядывается в его спину. Но он спешно одёргивает себя и вынимает из багажника всё, что приготовил заранее. Чонгук ожидает увидеть в его руках корзину с чем-то вкусным, плед, что-то такое, что обычно показывают в фильмах — что вообще возят на свидания на пляж, он понятия не имеет, но думает, что то же, что и в кино. Но то, что он упирается взглядом в футляр профессионального фотоаппарата, ставит его в тупик. Небольшая рабочая сумка висит на шее дизайнера, пока в одной руке он держит знакомый Чонгуку небольшой чемодан с украшениями, а в другой — вешалку с полупрозрачной тёмной рубашкой, расшитой стразами. Они переливаются на свету солнца так ярко, что юноше приходится жмуриться от ослепительного блеска ткани, вьющейся на легком ветру дуохромной шифоновой змеёй.              — Погодите-ка, — он прикладывает руку ко лбу, имитируя козырёк от кепки, — мы будем снимать ваши украшения?              — Именно, — Тэхён проходит мимо него, загребая туфлями песок. — Или ты думал, что раз мы в отношениях, то и работать больше не придётся?              — Чего? Что вы такое городите? — задыхается Чонгук, застывая на месте. — Мы не в отношениях!              — Ещё в каких, мой шафран, — мужчина задирает голову, идя вперёд без оглядки. — Так что не зазнавайся и отрабатывай последнюю фотосессию.              Юноша пытается догнать его, превозмогая песчаные вихры, при этом вскипая от раздражения и вместе с этим от сладкой патоки, что разливается в груди горячим потоком.              — Вы же сказали, что это свидание, — тяжело дыша, произносит Чонгук, почти догоняя и идя, опустив голову.              — Так мы в отношениях?              Тэхён резво оборачивается, и юноша едва ли не врезается в него, но упирается прежде всего в сумку с аппаратурой, висящей на груди.              — Нет.              — Значит это не свидание, — мужчина так же быстро разворачивается обратно и вновь шагает по песку.              — Вы такой нелогичный! Что это значит? Свидание — это когда вы только узнаёте друг друга и лишь задумываетесь об отношениях. А находиться в отношениях — уже исключить свидания, — от слова «свидания» у Чонгука уже щиплет язык, и понимание смысла этого слова стирается.              — Глупость какая, — смеётся Тэхён, останавливается в нескольких шагах от воды и кладёт чемодан на огромный валун. — Я буду звать тебя на свидания всю свою жизнь, — освободившейся рукой он стервятником хватает Чонгука за талию и прижимает к себе.              Юноша давится вдохом и выглядит обезоруженно, смотря в чёрные радужки, искрящиеся нежным смехом.              — И при этом мы будем с тобой абсолютно во всех отношениях, которые предполагает значение «быть вместе», — заканчивает начатую мысль мужчина, смазанно целует в кончик носа и отпускает так же быстро, как и присвоил себе на мгновение.              Он оставляет в очередной раз смущённого Чонгука стоять столбом, а сам снимает с шеи сумку и ставит её у ног, после разворачивается, оставляя в руке лишь вешалку и без тени веселья произносит:              — Конечно же, я пошутил. Никакую съёмку ты не должен отрабатывать, я всего лишь хотел сам поснимать тебя. Каждую фотосессию я желал, чтобы мы остались только втроём: ты, я и камера. Если не хочешь, то мы просто проведём здесь весь день, в багажнике целая куча еды.              Чонгука прибивает лёгким флёром нежности, сквозящей в каждом слове, и сердце его превращается в кашу, поэтому он даже не мешкает, когда отбирает вешалку — его размягчили парой предложений, и вот он уже согласен.              Пока он меняет футболку на рубашку, Тэхён настраивает камеру, сидя у воды и направляя её на волны, что довольно сильно плещутся о берег.              — Что вы хотите сегодня отснять?              — В принципе мы успели почти всё, кроме нескольких колец с камнями и пары тонких подвесок. Если ты переоделся, то давай начинать, пока солнце ещё не слишком нас изжарило.              Мужчина достаёт из аккуратного чемодана сначала одну серебряную цепочку, надевает, стоя позади Чонгука и незаметно вдыхает лёгкий аромат шампуня, исходящий от волнистых прядей, которые юноша поддерживает рукой. Затем надевает вторую, чуть длиннее предыдущей, а после губами касается позвонка над застёжкой, чем заставляет юношу вздрогнуть.              Чонгук никак не привыкнет к этим разрядам тока, которыми его пробирает, стоит Тэхёну только коснуться его и не важно в каком месте.              — Ты не будешь против того, чтобы поснимать в воде? — мужчина уже захватывает камеру.              — Нет.              — Можешь не заходить далеко, просто присядешь настолько, чтобы вода по грудь была. Начнём с этого.              Юноша послушно входит в воду и чувствует себя вполне комфортно — прохладная, но ещё достаточно приятная, чтобы плавать. Да и жара сегодня невозможная, поэтому такой формат фотосессии Чонгуку сейчас очень даже нравится. Пока Тэхён скидывает туфли и носки, юноша уже опускается на колени, и волны приятно покачивают его тело, забираясь под одежду и лаская кожу свежестью.              — Да, прекрасно, — констатирует дизайнер, входя в море по щиколотку.              Чонгуку довольно интересно наблюдать за тем, как мокнут брюки дорогущего костюма, на что Тэхён даже внимания не обращает. Пока он щёлкает затвором, юноша бросает насмешливое:              — Можно было и попроще одеться, вы не думали об этом?              — Что тебя смущает?              — Ну разве удобно в такой одежде? Намокает, тяжелеет, да и наклоняться, наверное, не очень ловко.              — Подними голову выше и не болтай, — командует Тэхён. — И ближе к плечу голову наклони, да, — он ловит каждую тонкую линию натянутой шеи, обвитую его творениями и перестаёт думать о том, что ему только что говорил Чонгук — настолько восхитительно зрелище перед ним.              Так и хочется полоснуть губами. Но в первую очередь работа, поэтому мужчина не без божьей помощи сдерживает своё желание и продолжает фотографировать.              — Намочи немного кожу.              Чонгук выполняет: влажными пальцами скользит по шее, зачерпывает ещё немного солёной влаги и капает на сияющую кожу, растирает, двигая ладонями очень медленно, чем даёт Тэхёну сделать слишком много удачных кадров. Только вот на некоторых фокус обязательно собьётся, дизайнер уверен, потому как от этих неторопливых, ленивых поглаживаний, у него у самого дыхание сбивается, а вспыхнувшее до этого желание пометить призывную нежность губами возвращается с удвоенной силой.              Только он делает шаг навстречу, рассекая воду, как Чонгук тут же ровно произносит:              — Стойте, где стоите.              — Это для кадра, — Тэхён лжёт.              — Неправда, — усмехается Чонгук.              Мужчина прикусывает нижнюю губу, едва улыбаясь — так хорошо уже его знают, что сердце от дебильной радости заходится.              — Ну пожалуйста, — ребёнком просит Тэхён, не слушаясь и шагая в толще воды.              — Давайте не отвлекаться, — и, сам не ведая того, что творит, Чонгук отклоняет назад голову сильнее, гуляет пальцами по шее и внезапно… сжимает её.              Совсем немного, но так, чтобы это было заметно мужчине — и ему очень даже видно. Он не успевает отреагировать, как юноша уже убирает руку с шеи и окунает в воду, чтобы зачерпнуть морской соли и снова полить себе ключицы.              — Маленький дьявол, — бубнит себе под нос Тэхён и после снова наводит объектив на Чонгука.              С подвесками они заканчивают довольно быстро, и выходят на берег, чтобы надеть кольца. Дизайнер, как и в первую, пробную съёмку сам надевает каждое на пальцы Чонгука, не забывая после этого губами прижиматься к костяшкам над своими украшениями. Если бы он отвлекся хоть на секунду и поднял глаза к юноше, то заметил бы, с какой невероятной нежностью тот на него глядит. Как ласкает глазами каждую прядь его волос, каждую черту лица, которую бессознательно откладывает в памяти. Но Тэхён потому и не смотрит на него — окончательно в этом затопленном чувствами взгляде потеряется.              Они снимают руки, облеплённые изящными кольцами с драгоценными сияющими камнями, сидя в воде на берегу, где Чонгук то и дело опускает пальцы под воду, то ловя накатывающие волны, то перебирая мелкие ракушки и камни.              — Смотри, волны усиливаются, не потеряй ни одного кольца, — улыбается Тэхён, отнимая фотоаппарат от лица и смотря на получившееся фото в небольшом экране, пока его бёдра укутывает новой волной.              — Штраф выпишите?              — Ты их боишься, как огня, так что нет. Просто возьму тебя своей музой с собой в Корею, чтобы ты меня вдохновил на создание новых.              Ещё несколько вспышек и характерных щелчков, и Тэхён почти доволен. Он заглядывается на этот контраст: спокойные цвета воды и чёрная рубашка, насыщенности которой придают сверкающие на солнце стразы. А под водой сияние рукавов и вовсе усиливается, заигрывает с волнами и солнцем в них, ослепляя и бросая на лица кучу солнечных зайчиков.              — Что ж, мне кажется, что фотографий больше, чем достаточно, можем выходить.              Тэхён поднимается с трудом, стараясь не намочить аппаратуру и норовя преодолеть волны, что уже набрали какой-то скорый размах и бьются о берег с оглушающим шумом, вспенивая мелкую гальку и бросая брызги на берег. Он прячет камеру обратно в сумку, бережно перед этим утирая от попавшей влаги и оборачивается.       

Koyu — Sen Benim Başıma Gelen EnGüzel Şey

      Чонгук по-прежнему в воде, только он уже не сидит у самой кромки, а поднялся и зашёл почти по пояс.              — Волны ужасно сильные, выходи, — старается перекричать их шум мужчина, тут же полнясь тревогой.              — Да бросьте, — кричит в ответ юноша, идя спиной и смотря на Тэхёна прищуренными от солнца глазами. — Я и не в таких плескался.              — Чонгук! — дизайнер уже снова мочит ступни на берегу. — На берег бегом.              — Кстати, — Чонгук делает ещё пару шагов назад, руками водя по воде вокруг себя, — забавный факт: плавать-то я не умею.              — Что же ты… — выдыхает Тэхён, хмурясь и впервые не видя того, как теперь играют с ним, словно с мышонком. — Я из тебя всю душу вытрясу!              Юношу ужасно забавляет эта умиляющая картина: дизайнер в роскошном костюме лезет в воду, очевидно торопится, превозмогая подступающие волны, разводит руками в стороны, будто это может помочь ему двигаться быстрее и напряжённое лицо, приправленное волнением. Что им овладело, когда он решился зайти дальше — Чонгук понятия не имеет. Но в тот момент, когда Тэхён сказал, что они закончили, в груди что-то буквально оборвалось, и от опустошения в голову закралась эта дурацкая мысль — подразнить мужчину, понежиться в игре подольше, ведь неизвестно, когда они ещё смогут вот так провести время на пляже, скрытые ото всех. И смогут ли вообще?              — Сзади огромная волна! — предупреждает Тэхён, на что юноша лишь внезапно широко улыбается, чем доводит мужчину до ручки. — Да блять!              Он снова позволяет себе ругань, но это неконтролируемо — грубые слова сами по себе вылетают из его рта, когда телом и разумом овладевает переживание за Чонгука.              Юношу накрывает с головой и после этого пена опускается уже ближе к берегу, Тэхён слышит этот звонкий переливчатый смех, от которого закладывает уши сильнее морского бесовства.              — Тебя сейчас собьёт следующей и потащит под воду, ты не понимаешь? — уже в открытую злится мужчина, почти добираясь до Чонгука, который всё это время почти не двигался назад.              Но как только расстояние между ними сокращается до пары шагов, юноша начинает снова двигаться, отдаляясь, и Тэхён прикладывает последние силы, чтобы нагнать его — он делает особо широкие шаги, насколько это возможно сделать в грохочущем море, и когда к ним снова приближается крупная волна, хватается за талию Чонгука.              Тот сразу же обхватывает напряженную шею обеими руками, не переставая улыбаться и тянет на себя — в это мгновение их накрывает, и юноша тащит Тэхёна за собой под толщу воды глубоко вниз.              Щиплющая соль тут же заполняет нос, тело охватывает щекочущее ощущение паники, смешанное с удовольствием — напоминает тот самый момент, когда с вершины Американских горок, наконец, несёшься вниз и не чувствуешь себя собой. Мужчина как можно сильнее прижимает к себе юношу, чтобы того и вправду не унесло течением, и когда они почти касаются дна, он тяжело отталкивается, чтобы всплыть на поверхность.              — Ненормальный! Блять, ты сумасшедший, клянусь, — выругивается грубо Тэхён, отпуская ненадолго Чонгука, чтобы убрать влажные пряди с лица — он зачёсывает их пальцами назад и глубоко глотает кислород. Соль немного жжёт слизистую глаз, но мужчину это вообще не волнует.              — Мне кажется, я тону, — вкрадчиво произносит Чонгук дрожащими губами, не отрывая заворожённых глаз от Тэхёна.              Тот моментально впивается в талию мёртвой хваткой и сразу к себе прижимает, снова обрастая тревогой.              — Нет же, я держу, не бой…              — В тебе, Тэхён.              Ресницы, влажные от моря, дрожат, пока радужки под ними искрятся куда ярче его одеяния и переливчатых волн вокруг.              Так выглядит признание, так оно слышится, так пахнет — сверкающе, тихо, с солью.              И Тэхён впервые не находит слов. У него немеет язык и отказывают конечности, а сердце и вовсе перестаёт биться — мужчина весь стынет, несмотря на то, что их штормит волнами.              — Ничего не отвечай, — умоляющим голосом просит Чонгук, кладя ладони на крепкие предплечья и опуская в смущении голову. — Просто услышь и не отвечай, иначе я умру.              А мужчине и нечего. Он даже не припомнит, когда вообще ему нечего было и вымолвить. Поэтому он согласно кивает, стискивает пальцами сильнее и наклоняясь к нежному, заалевшему лицу ближе, чтобы кончиком носа провести по мокрой щеке. Внутри Тэхёна не то, что пробивается, а целиком заполняет всё его естество огромным цветущим садом, который норовит ветвями и цветами залезть абсолютно везде, повсюду пустить корни и распространить сладкий, удушливый аромат. Такого счастья ему не доводилось испытывать, и оттого голова приятно тяжелеет от эмоций.              — Теперь я тебя тем более не смогу отпустить, — шепчет он в местечко у крыла носа, куда тычется губами, чтобы поцеловать.              Он каждую деталь на этом лице целует, и, кажется, что море вокруг них вовсе стихает, позволяя моменту быть упоительно безмятежным — волны становятся меньше, уже не накрывают их, а лишь подталкивают.              — И ты своими словами себя ко мне навсегда пришил, — добавляет Тэхён прямо в приоткрытые от волнения губы, обдавая их жаром собственных слов.              — Я же просил, — Чонгук едва дышит от новой близости, в которой после своего почти признания теперь невозможно тесно, — не отвечать.              — Это самое малое, что я могу сейчас из себя выдавить.              И Тэхён овладевает мягкими губами, больше не соображая — каждый раз, когда они настолько близко, мужчина себе перестает быть хозяином и начинает следовать за своими инстинктами и какими-то воистину нечеловеческими желаниями. Он целует, не напирая, не углубляя языка, он подчиняет мягко, крайне нежно, сохраняя в этой ласке то трепетное и глубокое, что сейчас подарил ему Чонгук.              Когда он отстраняется, то юноша тянется ещё, словно ему не хватило, но Тэхён берёт за руку, опускает под воду и тянет за собой.              — Выберемся из воды, и всё, что захочешь, — улыбается так умиротворённо.              На самом берегу Чонгук дёргает мужчину за руку, вынуждая обернуться — стоит перед ним с округлившимися, просящими глазами.              — Полежим здесь?              И они укладываются на гальку, что каждую минуту-две питается накатывающими, уже ленивыми волнами. Чонгук поднимает вверх одну ладонь и разглядывает кольца, которые до сих пор не снял, на фоне яркого, дерущего глаз, голубого неба.              — Все твои, если хочешь, — равнодушно бросает Тэхён, а сам в профиль юноши вглядывается.              — Нет, не нужно, — отнекивается. — Куда мне их? Просто нельзя не любоваться. Надеюсь, что каждое сделает будущего хозяина очень счастливым.              — Непременно. Ты ведь собой их уже напитал, а ты человек слишком светлый.              — Но судьба-то моя нет.              — Это мы исправим, — так уверенно твердит Тэхён, что юноша невольно посмеивается.              — Исправим судьбу?              — Конечно. Я не верю в то, что нужно слепо в неё верить и плыть по течению. Поэтому я сделаю всё, чтобы и ты смог так думать — чтобы знал, что ты ещё можешь быть искренне счастливым.              — Я…              Уже.              Но молчит — и без того ляпнул лишнего.              — И я, — отвечает на красноречивое молчание Тэхён, правой рукой потягиваясь к юноше и кончиками пальцев касаясь подбородка. Он ласкает под ним, как котёнка, а Чонгук прикрывает глаза, наслаждаясь, и их обоих укрывает очередной ласковой волной моря.              Мужчина подползает ближе и приподнимается на локте, разглядывает разнеженного юношу и не может… Не поцеловать. Когда-нибудь насытится сладостью этих всегда податливых губ? Когда-то утолит по ним жажду?              В том, насколько с чувством Чонгук отвечает и есть ответ — никогда.              Благородным оставаться долго не выходит абсолютно так же, как и оставаться нежным: из ласкового и аккуратного Тэхён довольно быстро превращается в более жадного, более настойчивого — его язык блуждает внутри горячего рта и издевается, задевая чонгуков, но сразу же возвращаясь. Юноше мало — ему хочется. Он елозит по гальке спиной и бёдрами, и мужчина ощущает всё это, не раскрывая глаз. От лица он ведёт ладонью по шее, минует ключицы и проходится ласково по груди и животу, помня, что под блузой — синяки. И Чонгук никак не ожидает того, что именно сейчас, здесь — в прохладе моря и забивающейся везде крошке — Тэхён впервые коснётся его там.              Он уверенно спускается пальцами ниже и лишь подушечками пробегается по отвердевшим очертаниям, спрятанным прилипшими шортами.              Чонгук давится прямо в поцелуе.              Но Тэхён не отлипает.              Продолжает целовать, уже прикусывая поочередно губы и терзая словно дикий, но вот рукой ведёт себя более сдержанно — гуляет по члену пальцами и пытается обуздать желание залезть под шорты, чтобы коснуться как нужно. Когда он накрывает пах всей ладонью и едва-едва сжимает, Чонгук стонет ему прямо в губы.              — Мм-нгх, — больше похоже на мычание, потому как сдерживается, боясь ещё отдаваться целиком.              Тэхёна словно по голове шарахает от вибрации этого полустона, отдающегося на его губах и глубже — где-то в недрах его естества. Кажется, это было последним, что держало, и он всё же переступает черту, когда пальцами смещается к резинке шорт, отводит край и…              — Стой, — тут же выныривает из поцелуя Чонгук, перехватывая руку. — Пожалуйста, не…              Мужчина глядит в его растерзанные губы всего секунду, пока его сердце и тело пылают безбожным возбуждением, а после плавно возвращает ладонь к нежному, зарумянившемуся лицу и хрипло отвечает:              — Всё, что попросишь, я же обещал.              Немного растерянно, уводя глаза в сторону, но честно беря во внимания желания Чонгука. Тэхён сглатывает, внизу всё стянуто до боли, но он будет оставаться терпеливым столько, сколько потребуется.              — Прости, я…              — Ещё чего, — прерывает. — Извиняться не нужно, мой шафран. Это я слишком несдержан. Но, — он посылает неостывший взгляд, — с тобой держаться крайне трудно. Ты голоден?              Он тут же меняет тему, чтобы как-то свернуть эту неловкость, которая так отчётливо проступает вокруг юноши, и встаёт, а после подает руку и помогает Чонгуку подняться.              — Если честно, то очень.              — Отлично, я набрал кучу всего.              Они не торопясь перекусывают сендвичами с ветчиной и сыром, облокотившись на багажник, Чонгук хрустит вдобавок огурцами, но стоит им съесть по паре треугольников, как насыщение не даёт больше ни к чему притронуться, хотя мужчина и вправду набрал ужасно много закусок.              — Думаю, нужно уже ехать, потому что во влажной одежде долго оставаться нельзя, — Тэхён вглядывается в небо, начинающее затягиваться серыми тучами.              Погода как-то резко меняет направление и приобретает серость, небо темнеет, а ветер поднимается довольно скоро, что ужасно странно, но ничего не поделать. Благо, успели отснять всё, пока солнце ещё бродило по пляжу.              — Я решу всё, что касается твоей свадьбы, — строгий голос Тэхёна звучит в салоне машины, пока они едут к городу.              — Как? Ощущение, что это невозможно, — Чонгук сидит на переднем, пытаясь привыкнуть.              — Как — не твоя головная боль. Просто я хочу, чтобы ты знал: я решу абсолютно всё. И тебя никто не женит. Кроме как моим, тебе ничьим не быть.              — Но… Твоя сестра, — обращаться на «ты» ещё неудобно, но после того, как он сознался в своих чувствах, то нужно как-то привыкать, — Тебе не жаль её чувств?              — Они ведь не взаимны, тут уж я не виноват.              — Верно, — Чонгук всё равно не понимает, что и как здесь можно исправить, но больше не спрашивает.              — Доверься мне ещё раз, мой шафран.              Юноша поворачивается к Тэхёну, а тот уже на него смотрит с просящим взглядом, отвлекаясь от дороги.              — Следи за знаками, — так же скоро отводит глаза обратно Чонгук.              — Мне так нравится, как ты уклончиво соглашаешься. Делай это почаще.       

      ⌘⌘⌘

      — Мне нужно сегодня успеть на смену, — Чонгук очень не хочет, но Дефне такими темпами его скоро уволит, пора браться за голову и не наглеть.              — Примешь душ, я тебя завезу домой переодеться и отвезу на работу, — Тэхён не командует, а констатирует, без стеснения скидывая с себя тяжёлый от влаги пиджак, не успевший высохнуть по дороге, а затем и рубашку.              Чонгук с минуту таращится на оголённый торс, тоже довольно смуглый, не молочный, и отводит глаза в сторону. На него такое зрелище действует почти моментально и отзывается по телу щекотливыми приливами.              — Ты теперь моя нянька? — прикрывается ехидством и не сразу слышит ответ.              — Я — твой мужчина, — Тэхён уже делает пару шагов навстречу, и теперь голос его звучит довольно громко, обливая кипятком слов. — Ну это в первую очередь. Няньку можем поставить на второе, тут уж как захочешь.              — Иди в душ первым, — выдавливает юноша, поднимая таки к нему глаза.              Идиотская шутка так и норовит сорваться с губ дизайнера, но Чонгук и без того залит смущением — решает приберечь для следующего раза. Но прежде чем уйти в ванную, Тэхён целует юношу, по-хозяйски прижимая за талию к себе, чем выбивает из чужих лёгких весь воздух. Короткий, но чувственный поцелуй горит на губах Чонгука даже тогда, когда он остаётся один.              Он подходит к окну, за которым уже начинают густеть сумерки и обнимает себя руками, выдыхая. Голова идёт кругом, сердце вечно тарабанит и не стихает, будто такой ритм его биения уже стал привычной нормой, а в животе миллионы бабочек порхают, щекоча и заставляя улыбаться. Невольно юноша переносится мыслями на пляж, где они сегодня прожили что-то невозможное, хотя по факту Тэхён его только фотографировал.              Ни хрена не только.              Чонгук почти что сознался в самом сокровенном, что его душа прячет, а мужчина… Его волнующее касание внизу вспыхивает мгновенно, тут же обращает всё тело в жар, и юноше приходится зажмуриться, чтобы справиться с собственными ощущениями.              Это какая-то очень странная тяга, которая одним воспоминанием заводит тело со страшной скоростью, такое вообще возможно? Чонгук переполняется желанием, помня, как Тэхён поцеловал его буквально минут десять назад, только вот губы ещё не остыли, да и мысли о том, что было в море, не стихают. Они зудят, зудят, зудят, подкидывают юноше цветные картинки, заставляют испытывать сейчас абсолютно то же возбуждение, что и там, и разум плывёт совсем.              Что было бы, не останови он мужчину?       Он бы зашел дальше, очевидно. Но почему Чонгук остановил его? Всё просто — неопытный. Боится показаться неумехой, боится оттолкнуть своим неумением любить физически. Да и что делать, как реагировать, как самому касаться — не знает вовсе.              Страх первой близости — тяжкий, удушающий, но и желание не отпускает, отчего юноша как и всегда мечется из стороны в сторону, не осознавая, в какую нужно бежать.              И стоит ему подушечками пальцев прикоснуться к губам, что горят и горят, ответ находится сам собой.       

Drm Prty — Body Talk

      В душевой кабине невыносимо.              Тэхён варится в кипятке, отчего стёкла запотели настолько, что даже его силуэт разглядеть не представляется возможным, но ему только так нравится — задыхаться и не чувствовать себя, утопая под колючими струями. И сквозь громкий шум воды он не улавливает, как дверь позади него приоткрывается, впуская кого-то внутрь.              Но он чувствует. Кожей, что обожжена острым кипятком и сердцем, что тут же начинает набирать обороты, узнавая рядом своё.              Чёртов Чонгук. Какого хрена он творит? Тэхён точно не сможет больше держать себя в руках. Если сейчас его коснутся хотя бы одним кончиком пальца, обратного пути уже не будет, и это пугает самого мужчину — разум темнеет слишком быстро.              — Я уже почти закончил, ты мог подождать снаружи, — показательно равнодушно бросает мужчина, продолжая стоять спиной и мокнуть прямо под тропической лейкой.              — Ты… — что он вообще собирался говорить и делать, когда входил сюда?              — Чонгук, — впервые его имя из уст Тэхёна звучит настолько тяжело и низко. — Выходи.              — Ты не понял ещё, что я всегда делаю всё наоборот?              — Очень даже, но сейчас тебе и вправду лучше выйти из душевой.              — Прошлой ночью ты изучал моё тело, — Чонгук, не слыша, даже не стыдится сказанного — пытается не передумать. — Сегодня я хочу твоё.              И он делает это — делает то, от чего Тэхён перекрывает все обратные дороги в голове — Чонгук сам дотрагивается. Тонко, почти неощутимо касается кончиками пальцев выпирающих лопаток, по которым бегут нескончаемые шпарящие потоки воды, ласкает, вырисовывая круги, а после прикладывает к коже раскрытые ладони целиком. Тэхёну даже этого чересчур — его ведёт и вовсе не от убивающей духоты в кабинке — от Чонгука, что сам пришел.              Как зверь, что наконец доверился человеку и шагает навстречу.              Мужчина вздрагивает от того, что чужие руки от лопаток скользят по спине немного вниз, смещаются к бокам и оказываются на животе. Эту часть тела тут же сводит тянущим спазмом, и Тэхён облизывает губы, что и без того мокрые от воды. Чонгук не знает, делает ли всё правильно, нравится ли мужчине, но он действует интуитивно — отдаётся своим желаниям и следует тому пути, который они ему показывают. Хочет огладить каждый миллиметр, хочет каждую впадинку и шероховатость пальцами ощутить, хочет себе все эти ощущения присвоить, пока у него есть такая возможность.              — Я последний раз прошу тебя выйти отсюда, — пытается мыслить трезво Тэхён, стараясь дать юноше ещё немного подумать, но тот уже всё решил.              — Я выйду, только если ты скажешь, что тебе не нравится.              Что он такое говорит? Это Чонгук? Он сам себя не узнаёт. Но и послушаться мужчину не в силах — не может оставить его и пойти обратно, не может уже не касаться его тела, что отзывается на каждое поглаживание, не может уйти, пока не изучит целиком.              В принципе оставить — не может.              Тэхён разворачивается, оставаясь в кольце несмелых рук, хватает Чонгука за вымокшие волосы и тянет назад, чтобы заглянуть в глаза настолько глубоко, насколько вообще возможно.              — Ты меня провоцируешь.              Чонгук покрывается дрожью — в глазах напротив уже не привычно темно, а дьявольски черно до проклятия.              — То не даёшь прикоснуться, то теперь стоишь предо мной и заводишь одним своим голосом. Нравится играться?              — Я и сам себя понять не могу, — Чонгук честен. — Но и с этим… влечением к тебе не могу больше справляться. Меня так тянет, что я не сознаю, что творю сейчас…              Тэхён задыхается. Отчаянно. Хочет, чтобы эти слова были выцарапаны на его надгробии, если он сейчас же погибнет прямо тут, в сужающейся до невозможно крошечных размеров душевой кабине.              Он обращает внимание на то, что юноша пред ним — обнажён. Целиком. И это почти последнее, что рушит уже и без того изрешечённую стену самообладания, служившую обороной от скорой близости.              — Даже если это только лишь временная страсть, — продолжает Чонгук, прихватывая ощутимее кожу на боках мужчины, — если только необъяснимое притяжение, то пусть.              — Не смей так думать, — Тэхён прикрывает глаза, чтобы не ломаться от вида этих дрожащих влажных ресниц. — Это куда сильнее химии. И глубже вожделения. Куда глубже, мой шафран.              Мужчина отнимает одну руку Чонгука от себя и кладёт на свою крепкую грудь, что вздымается часто-часто, и сам же гулко сглатывает от того, как Чонгук подушечками водит из стороны в сторону, знакомясь и с этим участком его тела, но продолжает:              — Ты — тут. На сердце у меня уже вырезан. И одной страстью такого не добиться, уж поверь. Потому, — цепляется за последний стоп, — подумай ещё…              — Нет, — юноша обращает уверенный взгляд к Тэхёну, — я хочу. Ужасно хочу, ты бы знал, как сильно.              Мужчина от накрывающих эмоций сжимает губы до того, что болью сводит всё лицо — миг, который, он знал, обязательно наступил бы, но такой сладостный, что переживать его невыносимо.              Головокружительно счастливо.              — Всё — твоё. Знакомься, — Тэхён делает крошечный шаг назад, избавляясь от чужих рук, потому как ещё одна секунда такой чувственной близости — накинется с голодом.              Первое касание — шея.       Тэхён вновь опускает веки.              Чонгук гладит её обеими руками, спускается.              Второе — ключицы.       Тэхён сглатывает — чувствительная зона.              Чонгук рисует на них витиеватые линии, двигаясь к плечам.              Третье прикосновение — сами плечи.       Тэхён дышит глубже.              Чонгук сдавливает их, рвано выдыхая.              Четвертое — грудь.       Тэхён чуть выше задирает подбородок, подставляя лицо водяным потокам.              Чонгук задерживается у сердца. Губами к нему жмётся. Поцелуем забирает скорое биение.              Пятое касание — живот.       Тэхён вздрагивает. Оставаться безучастным почти невозможно.              Чонгук гуляет по спрятанным под кожей мышцам пресса, дразнит. Обводит указательным пальцем пупок, застывает.              Смотрит на него. Мужчину, в которого с головой до звёзд перед глазами. И больше не затыкает ликующее сердце — сдаётся ему насовсем.              Шестое — контрольное — ниже.       Тэхён погибает в интимной робости.              Чонгук дотрагивается парой пальцев до головки, не отводя заворожённых глаз от мужчины — рот приоткрыт, и вот-вот что-то сорвётся.              Хриплый стон. Глухой, почти неразличимый в шуме воды, но юноша обмирает, ведь для него он чересчур громкий и значимый.              Как и весь Тэхён — до страшного громкий в своих чувствах и значимый по всем фронтам.              Последнее — оно.       Тэхён шипит сквозь зубы, уже смыкая губы и сходя с ума. Пытка, норовящая лишить рассудка.              Чонгук обхватывает член ладонью, знакомясь с ощущением разгорячённой, до боли твёрдой плоти. И у самого не лучше — низ живота каменный, член стоит, сочась и моля о ласке редким подрагиванием.              — Чонгук, — задушенно о спасении.              — Останавливаешь?              Пауза, разросшаяся в вечность, а по факту — секунда.              — Нет.              И юноша усмехается, уже перенимая эту излюбленную Тэхёном привычку реагировать на всё, что угодно, а после изводит первым движением — проводит сверху вниз до основания влажной ладонью. Горячо, твёрдо. С ощущением власти, как над телом, так и над душой.              Чонгук скользит по налившейся головке большим пальцем, а у самого дыхание сбивается страшно — будто его касаются, а не он. Мужчина и вовсе сходит с рельс и руки больше не слушаются: он тянется к мокрым волосам, зарывается в прядях и опять тянет назад, но уже сильнее. Тэхён губами овладевает юношей — целует оствервенело, проникая внутрь так глубоко, как ещё никогда прежде, отчего Чонгук рефлекторно сильнее сжимает член и получает в ответ громкий скулёж, отдающийся вибрацией по губам и языку, который тут же всасывают и натягивают до боли в уздечке.              Но это — упоительно. До дрожи в коленях и слабости во всём теле — до сумасшествия.              Чонгук интуитивно продолжает двигать кольцом своих пальцев по члену, но недолго, потому как Тэхён буквально отдирает от себя издевающуюся медлительностью руку и припечатывает юношу к запотевшему стеклу, что тут же грохочет.              — Я сейчас позорно кончу, если ты продолжишь, — не своим голосом жарко выдыхает почти что в зубы мужчина, и задирает обе руки Чонгука наверх, удерживает над головой и приникает оголодавше к шее.              Так скучал по ней, хотя целовал всего раз, да и то не так ненасытно — сегодня же, прямо сейчас дуреет, не тормозя.              Он вжимает всем своим телом в стекло, почти неощутимо потирается, чувствуя как их тела почти что сплетаются воедино, склеиваются, но этого мало.              Чудовищно мало и не хватает контактов.              Чонгук, зажатый и до боли возбуждённый, ёрзает по стенке, усиливая трение обоих членов друг о друга, не прекращая отвечать на животный поцелуй, что сейчас уничтожает его губы и язык внутри. А в голове — фейерверки. Под закрытыми веками — разноцветные всполохи, а в груди — пожар. Всё тело обращено в разрастающиеся языки пламени, что выжигают изнутри, не дают дышать и вынуждают подчинённое тело крупно дрожать, до слёз желая большего.              — Дай обнять, — хрипло умоляет Чонгук, отрываясь и чересчур пьяно глядя потемневшими орешинами.              Тэхён отпускает покрасневшие от тугой хватки запястья и за талию к себе прижимает так тесно, что почти больно. Но тут же вспоминает о том, что с юного тела сошли ещё не все гематомы, склоняет голову набок, выдыхая:              — Прости.              — Не жалей, — юноша обвивает его шею руками и кончиком носа проходится по точёной скуле к самому уху. — Так сладко больно, что хочу ещё.              Замученный стон Тэхёна заполняет тесноту кабины от угла до угла, накрывая лавиной — Чонгук, оказывается, может сильнее тронуть его разум, уже и без этого сдвинутый непозволительно и навсегда.              — Я могу делать слишком… Больно. Поэтому сейчас, пока ещё тело слабое, останавливай, когда я съезжаю… — это не просьба, а мольба — пусть хотя бы юноша пытается удержать его от звериной похоти, что отрезает его от реальности и заставляет сходить с ума от ощущения Чонгука так близко.              — Хорошо, — юноша прихватывает нежную мочку губами, вбирает, лаская языком изнутри и искренне недоумевая — откуда в нём это?              Думал, что будет сгорать от стыда, а на деле — задыхается от развратного желания и действует, как может. Но и догадаться не может, что уже успел обнаружить две самые чувствительные точки Тэхёна: ключицы и мочки.              Мужчина едва дышит, на шее петля — конец её у Чонгука в руке, и если тот сейчас ещё малейшее себе позволит, Тэхён и вправду удушится, кончив без проникновения. Ему хватит даже пары слов, сказанных невозможно томным, возбуждающим голосом, что из мелодичного, оказывается, умеет обращаться в такой — чувственный, не скрывающий желаний.              А Чонгук словно знает об этом и подводит мужчину к краю, жалобно прося:              — Возьми меня, — хныча и хмуря лоб от нетерпения. — Я с ума уже схожу от тяжести внизу, Тэхён.              И он цепляется за спину, словно утопающий в попытке пришиться к спасателю, ему жизненно необходимо прирасти к мужчине всеми покровами — он беззастенчиво трётся членом о тэхёнов, вжимаясь и вжимаясь, чем сводит с ума.              Нешуточно и страшно.              — У меня ничего… — давится словами мужчина, шепча в шею, — нет. Я не думал, что мы так скоро…              — А что нужно? — Чонгук не хочет разговаривать, не хочет понимать, что там должно быть, но чтобы окончательно не потеряться в собственном желании, что давит на мозг, он пытается что-то отвечать и задавать вопросы.              — Как что? — Тэхён тоже соображает туго, но тут до него доходит, почему юноша спрашивает. — Чонгук, ты что… Никогда ни с кем не был?              Он отклоняется назад, чтобы в его лицо заглянуть, и сердце хватает — не был. Это так отчётливо видно по искре неловкости, перемешанной с нотой стыда за неопытность, и у мужчины сжимает грудь от этого зрелища, что сейчас в их раскалённой атмосфере сияет драгоценностью.              — Я тебя так долго ждал, — выдыхает Чонгук, снова признаваясь завуалировано. — Возьми, — голос твердеет, а взгляд гипнозом оборачивается.              Умопомрачительно.       И Тэхён подыхает.              Он жёстко вдавливает в стекло крепкими бедрами, одной рукой впивается в шею и большим пальцем раздвигает губы Чонгука, скользит внутрь, и тот обхватывает, начинает посасывать, хотя прежде ничего подобного никогда не делал даже близко — инстинкты берут верх, заставляют доставлять удовольствие непринуждённо и довольно ловко. Второй рукой мужчина нащупывает в узости меж ними оба члена, обхватывает и вперивается дьявольским взглядом в Чонгука — тот глядит полуживо исподлобья, продолжая неторопливо сосать его палец, и эта картина заставляет бесповоротно тронуться умом. Тэхён ласкает их обоих, подается бёдрами навстречу, неспособный не двигаться, а рукой нетерпеливо наращивает темп, потому как желание кончить уже застилает глаза до бельма. Да и смотря на такого размазанного Чонгука, у него больше нет сил вообще ни на что — ему хочется сдохнуть в этой долбаной душевой, лишь бы только так — с его внезапно развратным взглядом, его губами, обсасывающими громко и мокро и его подчинением — он его.              Весь, целиком, без остатка и насовсем.              Стоит на секунду позволить этой мысли всунуться в голову, как оргазм накрывает чересчур ошеломительно — как ни разу в жизни. Несколько хриплых, глубоких стонов слетают с его губ, когда он изливается и топит свои пальцы семенем, а лицом утыкается в горячую шею Чонгука. Тот задирает голову, уже размыкая губы и стонет в ответ куда громче — он кончает сразу же следом, как только слышит голос Тэхёна, захлебнувшегося в экстазе. Внизу он чувствует липкость, теплую вязкость, но не спешит отлипать и быстрее сбегать, как он обычно это делает.              Сейчас — всё иначе.       Они теперь точно до конца.              После всецело сокровенного ни с кем этого же пережить не хочет. Только с Тэхёном.              И Чонгук только сейчас понимает, что всё это время он впивался короткими ногтями в напряжённую спину — убирает онемевшие пальцы, оставляя следы полумесяцев и севше произносит:              — Извини, я даже не заметил, как…              Мужчина поднимает к нему голову и взгляд его… Порабощенный. Красноречивее любых слов и признаний — и Чонгука пробирает разрядом тока, не дающего больше и слова выдавить. Он лишь тонет в этой абсолютной любви, что в чужих зрачках мигает беспрерывно, а Тэхён осознаёт одну простейшую, но теперь самую значимую из всех истин — он точно раб.              Раб этого юноши, что пахнет шафраном и звучит покорным стоном. Юноши, что влез в его сердце, обосновался и теперь сводит с ума изнутри, растекаясь по венам и выжигая собой каждый орган.              Раб юноши, что тоже смертельно влюблён.              — Не говори, — Чонгук боится услышать. — Я вижу и так.              Тэхён послушно молчит. Закрывает глаза и теперь целует настолько нежно и благоговейно, что словами не передать — не понять теперь, когда голова у юноши кружилась сильнее: на пике возбуждения или же в это мгновение, когда его поцелуем… Любят.              Но ему этого понимать и не нужно — что бы этот мужчина с ним ни делал, что бы ни говорил — он всегда будет путать мысли Чонгука своим буйным чувством, что покорило и сделало своим.              Они безоговорочно принадлежат друг другу, и от этого осознания юноша готов зарыдать — настолько он счастлив.       

      

      Стамбул для Чонгука пахнет духотой одеяла, сорвавшимся сокровенным и чем-то до сумасшествия желанным — словно одержимость, которая толкает на то, чтобы позабыть о своих сомнениях и отдаться греху, пахнущему чужой кожей и присваивающему себе во всех смыслах.