Назланмак

      Стамбул для Тэхёна пахнет удручающими воспоминаниями, раздражающим игнором и чем-то приятно шокирующим — как прыгнуть в тихий омут без страха захлебнуться, но по итогу сгинуть под толщей воды, будучи затянутым похотливыми чертями, взявшимися неизвестно откуда.

                           Чонгуку раньше казалось, что после первой серьёзной близости с кем-либо, он будет утопать в смущении очень долгое время и не сможет даже и взгляда на другого человека поднять. Но как же он ошибался.              Сидя на краю постели, он вполне спокойно наблюдает за тем, как Тэхён застегивает пуговицы рубашки на запястьях и даже не моргает — очарован, загипнотизирован. Оторвать глаз не может. И, к собственному удивлению, юноша ощущает всё правильным.              Словно он на своём законном, положенном месте — рядом с Тэхёном. И то, что случилось между ними с полчаса назад — самое, что ни на есть верное, судьбой одобряемое. Чонгук думает о том, что всё, что он до этого пытался себе навязать — чушь полнейшая, суеверный обман, в который он верил. Ну или пытался верить, хотя сердце с самого начала тянулось туда, куда ему и следовало. И сейчас, когда мужчина заканчивает с внешним видом и поднимает к нему свои чёрные озёра, Чонгук безмятежно улыбается, чем делает Тэхёна слабым в мгновение.              — Я такой улыбки у тебя ещё не видел, — мягко констатирует дизайнер, садясь рядом и заглядывая прямо в мёд обожаемых глаз. — Счастлив, что ли? — нота издёвки.              — Больной, — продолжая улыбаться, тянет юноша.              — Больной, — кивает Тэхён. — Ты уверен, что нельзя пропустить смену? Как я могу теперь отпустить тебя, — он мурлычет, кончиком носа уже водя по алой щеке.              — Нельзя, Тэхён. Да и мне нужно дома появиться после работы, иначе отец начнет что-то подозревать.              — Ты прав.              Мужчина становится строже, но ни за что Чонгуку не покажет, как ему трудно — он пока ничего не в состоянии сделать, а стоять в стороне и наблюдать — пытка. Но ему сначала нужно поговорить с сестрой, чтобы оценить, сможет ли он обойтись с ней лишь честной беседой насчёт Чонгука, либо же придётся действовать иначе.              — Но прежде, чем мы разойдёмся, я хочу поговорить с тобой, — Тэхён готовится к ожидаемому спору и уходу в отказ, но отказываться от своей навязчивой идеи не думает.              — О чём?              — Ты ведь слышал, что у меня в эти выходные презентация коллекции, так вот…              — Я ничего не слышал!              То, как упрямо юноша пытается придерживаться своей крошечной лжи, ужасно смешит мужчину, и он не сдерживается — смеётся и кладёт ладонь на бедро, спрятанное шортами, будто бы невзначай.              Но на самом деле уже до одури хочет опять касаться.              — Мой шафран, когда твои губы перестанут тебя выдавать — лги, но пока не выходит. Так вот, мне нужна будет главная модель, которая представит ожерелье.              — Умолкни, — Чонгук без тени стеснения затыкает ладонью тэхёнов рот, округляя глаза. — Ни за что, нет. Невозможно.              — Ммм, — мычит дизайнер, но юноша прижимает дюже крепко.              Он таки отдирает от себя чужую руку, целует в изгиб большого и указательного пальцев и проговаривает:              — Почему нет? Ты ни секунды не подумал даже.              — Тут не о чем думать! Как ты себе это представляешь? Нет.              — Чонгук, кроме тебя я никого не возьму. Я уже, кажется, говорил, что то ожерелье ни на кого другого не надену.              — Наденешь, еще как наденешь, — Чонгук ёрзает по покрывалу, но от того, чтобы вскочить, его удерживает ладонь Тэхёна, что уже пальцами ползёт под сами шорты. — Эй!              Он хватает за запястье и хочет убрать, но Тэхён второй рукой касается подбородка и разворачивает к себе лицом, зная, что это сработает безотказно.              В глазах вязко — Чонгук тут же вляпывается и затихает.              — Я всё уже продумал, мой шафран. Во-первых, твоего лица никто из гостей не увидит. Во-вторых, даже твой отец не заподозрит ничего. Твоё дело маленькое — отпроситься на работе. Хотя, забей и на это, это тоже завтра я решу.              Он говорит буднично, спокойно, будто и вправду отъезд в Корею и участие в показе — максимально простые вещи, которые Чонгук может себе позволить. Но на деле-то нихрена подобного: как вообще можно обставить всё так, чтобы отец отпустил? Как он будет представлять украшение, которое так близко к лицу, но без самого лица? Да и работа… У юноши нет видения ни одного решения, а у Тэхёна есть все? Уму непостижимо.              — Твоё дело ещё крошечнее, чем я думал — просто сказать мне «Да», — голос низкий, уверенный. — Да?              Чонгук привычно сомневается — вся его уверенность в них обоих куда-то улетучивается, прогоняемая страхом перед отцом и невозможностью осуществления плана.              — Почему я всегда должен упрашивать, когда ты и сам готов сказать «Да»? — усмехается Тэхён, а ладонь его уже опасно глубоко под шортами — пальцами он западает в складку между бедром и пахом, заставляя вздрогнуть.              Чонгук ощущает наливающуюся тяжесть внизу живота, теперь уже прекрасно зная, что за ней может стоять и каким он может обернуться, если его завести ещё сильнее, поэтому он сглатывает и выдавливает:              — Да.              — Я надавил на тебя? Если так, то тогда не соглашайся.              — Черт, я же сказал «Да», почему ты…              Чонгук щурит глаза, ощущая как тэхёнов мизинец «случайно» проходится близ члена, и давится кислородом, больше не в силах продолжить фразу.              — М? — изгибая бровь.              — Забудь, — юноша таки поднимается с кровати, потому что голова уже не соображает. — Как ты всё уладишь, я понятия не имею, но верю тебе.              — Всегда верь.              — Всегда буду.              Тэхён смотрит на него снизу вверх, а глаза пьяные-пьяные — окончательно съехал, и ни о чем не жалеет. И это «всегда буду» приклеивается где-то около сердца вечным стикером.              Осталось всё уладить так, чтобы комар носа не подточил.       

      ⌘⌘⌘

             Чонгук этим вечером рассеянный до ужаса, и это не остаётся незамеченным: уже несколько раз получал по голове от Дефне за то, что путал заказы, забывал о новых приборах, не убирал вовремя с опустевших столов. Но каждый укоризненный взгляд и грубые слова он пропускает мимо, потому что мысли его далеко не здесь — с ним. На том самом берегу, в волнах, где он смог перешагнуть роковую черту и обрезать все пути, которые могли бы привести обратно, в начальную точку. А ещё он в душевой, где оба задыхались и сходили с ума, лаская друга друга. Ожидаемо, но юноша уже до безумия соскучился.              Только вот с другой стороны, когда он оставляет все эти сладкие воспоминания в стороне на время, трезвость ума пытается пробиться в воспалённом от чувств мозгу, и напоминает о том, что дома — отец. А рядом с ним мать, которая может пострадать так же, как и он, если будет неосмотрительным. Однозначно лучше будет пока не встречаться хотя бы пару дней и сделать вид, что он живёт привычным распорядком: лавка, ресторан, дом. Никуда ни ногой, деньги в семью — бдительность усыпить. Тем более, раз Тэхён планирует его украсть в Корею на несколько дней, то нужно замылить глаза, ведь Чонгук понятия не имеет, каким волшебным образом дизайнер сможет правдоподобно и ненавязчиво вытащить его из страны — лучше пока притихнуть перед Барышем.              Да и ему не помешает — сердце, наконец, хоть немного передохнёт, потому что в присутствии Тэхёна оно никогда не умолкает, а всё пытается проделать дыру в груди, стуча дико и больно.              Нужно выдохнуть и опустошить голову.              Презентация в субботу, так что есть ещё несколько дней, чтобы побыть на расстоянии и ослабить внимание отца.              — Я со стеной говорю? — голос Хосока врывается в подсобку, вытягивая Чонгука из глубоких размышлений. — Приём, приём.              — Да здесь я, — юноша трёт лицо рукой, но только, чтобы спрятать улыбку.              — Ты совсем голову потерял, да?              Друг усаживается рядом на стул, в голосе ни злости, ни упрёка. Лишь волна переживания.              — Похоже.              — Когда меня, наконец, посвятят в подробности? — вот теперь с недовольством.              — Когда у нас выходной совпадает? — Чонгук совершенно выпал из рабочего графика и понятия не имеет, когда вообще теперь работает, а когда отдыхает.              — Не поверишь, но завтра. Дефне, правда, хотела тебя запрячь работать за твои проёбы, но я попросил быть помягче — сказал, что ты после болезни не в себе. Она согласилась, но долго кудахтала на счёт того, что сегодня ты работаешь отвратительно.              — Да знаю я, — морщится юноша. — Но я не могу войти в рабочее русло. Сложно.              — Да уж, твоя «сложность» превратила тебя в улыбчивую кашу, — фыркает Хосок, толкая друга в плечо.              — Заткнись, Хо.              — Ничего не знаю, завтра вечером ты со мной, так своей «сложности» и передай. А сейчас пошли в зал, Дефне нас прикончит.              Хосок хлопает себя по коленям, встаёт и подаёт Чонгуку раскрытую ладонь, а после выходит, позволяя себе тоже широко улыбнуться от осознания того, что его лучший друг искренне и впервые за долгое время счастлив, а значит он счастлив вдвойне.       

      ⌘⌘⌘

             Тэхён встречает в гостиной отца, пьющего вечерний чай, и широко улыбается, как только тот обращает на сына внимание.              — Сынок? Я думал, ты уже улетел обратно, — искренне удивляется Хакан, вставая, чтобы обнять. — Даже успел обидеться на то, что ты не заехал попрощаться.              — Ну что ты, разве я мог так поступить? Я решил задержаться на пару дней, раз у нас тут такие перемены.              — Вчера не успели побеседовать, хотя бы сейчас давай, я схожу за чашкой.              — Ещё чего, я и сам могу, сиди, отец.              Чай сейчас и вправду не помешает — Тэхёну бы утихомирить кучу мыслей в голове. Он возвращается буквально через пару минут и снова садится рядом с Хаканом на диван.              — А где Бану?              — Вышла с подругами прогуляться, — отец наполняет армуд сына светло-зелёным напитком.              — Не поздно? — хмурится дизайнер. — Как она в целом? Я с этой работой даже не смог толком с ней пообщаться.              — Она прилетела чуть позже тебя, так что неудивительно. Но в целом — хорошо. Кажется, эта терапия пошла ей на пользу.              — Что говорит врач?              — Пока критическая точка миновала, можно выдохнуть.              — Надолго ли? — Тэхён вертит в пальцах чашку. — Отец, ты вообще понимаешь, что вы с матерью творите?              — Ты о чём?              — Я об этой свадьбе.              Разговор явно будет не из лёгких, но у мужчины нет другой цели, кроме как не дать сестре выйти замуж за Чонгука. За его Чонгука, которого он никому и ни за что. Даже ей.              — Я разговаривал с врачом, — выдыхает Хакан. — Летал в Массачусетс, где она проходила лечение, чтобы лично пообщаться перед тем, как её выпишут. Доктор убедил меня в том, что она абсолютно стабильна. И я, конечно же, интересовался об её этой… особенности.              Тэхён тяжело испускает воздух, опуская голову и упираясь локтями в бёдра. За все те годы, что его семья учится справляться с пограничным расстройством личности Бану, он почти что смог смириться с этим диагнозом. Чего он только не видел, каких только вспышек смены эмоций не переживал, будучи рядом — единственным человеком, кто был возле неё абсолютно всегда. Родители работали много, внимания девочке крайне не хватало, да и родилась не без осложнений — двойное обвитие пуповиной с последствиями в виде задержки развития в первые два года жизни — всё сложилось в единый, калечащий микс, с которым психика не справилась, да и сейчас ведёт себя крайне неустойчиво.              И когда Бану пребывала в неадекватном состоянии, характеризующимся вспышками агрессии, слезами и криками, неконтролируемыми истериками, которым зачастую ничего не предшествовало, только Тэхён всегда был рядом — всегда мог успокоить, отрезвить, дать лекарство и помочь уснуть. Когда же подобное случалось в присутствии родителей, то этим всем занимались они, но у них на это уходило куда больше времени, чем у Тэхёна. С ним же ей было комфортнее — он всегда-всегда был рядом, она привыкла только к его голосу и рукам, только ему доверяла. Даже тогда, когда он ходил в школу, а она оставалась дома, они целый день проводили на телефоне: он — потому что переживал и контролировал, она — потому что в силу расстройства была одержима братом. Он всё это понимал, хотя ему даже восемнадцати не было, знал, что её навязчивость нужно отслеживать и пресекать, нужно объяснять важность личных границ, нужно учить справляться с эмоциями, но не мог. Он был слишком мал для этого, и ему казалось, что куда проще дать ей то, что она хочет, чтобы она затихла и не разносила дом. Проще было все шесть уроков висеть с открытым входящим звонком, чем объяснять, что он занят и она его отвлекает.              Дома, конечно же, всегда была квалифицированная подготовленная няня, которая присматривала и контролировала, не давала оставаться одной, но всё это для Бану было не тем. Она смирилась с тем, что родители вечно работают, забивая на неё по всем фронтам из-за нехватки времени, но если бы так поступил и старший брат — не пережила бы. Единственный, кто у неё оставался островком тишины и мира — Тэхён.              Он до самого совершеннолетия жил с этим адским грузом ответственности за её ментальное и физическое здоровье, всегда был рядом и приглядывал, прекрасно зная, что он частично является одним из объектов её пристального внимания и одержимости, но тем не менее, он не мог долго выносить этого. По сути он и сам ещё был ребёнком, у которого отняли детство — Бану собой отобрала и заместила.              Хакан с Фидан одним днём сами предложили ему уехать учиться за границу — видели, сколько он на себе вынес за эти годы, сколько служил сестре, забывая о себе, поэтому с глубокой благодарностью и тяжёлым чувством вины отправили его в Корею. Только вот сестра не выдержала.              Совсем.              Такого срыва никто из них ни разу не видел и не знал — она почти тронулась умом, и было принято решение отправить на принудительное и долгое лечение в Германию. В стенах психиатрической клиники Бану провела год, потому как врачи до конца не были уверены в том, что терапия справилась на все сто процентов. Да и на самом деле, это расстройство не такое, которое можно изрубить на корню — симптоматика может вернуться, если сработают очень сильные триггеры. Когда врачебная комиссия убедилась в том, что девушка вполне стабильна и никакие раздражители её не трогают, отправили обратно в Турцию.              Поначалу Бану была похожа на тень: долго оставалась истощённой, бледной, молчаливой. Но со временем приходила в себя, да и родители оставались всё время с ней, чтобы помочь как можно скорее вернуться в привычное жизненное русло. А вскоре она смогла наладить общение и с Тэхёном, став инициатором возобновления братско-сестринских отношений. Он, конечно же, поддержал и связывался с ней так часто, как только мог. Иногда она даже летала к нему на праздники, если у него было свободное время, но в остальное время они всегда были на телефоне. Только теперь Бану не была чересчур зависимой от брата, как в детстве, а научилась справляться со всем сама, хотя раньше и шнурков в десять лет без него завязать не могла.              И казалось, что всё пришло в норму, всё стало хорошо — их семья больше не имеет изъяна, её теперь и вправду можно назвать «нормальной» во всех отношениях. Только вот никто не предусматривал варианта, что Бану влюбится. И что самое важное и сокрушающее — не взаимно.              Вот отсюда и начался новый шквал проблем, который пошатнул хлипкую видимость стандартной семьи.              — И что тебе там сказали? — Тэхён обращает выжидающий взгляд к отцу.              — Убедили, что всё в норме. Главврач очень уверенно твердил о том, что её одержимость теперь легко контролируема. Но тем не менее, ей нельзя прекращать приём препаратов.              Дизайнер прикрывает глаза, разочаровываясь — ни хрена нет стабильности и улучшения. Это всё временное, а зная приспосабливаемость и изворотливость Бану, она после первого нахождения в клинике влёгкую могла выучиться притворяться прилежной пациенткой, идущей на поправку. Стыдно это признавать, но его сестра — изворотливая, хитрая и продуманная. И она однозначно в этот раз сделала всё, чтобы её выписали как можно скорее. Усердно проходила терапию, показывала отличные результаты, давила в себе всевозможные вспышки и реакции, лишь бы достичь цели.              — Отец, ты ведь всё понимаешь…              — Да, — отрешённо кивает Хакан. — Да, понимаю, конечно. Но что ты прикажешь мне делать? Что?              — Тем, что ты потакаешь её дикому желанию, ты делаешь только хуже.              — Если бы я не согласился устроить ей свадьбу с этим парнем, она бы загремела в клинику буквально через день после выписки. Я не мог так рисковать, кто знает, как это могло бы сказаться на её психике.              — В этом есть и моя вина, — тише выговаривает Тэхён, не кривя душой. — Ещё тогда, когда у неё был только я, мне нужно было учить её тому, что не всё в этом мире она может заполучить только потому, что она особенная. Я должен был воспитывать в ней это, должен был не давать слабину и не вестись на её истерики… Но не смог.              — Сынок, — отцу больно слышать это, но всё, что он может сделать — положить ладонь на плечо сына, — не смей так думать. Не вини себя. Ты тоже был ребёнком, и я все эти годы живу с… — голос его ломается, он затихает.              — Не нужно, — Тэхён понимает.              — Нужно, — Хакан сглатывает. — Я хочу, чтобы ты знал, ведь я никогда не говорил… Все прошедшие годы я живу с чувством вины перед тобой, Тэхён. Пока мы делали всё, чтобы поднять вас на ноги, ты оставался с ней, хотя должен был проживать своё детство, как полагается: с друзьями, шишками, весельем. Мы своим отсутствием и погоней за лучшим лишили тебя беззаботности. Взвалили такую ношу, какую не каждый взрослый вытянет.              — Она — моя сестра, — мужчине самому не легче, и от надломленного тона отца у него кровь в жилах стынет. — И, конечно, я заботился о ней. Не могло быть иначе. Здесь твоей вины нет, отец, перестань.              — Нет, есть. Только моя и есть. Мама, ты, даже Бану, вы все пострадали от того, что я не смог вовремя стать сильным и сделать, что нужно. Ты… — пожилой мужчина вот-вот сорвётся на слёзы впервые за столько лет, — прости меня. Если сможешь, прости. Если бы время можно было вернуть назад…              — Теперь я тебе говорю не сметь, — убедительно прерывает Тэхён. — Никаких извинений от тебя не приму, потому что ты делал всё, что было в твоих силах. Я это знаю.              Хакан надеется на то, что сын не замечает того, как он украдкой смахивает солёную каплю со щеки.              — Да и какая теперь разница? Нужно думать, что делать сейчас, а не о том, что было когда-то. И свадьба эта только ухудшит ситуацию.              — Почему ты так уверен? — отец поднимает к сыну глаза, полные печали.              — Чонгук не любит Бану. И когда она это поймёт, поднимется страшная буря.              — Это поначалу. Ты ведь знаешь, как это бывает здесь: женятся без любви, но после что-то, да зарождается.              Но Хакан не верит тому, что сам произносит — он через боль осознаёт всё то, что говорит ему Тэхён, и оттого страшно до тисков на слабом отцовском сердце.              — Не в этом случае. Почему, ты думаешь, несколько лет этот юноша не обращал на неё внимания?              — Ты знаешь? — отец удивленно смотрит на сына.              — Конечно, — выдыхает Тэхён, откидываясь на спинку в желании прислонить уставшее тело. — Мы часто с ней говорим по телефону, она рассказывала. Жаловалась, если быть точнее, и уже даже по этим звонкам мне было ясно, что внутри её головы из-за невзаимности уже что-то сдвигается.              — Что ты предлагаешь?              — Никакой свадьбы быть не должно. Да, будет армагедон, да, будет жёстко, но мы должны быть готовы к этому.              — Ей снова придётся вернуться в клинику… — Хакан не может принять этого, оттого роняет голову на грудь.              — Но если она таки выйдет замуж, будет ещё хуже. Кто знает, что она может сотворить, когда начнет понимать, что Чонгук на неё никогда не посмотрит с любовью?              От одной только мысли об обратном, у Тэхёна припекает в солнечном сплетении, но он быстро тушит в себе ощущения, сосредотачиваясь на главном. Ведь каждое слово, что он произносит — правдиво, и он беспокоится о состоянии сестры достаточно сильно.              — Может пострадать он, а он уж точно не виноват в том, что его полюбила Бану. И нет никакой уверенности в том, что она и с собой ничего не сделает…              Страшно, но было. Повторения нельзя допускать.              — Я все это понимаю, поверь, — в это мгновение Хакан из опоры семьи превращается в ребёнка, который сам просит помощи у родителей. — Но я пытаюсь выбрать меньшее из зол.              — В нашем случае любое — крайнее. И из правильного выбора здесь, нужно выбрать менее травмирующий. В первую очередь для неё, отец.              — Верно, верно, — бормочет мужчина, а сердце его тяжелеет, словно на него навешивают мешки с песком.              — У меня в субботу презентация, так что я скоро улетаю и…              — Что?              Бану возникает в дверном проёме совсем незаметно, и неизвестно, сколько она вообще там простояла, вдруг подслушивала? Нет, точно нет — уже бы устроила скандал из-за тех слов, что Тэхён наговорил.              — Ты уже дома, милая, — отец расплывается в нежнейшей улыбке при виде дочери каждый раз.              — Да, решила не возвращаться слишком поздно, чтобы тебя не расстраивать, — девушка усаживается прямо между ним и братом, улыбаясь. — Так почему мой братец не зовёт меня на презентацию?              — Я не думал, что ты захочешь.              Тэхён смягчается, ведь несмотря на проблемы, которые въелись в кожу шрамами за прошедшие годы и изредка даже ощущаются своими, он любит сестру. Очень любит, дорожит, и поэтому ума приложить не может, как же решить сложившуюся ситуацию, что разрывает его в разные стороны.              Единственное, что он знает абсолютно точно — он выберет Чонгука.              Это бесшабашно, это опрометчиво и скоропалительно, но он выберет. Он знает юношу чуть больше недели, а уже жизни без него не видит — ненормально. Невозможно.              Но вот оно, есть. И не выкорчевать.       Отношения с сестрой натянутся, потом разрушатся, но он выберет Чонгука.              И самому до одури страшно от того, что он уверен в этом. Точно помешанный.              — Охренел? Я никогда не была на твоих презентациях и смотрела их только в интернете, истекая слюной. Хоть бы раз догадался позвать, — Бану обиженно дует губы.              — Могла бы и сама сказать, что хочешь — тут же билет бы купил, балда.              Тэхён щиплет сестру за предплечье, отчего девушка шипит и пихает его маленьким кулаком в плечо.              — Вот сейчас говорю.              — Милая, я вообще-то думал, что ближайшие дни ты будешь как-то знакомиться с будущим мужем и его семьей, — вклинивается отец, но тут же прикусывает кончик языка.              Дизайнер через спину сестры бросает в сторону Хакана резкий взгляд, не понимая, зачем отец буквально отговаривает от поездки, и что хуже — приплетает Чонгука.              — А это идея! Возьмём его с собой! — Бану хлопает в ладоши и переводит взгляды с отца на брата и наоборот.              Хакан же теперь молчит, давая Тэхёну самому решать подобное и косится в его сторону. Тот едва заметно кивает — теперь не понимает отец.              — Что ж, если ты очень хочешь…              — Очень-очень! Другая страна и ощущение чего-то праздничного может пойти нам на пользу, — размышляет Бану, улыбаясь так широко, что это кажется чем-то неестественным. — Вдруг эта ледышка в поездке растает и сможет взглянуть на меня иначе.              Тэхён тяжело вздыхает — больно видеть в сестре надежду, которую он сам же рушит исподтишка. Грязно, но он даёт себе обещание обо всём серьёзно поговорить с сестрой уже у себя дома, в Сеуле. Здесь же, когда под боком родители, Бану чувствует себя более вольной и защищённой — здесь потакают её капризам, а без их поддержки и мягкости ей не на что будет опираться и не на что будет давить — есть шанс на то, что она прислушается к брату. Ужасно мизерный, но всё же Тэхён отчаянно хочет верить, что есть.              — А когда мы вылетаем? — глаза Бану искрятся ужасно ярким восторгом, и Тэхён смягчается, приобретая расслабленное выражение лица.              — В четверг, чтобы у меня была пара дней всё проконтролировать.              — Так это же через два дня! Мне столько нужно успеть собрать.              — Ты летишь на пару дней, что тебе собирать? — кривится мужчина.              — А вдруг я решу задержаться? Вдруг Чонгук захочет?              Тэхён усмехается.              — Бану, ты ведь понимаешь, что вам нельзя будет жить под одной крышей?              — Это почему? — девушка искренне не понимает.              — Не задавай глупых вопросов.              — Тэхён верно говорит, — соглашается отец. — Даже если наша семья не придерживается строгих правил, то его родители — полная противоположность. И они даже не отпустят его, если будут знать, что вы будете жить в одном доме. Даже если Тэхён будет присматривать. Нельзя, дочка.              — Я заселю его в гостиницу рядом с домом, не волнуйся.              — Что ж, я тогда сам поговорю с его отцом и попрошу о разрешении на поездку, — Хакан косится в сторону сына, когда Бану встаёт.              — А я пойду думать, какие вещи мне взять! Это же показ, я должна выглядеть роскошно!              — О господи, — картинно вздыхает Тэхён, но глаза его улыбаются — не отнять обожания к сестре.              — Да ну тебя, — и она вылетает из гостиной, подгоняемая воодушевлением предстоящего мини-путешествия.              — Я тебя теперь совсем не понимаю, — хмурится отец. — Говоришь нужно учиться не потакать ей, а сам берёшь её с собой по первой же просьбе. Да ещё и с Чонгуком… Я даже не знаю, как на это предложение отреагирует Барыш.              — Я просто хочу поговорить с ней начистоту, — и это правда. — Просто не на своей территории у неё будет меньше возможности закатить мне истерику. И она знает, что со мной такое не прокатывает, а здесь вы под боком — побежит к вам, как только я заикнусь об отмене свадьбы.              — Есть в этом что-то, — озадаченно отвечает Хакан. — Но всё же я сомневаюсь, что она сможет это принять. Я переживаю.              — Не волнуйся, отец, я смогу сдержать её эмоции. Если вдруг будут сложности и, не дай бог, острый приступ, я обращусь в клинику по месту.              — Думаешь, до этого может дойти?              — Не исключено. Ни в чём нельзя быть уверенным, когда дело касается состояния Бану, к сожалению.              — Что ж, тогда с утра я поеду в дом Барыша, поговорю. У тебя на завтра есть планы?              О, да. Его планы сейчас преспокойно отрабатывают смену в ресторане, и Тэхён думает об этом каждую долбаную секунду, неспособный выкинуть из головы даже тогда, когда говорит с отцом о серьёзных и значимых вещах.              — Да, поэтому позвони, как выйдешь оттуда.              — Обязательно. Почему-то я уверен, что он откажет.              — Я на это надеюсь, — дизайнер даже не думает о том, что это звучит не очень-то уважительно.              Он покидает родительский дом с тяжёлым сердцем, уже предвкушая тот самый день, который обернётся для него и сестры сущим кошмаром. Но он обязательно будет готов к этому разговору — он обязан — ради Чонгука.              Ради их отношений, которые теперь должны продлиться вечность, не меньше.       

      ⌘⌘⌘

             Чонгук успел соскучиться по работе в овощной лавке за эти дни, поэтому когда он заканчивает рабочий день, успевает даже взгрустнуть. Умут, как они и придумали, поставил стойку со специями, и их очень даже охотно берут — у хозяина приподнятое настроение, а рабочий день юноши проходит так быстро, что он не успевает понять, как наступает вечер.              У дверей магазина его уже встречает Хосок, но сначала они идут домой: Чонгук решил почаще попадаться на глаза отцу до момента его отъезда, хоть ему и не верится, что эта шальная идея вообще выгорит. Да и нужно занести деньги, чтобы спокойно можно было выйти из дома по своим делам.              — Ну? Куда пойдём, какие планы? — интересуется он, когда выходит из дома, переодетый в голубые свободные джинсы и светлую футболку.              — Ты щас офигеешь, но я тащу тебя в «Наргиле».              — Что? Как ты вообще вспомнил об этом заведении? — Чонгук смеётся.              — Скучал по тебе сильно, — но Хосоку не до смеха. — Вот и вспомнил место, где мы так часто вместе бывали.              — Не просто бывали, а ты напивался до беспамятства, а я каждый раз тащил тебя домой на своём горбу. И да, я тоже очень скучал, — последнее тише, честно.              Им и вправду так сильно не хватало друг друга, оба понимают — слишком они привязаны к их крепкой дружбе. Чонгуку даже совестно, ведь он обделяет Хосока вниманием, проводя всё своё свободное время с Тэхёном, а так не должно быть. В его голове уж точно нет, поэтому ему очень нужно время — нужно привыкнуть к тому, что его жизнь так сильно изменилась, именно после этого он сможет наладить всё так, чтобы ни в коем случае не лишать друга себя и наоборот.              — Сегодня тащить тебя я не буду, так и знай, — Чонгука уже хватают под локоть и тянут вниз по улице, пока небо наливается тёмно-синими оттенками.              — Вообще-то, я надеялся, что мы будем пить вдвоём.              — Ещё чего.              — Ой, не строй из себя паиньку, помню я, как ты в слюни упился и лез ко мне обниматься и плакать, потому что тебе отказали в ещё одном шоте.              — Это было всего раз! А мы ходили туда с сотню, так что знаешь, это не так уже и критично, — бубнит юноша, но улыбается, вспоминая как следующим утром после того вечера его голова была раздроблена.              — Зато какой запоминающийся раз! — Хосок заливается на всю улицу, и где-то в самом низу, свесившись со второго этажа на них ворчит госпожа Лейла, которая уже в это время ложится спать.              Добираются они спустя полчаса, и занимают место где-то в уголке, потому что Чонгук максимально не любит сидеть в центре зала, и уж тем более на баре. Да и им предстоит долгая беседа, не хочется, чтобы кто-то ошивался рядом и грел уши.              — Хосок, я пить не буду, я же сказал, — фыркает юноша, когда официант приносит им бутылку джина, тоник, пару фужеров и нарезанный лимон.              — Мы собираемся с тобой раз в сто лет, не выделывайся, как баба.              Чонгук вздыхает, кивает, мысленно убеждая себя в том, что одного джин-тоника на весь вечер ему хватит за глаза, и он будет его тянуть до момента, пока они не свалят домой.              — Ну что, — Хосок ставит перед другом красивый фужер с коктейлем собственного приготовления и поднимает свой. — За добрый вечер и совместный выходной?              — За тебя.              Чонгук застенчиво улыбается, потому что он и вправду до ужаса скучал, но признаться в этом ещё раз уже духа не хватит.              — Следующий за тебя, собака ты такая, — парень широко улыбается и тянет стакан, чтобы чокнуться.              Алкоголь приятно согревает, обволакивая глотку, и Чонгук, на удивление, не морщится — вполне неплохо.              — Ну что ж, начинай свою исповедь, я готов выслушать всё от и до.              — Я даже не знаю, с чего и начать, — Чонгуку неловко, ведь столько всего уже произошло, а слова не хотят складываться в связные предложения.              — Тупо, но с начала.              — Что ж, — юноша делает ещё один глоток джин-тоника. — Вообще, всё началось в тот день, когда я вместо тебя поехал в бизнес-центр.              И он рассказывает. Абсолютно всё, опуская подробности близких моментов. Завуалировано их объясняет, краснеет, но Хосок не смеётся, а слушает так внимательно, будто он на изложении и ему нужно запомнить каждую деталь. Изредка он может спросить только «И что ты почувствовал?», потому что другие детали его не волнуют — Хосоку важно знать лишь то, что творилось в душе и сердце его друга, когда его удивляли полётом на шаре или же крали со сватовства.              То, что чувствует его друг — самое важное. И это ему жизненно необходимо знать в первую очередь. Поэтому он интересуется только этим, а остальное Чонгук и так сам рассказывает, иногда запинаясь и где-то захлёбываясь словами от эмоций.              — Целую телегу, прикинь! — Чонгук округляет глаза, а Хосок улыбается.              И так почти на каждом предложении, будто он пересказывает какой-то невероятный фильм, а не события собственной жизни. Когда он заканчивает, в горле пересыхает так сильно, что он не замечает, как залпом допивает уже второй коктейль, а голова становится легче и пустеет.              — Не молчи только, — щёки его румяны от выпивки и от того, что он, наконец, поведал близкому человеку о таком сокровенном. — А то я сгораю от смущения.              — Когда это ты меня стеснялся, дурья голова? — Хосок смешивает джин с тоником для них в третий раз. — Что я должен сказать? Мне достаточно того, что я вижу — ты ужасно влюблён.              — Завались, — Чонгук закрывает лицо руками, ощущает, как пылают его щёки, и в плечах уже приятно тянут расслабленные мышцы.              — Почему? Это ведь не упрёк. Я очень счастлив, что спустя столько лет ты смог снова… Поверить кому-то. Ты понимаешь.              Возникает пауза, дающая каждому переварить: Хосоку столько информации, Чонгуку накатившие чувства.              — С того самого дня, как ты мне рассказал… — парень говорит тихо, но даже сквозь громкую музыку Чонгук слышит каждую букву. — О том, что сделал отец, я все эти годы молился лишь о том, чтобы ты когда-нибудь смог снова стать таким счастливым, какой ты есть сейчас… Я надеялся хотя бы на сотую этих чувств в твоих глазах, но то, что я вижу — в разы сильнее. И я… Блять, Чонгук, ты заставляешь меня произносить такие громкие слова, что мне стыдно.              — Хочешь, чтобы я снова полез обниматься, но в этот раз ещё и ныл на твоей груди? — пытается язвить юноша, но он в одном шаге от того, чтобы его сердце предательски лопнуло от трепета.              — Ещё чего, только попробуй!              И они смеются. Так беззаботно, громко и легко, пока вокруг них бурлит какая-то скорая жизнь в виде танцующих молодых парней и девушек, алкоголя, что льётся тут и там, музыки, что грохочет и забивается в лёгкие, и радости от того, что они сейчас вместе. Говорят о чём-то важном, но делают вид, что это всё ерунда, которой они и значения не придают, а на деле дорожат каждым словом друг друга так, будто завтра их не станет.              — Ладно, это всё, конечно, очень здорово, ваши эти тайные прятки, но как Тэхён собирается сорвать свадьбу?              — Понятия не имею, — Чонгук опустошает стакан и разглядывает его уже мутным взглядом. — Почему я столько пью и мне не противно?              — Наверное, тебе это как раз было нужно, — и Хосок чертовски прав. — Тебе нужно было отпустить себя, расслабиться и пустить мысли погулять.              Как же он хорошо его знает. От этого сердце сжимается.              — Думаешь, он сможет повлиять на сестру?              — Я не знаю, — хотелось бы верить, но Чонгук понятия не имеет. — Я вообще ничего не знаю и ни в чём не уверен.              — А в том, что чувствуешь к нему?              — Только в этом, — почти твёрдо заплетающимся языком, зато без сомнений.              — А только в этом и нужно. Это самое важное, Чонгук.              Хосок не настолько пьян, как друг, поэтому ему слишком смешно наблюдать за тем, как Чонгук плавится и двигается расхлябанно, свободно и не парится о том, как выглядит в таком состоянии. Он изредка глядит в экран мобильного, пытаясь сфокусировать взгляд на входящих сообщениях, но отвечать не хочет — сегодня его нет даже для Тэхёна.              Но если бы он знал, как где-то на другом конце Стамбула сейчас пенится от злости мужчина, пославший кучу сообщений и позвонивший больше десятка раз, то, возможно, ответил хотя бы раз.              — Знаешь, — Чонгук снова блокирует телефон и делает глоток коктейля, счёт которым потерял, — а вот когда он украл меня из своего же дома, я на пару минут задумался: почему он не поставил всех на место? Почему не обозначил, что чувствует что-то ко мне? Почему сделал вид, что не знает меня, раз так влюблён?              Хосок, видя теперь ситуацию со стороны целиком, вполне отчётливо понимает, почему, но ему интересно, осознаёт ли это сам Чонгук? Потому молчит, слушая дальше.              — Казалось, что именно так он и должен сделать, должен был перевернуть дом вверх дном и сказать, что никакой свадьбы не будет, — усмехается юноша, снова пьёт, чувствуя себя уже невесомостью. — Но потом, когда я провёл с ним целую ночь, целый следующий день… — воспоминания моментально начинают кружить голову сильнее джина. — Я всё понял.              — Он в первую очередь думал о тебе, — серьёзно проговаривает Хосок и замечает, что теперь и на его телефон пришло сообщение. — Его интересовало, что будешь чувствовать ты, если всё вскроется. И я предполагаю, что его волновали последствия, которые могли бы тебя коснуться.              — Именно, — Чонгук глядит на друга пристально, будто он и не пьян вовсе.              И да, он это всё понял через время, ведь Тэхён, как он уже успел понять, думает в первую очередь всегда только о Чонгуке, а не о своих желаниях и целях.              — Обо мне никогда и никто столько не думал, не заботился… Даже мать. Не так.              — Ты охренел? А я? — Хосок шутливо строит обиженное лицо, но тут же смеётся и потягивается к почти пустой бутылке.              — Разве что ты. Но и тебя уже почти переплюнули, не сдавай позиции, — Чонгук тянет широченную пьяную улыбку и откидывается на спинку, чувствуя себя несколько сонливо.              — Я постараюсь, — сообщения на телефоне Хосока сменяются звонками, и он цокает себе под нос. — Тебе не надо в туалет?              — Нет, мне нужен ещё джин.              — Завтра Стамбул накроет снегом, клянусь — Чонгук бухает, как не в себя, когда такое последний раз вообще было, — измывается друг, уже неуклюже вставая из-за столика и пряча мобильный в карман.              — Заткнись нахуй, — язык развязывается совсем, и Чонгук даже позволяет себе материться, хотя из них двоих сквернословит обычно один Хосок.              — Ну всё, я тебя теряю.              — Иди уже! И без новой бутылки не возвращайся.              Парень добирается до уборной, запирается в кабинке и отвечает на очередной входящий звонок.              — У вас батарея ещё не села?              — И тебе добрый вечер, Хосок, — Тэхён на другом конце сдержан и не реагирует на выпад. — Чонгук с тобой?              Сначала хочется солгать, но он понимает, что в таком случае дизайнер начнет рыть весь город, и лучше сказать прямо.              — Да. У нас совпал выходной, наконец-то, вот и решили посидеть вместе.              — Посидеть? Где?              — Простите, конечно, но у вас что-то срочное? Или вы просто соскучились? Если второе, то можно сегодня обойтись без него?              Хосок с ним разговаривает так не потому, что он уже пьян и смелости в нём хоть отбавляй, а потому что он друга видит ужасно редко, и один вечер без Чонгука Тэхён уж точно сможет пережить. Парня немного злит то, что этот мужчина загребает себе всего Чонгука, хоть и понимает, что его друг — счастлив и иного вряд ли желает. Но тупая ребяческая ревность внутри вынуждает грубить, за что завтра утром будет стыдно однозначно.              — Нет, не могу, — равнодушно бросает Тэхён. — Но на самом деле у меня к нему есть разговор по делу, так что скажи мне, где вы, я приеду. Обещаю, что поговорю с ним буквально пять минут и оставлю вас.              — Боюсь, что сейчас Чонгук не сможет серьёзно говорить о каких-то ваших делах, — Хосок догадывается, что это, скорее всего, насчёт поездки в Корею, ведь друг об этом не умолчал.              — Это ещё почему?              — Разговор не подождёт до завтра?              — Хосок.              — Он пьян. Сильно, — выдыхает парень. — Поэтому звоните ему завтра.              — Ещё чего, — цедит Тэхён, раздражаясь. — Скинь мне геолокацию.              — Он убьёт меня.              — Я сделаю это первым, если ты не скинешь, — тон мужчины не терпит возражений.              — Ладно. Но если что, то вы сами нас нашли.              — Не думай об этом.              Когда Хосок скидывает их местоположение, моет руки и смотрит на себя в зеркало, то начинает жалеть, что сделал это. Чонгук его реально прибьёт.              Друг ждёт его на диване в том же положении, в котором его и оставили, но тут же вскидывает голову, когда слышит родной голос:              — Не вздумай спать здесь. Я тебя нести не буду.              — Я терпеливо ждал джин, ты ведь захватил на баре?              — Конечно, — Хосок не врёт, он и правда притащил вторую бутылку, решив этим вечером напиться в слюни, потому что учитывая всё то, что он узнал, такой возможности побыть с Чонгуком у него может не представиться в ближайшее время.              Они болтают обо всём на свете, попивая джин-тоник, глотая фрукты и часто-часто смеясь над рассказами друг друга, которые знают наизусть уже много лет. Но Чонгук больше не смеётся, когда косым взглядом упирается в фигуру подошедшего к столику Тэхёна, чьё лицо пронизано недовольством и чем-то ещё, что пьяным глазом распознать почти что невозможно.              — Только не говори, что это ты сказал, где мы, — фырчит юноша, поворачивая голову к другу.              — Нет, я разве мог? Твой благоверный нас сам как-то нашёл, — Хосок давит взглядом, обращённым к дизайнеру.              — Ты мог просто написать мне всего одну смску и сказать, что ты сегодня с Хосоком, а не заставлять своим игнором искать тебя по всему городу, — сухо бросает Тэхён, смотря на Чонгука сверху вниз так строго, что у юноши перехватывает дыхание.              — Я… — начинает мямлить, не зная, что и сказать.              — Ты, — кивает мужчина.              — Тэхён, извини… — Чонгуку становится стыдно, он отводит взгляд в сторону.              Он ведь и вправду мог просто сказать, что сегодня встречается с другом. Его бы поняли. Да даже если бы он сказал больше правды — что хочет побыть без него и устаканить мысли — Тэхён бы понял. И от того, что Чонгук сам в этом уверен до краёв, ему становится ещё более мерзко.              Он всё портит своими глупостями и детскими выходками.              — Хосок, я вызову тебе такси, — не отвечая Чонгуку, произносит мужчина, не сводя с него глаз. — А мы пока останемся.              — Не нужно, я могу и сам…              — Не спорь, у меня нет желания ещё и с тобой возиться, — раздражённо закатывает глаза Тэхён, уже открыв приложение по вызову такси. — Что пьёте? — спрашивает, не отрываясь от телефона, будто его это не интересует.              — Джин-тоник, — отвечает Хосок и наклоняется к Чонгуку, чтобы тихо спросить: — мне остаться?              — Нет, езжай. Я и правда сглупил, надо было ответить на его звонки.              — Позвони мне, когда уже будешь дома.              — Ты можешь выходить, машина подъехала, — бросает ему Тэхён.              Хосок кивает, обнимает полулежащего на диване Чонгука, бросает «Доброй ночи» дизайнеру и сквозь толпу протискивается к выходу.              — Иди за мной.              Мужчина разворачивается, слышит возню позади себя и предполагает, что Чонгук не в состоянии нормально двигаться, но как только вновь поворачивается к юноше, тот уже стоит на ногах, пытаясь держать равновесие. Не задаёт вопросов, лишь молча тупит взгляд, уже даже частично протрезвев от внезапного появления Тэхёна и теперь до дрожи в кашистых коленях побаиваясь его.              Но мужчина не собирается к выходу, он идёт в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, где Чонгук никогда не был, и что там, он понятия не имеет — неясным умом предполагает, что какие-то технические помещения или кабинеты.              Когда они оказываются внутри последней на этаже комнаты, юноша понимает — вип-кабинка.              — Хотел напиться? Валяй, — Тэхён ослабляет галстук и усаживается на кожаный чёрный диван. — Только под моим присмотром. Что вы там пили? Джин-тоник?              Он жмёт кнопку вызова официанта, пока Чонгук оглядывается. Мрачная небольшая комната с чёрными обоями и минимумом освещения: приглушённый свет бра на стенах и неоновая подсветка по периметру. Квадратный стеклянный стол перед диваном, напротив на стене большой выключенный телевизор, слышится тихая музыка, работающая только здесь, в то время как рокот ритмичных песен с танцпола сюда совсем не проникает.              Довольно интимно, и это напрягает.              В дверях показывается молодой парень, который тут же сдержанно улыбается Тэхёну, но будто стесняется, и у Чонгука складывается хрупкое ощущение, что эти двое знакомы.              — Рад тебя видеть, Мустафа. Все ещё работаешь здесь?              — Да, Тэ… Господин Ким, — смущённо поправляет сам себя официант, чем напрягает юношу, пристально наблюдающего за ним. — Заведение стало популярнее, клиентов больше, не могу уйти.              — Молодец, все правильно, — одобрительно кивает дизайнер. — Нам, пожалуйста, то же самое, что этот молодой господин пил со своим другом внизу. Ещё чай и… Кальян.              — Вы до сих пор курите? — Мустафа округляет глаза, но осекается, буквально кожей ощущая на своей скромной персоне чужой тяжёлый взгляд.              Чонгук отчего-то начинает злиться.              — Нет, в Корее нет времени на такое баловство. Вот, раз я здесь, решил поностальгировать.              — Сейчас всё будет.              Когда он исчезает из комнаты, Чонгук довольно резко для пьяного юноши оборачивается к мужчине.              — Кто он?              — Я ждал любого вопроса, кроме этого, — Тэхён отвечает сдержанно, пытаясь унять внутри нестихающее раздражение.              Да, он чертовски бесится этим вечером, что уже плавно перетекает в ночь. Он взбешён тем, что Чонгук так упрямо игнорировал его звонки и сообщения, хотя ещё вчера между ними было столько всего. Какого хрена? Так всегда будет? После нескольких шагов, что сближают их неимоверно сильно, Чонгук будет прятаться в ракушку и избегать его? Такое ему отнюдь не нравится и не подходит. Он утешает себя лишь тем, что это временное, да и учитывая всё прошлое юноши это вполне оправдано, но Тэхён не может не вскипать — не думает, что Чонгук сомневается в их отношениях, нет, просто хочет всегда знать, где он, всё ли в порядке. Сказать ведь не так сложно?              Да и он всё прекрасно понимает, выучил уже эту его сторону — юноше изредка нужно личное пространство. Как бы он ни был влюблён, как бы ни скучал и не желал встреч, ему всегда будет необходимо какое-то время наедине с собой, чтобы выдохнуть и разобраться в себе. И Тэхён принимает это, ведь это нормально и понимаемо, но в ответ ему нужно лишь одно — жалкое сообщение, в котором ему скажут «Всё хорошо, я в себе ненадолго».              Всё.              Это ведь не трудно.              — Ты долго будешь там стоять истуканом? — сухо.              Чонгук опешивает от нового Тэхёна, которого сегодня открывает своими необдуманными детскими поступками. Но таки садится рядом, и тело, наконец, обретает опору. Голова кружится, а взгляд плывёт по пространству, пытаясь зацепиться хотя бы за что-нибудь выделяющееся, но в полумраке ничего не получается.              — Кто он? — повторяет тихо.              — Официант.              — И только?              — Что ты хочешь услышать?              — Я видел, как он смотрел на тебя, — юноша поворачивает голову к Тэхёну и сталкивается с насмешливым выражением лица, что бесит ещё сильнее. — Он не просто официант.              — Ну, может он ещё кем-то подрабатывает где-то, я ведь не знаю, — мужчина издевается, пожимая плечами.              Он целенаправленно делает это, ведь в голове уже пульсирует навязчивая мысль о том, чтобы подразнить Чонгука, который сегодня изводил его своим молчанием. Даже если он перегнёт, уже думать об этом поздно — Тэхён завёлся.              — Перестань!              — Ого, ты умеешь повышать голос?              — Ты меня выводишь.              — А ты меня? — дизайнер несдержанно хватает юношу за подбородок и тянет ближе. — Знал бы ты, как я сходил с ума от твоего игнора, мой шафран.              — Ты ответишь?              — Он…              Чонгук отскакивает на другой конец дивана, как только слышится щелчок дверной ручки. Сердце заходится от испуга, что их могут застать в таком близком контакте, и юноша пытается принять непринуждённое положение тела и контролировать лицо, что из-за алкоголя ощущается не своим.              Мустафа расставляет на столе напитки и молча удаляется.              — Тебе не о чем переживать, он никому ничего не разболтает.              — Ты так уверен? С чего бы?              — Я неплохо его знаю, — ухмыляется Тэхён, глядя на скукожившегося в углу дивана Чонгука.              — Возвращаемся к моему вопросу. Насколько неплохо? — он чеканит каждое слово, пытаясь более или менее связно ворочать непослушным языком.              — Настолько, чтобы не сомневаться.              — Понятно, я тогда пойду, — бросает юноша и со всей присущей ему сейчас неловкостью пытается быстро подняться, но выходит криво, и Тэхён успевает дотянуться до его запястья.              — Стоять.              Он поглаживает нежную кожу, которая под его подушечками теплеет, и наконец даёт вымученный ответ:              — Мой бывший.              Чонгука будто по сердцу полосует. В солнечном сплетении тут же происходит возгорание дикой ревности, и он пытается выдернуть руку, но мужчина не позволяет — напротив, притягивает сильнее и вынуждает сесть обратно. Сейчас юноша настолько размазан в пространстве, что его можно подмять под себя, едва коснувшись.              — Что такое? Неужто ты ревнуешь? — голос буквально смеётся.              — Ещё чего.              Тэхён хочет ответить, но в дверях снова возникает злосчастный Мустафа, который осторожно несёт высокую конструкцию, которую Чонгук видел в своей жизни от силы пару раз. Официант ставит кальян на стол, подносит к губам трубку и затягивается. Через мгновение комнату наполняет первая порция густого белого дыма, и Чонгук улавливает какой-то сладковатый запах.              Мустафа передает трубку Тэхёну, достает из кармана рабочего фартука несколько шуршащих пакетиков и кладёт на стол. Юноша наблюдает за всем происходящим с прикрытым интересом и толикой опаски. Дизайнер распечатывает упаковку, вынимает какой-то пластиковый наконечник и насаживает на конец трубки.              — Спасибо, Мустафа. Не беспокойте нас, пока я сам не нажму на кнопку.              — Как скажете. Приятного вечера.       

Anıl Emre Daldal, Sena Gülsoy — Sen Bana Biri

      — Ревнуешь, — констатирует Тэхён, когда официант исчезает за дверью, и нагло улыбается, поглядывая на Чонгука краем глаза, пока подносит мундштук ко рту.              — Я же сказал, что нет!              Он готов взорваться. Да, до бешенства ревнует, замечая как этот официант смотрит на Тэхёна. Его Тэхёна, который больше никогда ничьим быть не должен. Мустафа будто не стеснялся постороннего человека и внаглую пялился, ожидая чего-то в свой адрес, но даже то, что дизайнер никак не реагировал на эти красноречивые посылы, не успокаивает Чонгука.              — Ты одним взглядом его к стенке пришивал, мой шафран.              — Если ты не заметил, то мой взгляд сейчас немного не мой, так что не выдумывай.              — Почему ты отрицаешь? Мне приятно, что ты ревнуешь, — Тэхён едва сдерживает тупую радость и давит ухмылку.              — Да! — Чонгук взрывается от этого издевательского саркастичного тона. — Да, я ревную! Ты доволен? Сиди теперь и радуйся, — он тянется к бутылке джина, но выходит неуклюже, как и любое его движение.              — Конечно я буду радоваться, мне та-а-ак нравится видеть твою злость, мой шафран.              — Не зови меня так. Можешь спуститься к Мустафе и ему болтать все эти глупости, — юноша смазанно делает коктейль, припоминая, в каких пропорциях его готовил Хосок ещё с полчаса назад.              Он осушает весь джин-тоник под внимательный взгляд чёрных дьявольских омутов и со стуком отставляет стакан на стол и даже не замечает, как Тэхён уже подсел ближе, соскучившись.              — Какой же ты ребёнок, — ласково, тихо. — Как вот держаться и не скушать тебя?              — Замолчи, — Чонгук совершает ошибку, поворачивая голову к мужчине, отчего кончики их носов соприкасаются.              Током пробирает мгновенно.       Обоих.              — Если бы я знал, что заставлять тебя ревновать настолько сладко, я бы сделал это раньше, — томно произносит Тэхён и невольно облизывает губы юрким кончиком языка, желая только одного.              — Больной.              Мужчина съедает излюбленное обращение поцелуем. Внутри всё трепещет так, словно поцелуй — самый первый, и Тэхён пьянеет, будто это не Чонгук, а он сам упился здесь за пару часов. Юноша моментально размякает, лишённый способности противостоять, и теперь под опущенными веками всё взрывается цветными пятнами, дурманя голову сильнее, чем от алкоголя. Но в сознание внезапно прорывается образ Мустафы, улыбающегося мужчине, и Чонгук отталкивает от себя Тэхёна, чем жутко смешит.              — Боже, мой ты строптивый котёнок, — он в открытую смеётся, чем ещё сильнее доводит юношу до ручки.              Чонгук не ведает, что творит, когда хватает Тэхёна за галстук и притягивает к себе, гневно сверкая потемневшими орешинами, которые намеренно пережарили откровенным ехидством.              — Перестань издеваться надо мной. Ты не видишь, что я уже с ума схожу от ревности? Я… я…              И он звучит так жалобно, что мужчина мгновенно смягчается и сам тянется лицом ещё ближе.              — Всегда сходи с ума по мне, — шепчет он в раскрытые губы, пахнущие джином, пока в груди распускается очередное яркое соцветие. — И да, я пошутил.              — Что? — обречённо.              — Ничего между нами не было, — Тэхён поднимает глаза, чтобы в чужие провалиться и дать понять, что он не лжёт. — Никогда.              — Ты… твою ж мать, какой ты… — Чонгук готов задохнуться от негодования.              — Больной? Знаю.              Юноша разжимает покалывающие от цепкой хватки пальцы и хочет отодвинуться, задетый тем, что его снова надурили и заставили испытывать ужасно раздражающий спектр эмоций, но Тэхён не позволяет — прихватывает за талию и придвигается совсем вплотную.              — Ну прости, — хохочет он, а после целует в кончик носа. — Да, я придурок, извини. Но ты не оставил мне другого выбора, я должен был как-то проучить тебя.              — Это ещё зачем? — морщится Чонгук, не смотря в чужое лицо. — Я что, дитя малое, чтобы меня так воспитывать?              — Ведёшь себя именно так, — жмёт плечами мужчина, поглаживая тёплую кожу, до которой уже добрался, проникнув пальцами под футболку. — Но я так в тебе это люблю, сил нет. Не смог удержаться.              — Не прощаю, если что, — бурчит юноша, а мысли превращаются в спутавшийся клубок от неторопливых касаний, которые уже смещаются с боков на живот. — Прекрати.              — Я это исправлю. Как ты себя чувствуешь?              Сейчас, когда Тэхён убирает руку из-под одежды и отсаживается на пару сантиметров, то он чувствует себя хорошо и плохо одновременно.              — Не тошнит? Может остановишься, выглядишь так, будто «хватит» было ещё несколько стаканов назад.              — Я сам решу.              — Окей, — мужчина на секунду опускает уголки губ вниз. — Ты курил когда-нибудь?              Чонгук таращится на странную штуковину на столе, шланг от которой тянется к Тэхёну и покоится в его ладони на коленях.              — Нет.              — Попробуешь?              — Выглядит, как какая-то гадость, — юноша смешно корчит лицо, но где-то внутри ему всё равно интересно, что такого особенного находят в этом.              — Иди сюда, на, — Тэхён вновь подсаживается, скрипя кожей дивана и протягивает мундштук. — Затягивайся не спеша, насколько лёгких хватит.              — Да не хочу я, что в этом прикольного?              — Турецкий кальян — классика, а ты даже не пробовал никогда. Да и расслабляет. Хотя, у тебя с этим щас проблем нет, как я вижу, — излюбленная усмешка.              Чонгук кипит, не зная почему, но его подстёгивают эти слова, сказанные с иронией, будто мужчина видит в нём исключительно школьника и готов подшучивать постоянно, но сейчас, когда юноша действительно очень пьян, ему не хочется оставаться в такой позиции. Его глубинное нутро вылезает наружу и жаждет дать понять Тэхёну, что с приходом чувств его буйный нрав никуда не делся, а наоборот, очень даже может держать в тонусе.              Однозначно, Чонгук завтра пожалеет обо всём, но сейчас ему наплевать — он отпустил себя настолько, насколько смог, поэтому сегодня он будет вести себя только так, как захочет.              Он выдёргивает мундштук, показательно цокая и подносит к губам пластиковый наконечник, смотря при этом в глаза мужчины так цепко, что тот уже сомневается в его крайней нетрезвости.              Чонгук начинает затягиваться, думая, что у него получится сделать это глубоко, но все его представления о том, как нужно курить кальян рассыпаются, когда он буквально в первую же секунду закашливается, ощущая раздражающее жжение на слизистой горла.              — Я же говорил — неспеша, — Тэхён протягивает ему стакан с коктейлем, и юноша выпивает до дна, уже давно не чувствуя горечи алкоголя.              — Я так и знал, что это всё гадость несусветная, — охрипше от саднившей глотки выдавливает Чонгук.              — Ты просто неправильно всё сделал, — мужчина парой пальцев подцепляет его подбородок, поворачивает лицом к себе и склоняет голову набок, пялясь только на губы, что блестят от влаги. — Я покажу.       

6LACK — Free

      Чонгук замирает, не представляя, что будет дальше, но сердце в груди, наоборот, не думает останавливаться — оно ускоряет ритм и больно бьётся о рёбра, заставляя кровь в жилах бурлить от предвкушения чего-то неизвестного. Музыка начинает звучать громче, хотя это всего лишь в воображении Чонгука, а темнота над ними сгущается, будто они ночью под открытым небом, затянутым тучами.              Словно где-то гремят раскаты грома и вот-вот ливанёт с неба — то самое сладкое чувство ожидания устрашающей грозы, от которого кружится голова, и в нос бьёт запах влажности.              Чонгуку же рецепторы щекочет сладковатый запах дыма, который Тэхён уже выдыхает из своего рта, находясь в паре миллиметров от его. Юноша улавливает запах, напоминающий малиновое варенье, пока прохладный белый дым струится по его лицу, обволакивая стеной вуали и скрывая от мужчины. В этом ароматном тумане он теряется, словно слепой зверёныш, и прикрывает глаза, чтобы совсем скрыться и исчезнуть из вида.              Но постепенно дымка рассеивается, оставляя лишь полупрозрачный запах ягод, и Чонгук медленно поднимает веки. Тэхён наблюдает из-под полуопущенных ресниц выжидающим хищником, что влюблён в добычу и снова тянет мундштук к губам.              — Еще разок? Только, — он большим пальцем давит на нижнюю губу, чуть шире раскрывая податливый рот, — теперь сюда.              Тэхён затягивается очередной порцией табачного дыма и медленно, вытянув губы в трубочку, пускает сладко пахнущую прохладу в приоткрытый горячий рот, и Чонгук облизывает каждую губу по очереди, желая слизать этот ненавязчивый вкус, который ещё мгновение назад был у мужчины во рту.              Между ними всего лишь дымовая завеса и необъяснимое до сих пор дьявольское притяжение, которое не позволяет нормально думать и лишает силы воли.       Терпение — его так мало — и Тэхён даже не удивляется тому, что уже припадает к губам юноши, не выпустив дым до конца, а нежный, медленный поцелуй тонет в белом дымном мареве, щекоча изнутри и оседая у Чонгука на уже раздражённом горле. Он полустонет, отвечая на ласку и снова тянется к галстуку вслепую, чтобы ощутить Тэхёна ближе.              — Ммм, малина с мёдом, — мурчит мужчина, отлипая на жалкие секунды. — В этот раз лучше, правда? — хрипит, а после снова языком проскальзывает в горячее нежное нутро и сталкивается с чужим языком, так жадно следующим навстречу.              Чонгук. Слишком. Пьян. Он и без этого от каждой ласки Тэхёна плавится неестественно быстро, а сейчас так тем более — мозги сворачиваются и перестают функционировать, а тело без контрольного пункта управления становится самовольным и просящим. Юноша перебирается на чужие крепкие бёдра и сразу же жмётся так сильно, что Тэхёна обжигает его возбуждением, проступающим сквозь одежду. Он точно пьяный? Так быстро завестись от поцелуя в таком состоянии очень трудно, но Чонгук настолько доведён сегодня до ручки, что все эмоции выливаются в вожделение, вспыхнувшее быстро и горячо.              Он ёрзает на Тэхёне, выдавая своими нетрезвыми поползновениями несдержанность и истинные желания, чем мутит разум куда сильнее высоких градусов, и мужчина даже радуется тому, что он ни капли в рот не взял сегодня — совсем бы с цепей сорвался прямо здесь. Ведь ему и того, что сейчас творит Чонгук — слишком. Не догадывался, что тот, если напьётся, становится таким смелым и реагирующим.              — Слезай, — спутанно выдыхает Тэхён, не раскрывая глаз.              — Это ещё почему?              — Изводишь, — честно тянет мужчина, в противовес просьбе продолжая за талию прижимать к животу.              — А ты думал, только тебе можно? Я планирую мстить, — у Чонгука забавно заплетается язык, но он вполне серьёзен.              — Ой, как интересно. И как же это будет?              — Если ты готов, я покажу, — юноша ещё раз нарочно проезжается по чужому члену, выбивая затяжной выдох и слезает.              — Чонгук, ни единой мысли нет, что ты там задумал, но знаю, что утром тебе будет до того стыдно, что ты сбежишь на другую планету, — Тэхён снова затягивается дымом после сказанного, чтобы хотя бы табаком унять пошатнувшееся сознание и задрожавшее тело.              — Это будет завтра, а сейчас не лезь, — Чонгук наглеет, и мужчине это до беспамятства нравится. — Хотел курить? Вот и кури. Мустафа ведь так старался, делал для тебя.              Мужчина усмехается, но слушается и с едва удерживаемым терпением ожидает дальнейших действий, только вот он совсем не готов, к тому, что Чонгук перед ним опустится на колени и пальцами коснётся ремня.              — Чонгук.              От одного только вида юноши меж ног, сидящего с таким решительным видом, у Тэхёна темнеет перед глазами, а низ живота стягивает особенно болезненно и плотно.              — Да?              — Не думал, что когда-то буду кого-то удерживать от своего члена, но… встань.              — И не подумаю.              Глаза в глаза.       Снизу вверх, сверху вниз.       Воздух электризуется с несуществующей скоростью, полнится терпким тяжёлым возбуждением и душит. Сейчас юноше совершенно наплевать, что они в каком-то заведении, в незапертой комнате, куда в любой момент могут войти, потому что перед ним — чёртово искушение, и Чонгук хочет, чтобы и в этот раз Тэхён поддался и позволил прикоснуться, как вчера в душевой. И это странно, ведь ещё с утра он думал, что сам ещё не скоро решится на то, чтобы сблизиться настолько сильно, но вот он, сам уселся перед мужчиной на колени, нагло раздвинул его ноги и теперь одним только взглядом выпрашивает разрешения взять ртом.              — Тебе, что, приказать остановиться?              — Прикажи взять.              — Блядство, — Тэхён откидывает затылок на спинку и считает до пяти — ему хреново от такого Чонгука — он сходит с ума в сотый раз. — Возьми.              Слабый. Уступчивый. Бесхребетный.       Всегда, когда дело касается Чонгука.       И не хочет, чтобы это когда-то менялось.              Юноша неторопливо расстёгивает ремень, звякая бляшкой, так же неспешно тянет железную собачку вниз и касается ткани чёрных брюк с обеих сторон на бёдрах. Поднимает глаза вверх, затаив дыхание.              На него смотрят с интересом и в то же время покорностью, неприсущей абсолютно. От такого Тэхёна становится дурно, и желание извести до смерти только усиливается, подстёгивает действовать дальше.              Чонгук тянет брюки немного вниз, и мужчина едва приподнимается, чтобы помочь.              — Хочу, чтобы ты и дальше курил, пока я здесь, у тебя между ног, — вполне связно произносит Чонгук, и это звучит почти приказом.              Тэхён дрожит от мысли, что он уже готов кончить от этого невероятного контраста. Ему до колик в сердце нравится милый, смущающийся от любого взгляда юноша, прячущий глаза и заламывающий пальцы, когда ему говорят что-то волнующее душу. Но этот — сочащийся желанием, развратный — нравится ничуть не меньше, а может даже и больше — мужчина ещё не успел понять. Ему вообще сейчас крайне тяжело соображать последними крупицами разума, да он и не пытается.              Слушается.              Суёт мундштук меж губ, и грудь его плавно вздымается от продолжительной затяжки. Глаз не сводит с Чонгука, дышит малиновым дымом и похотью, что в каштановых радужках плещется безумными волнами. Он выдыхает густое облако прямо в тот момент, когда обжигающие губы вбирают его головку и застывают, привыкая к первому в своей жизни ощущению плоти на языке. Чонгук неуверенно прижимается им к чувствительному концу изнутри, жмётся к уздечке и вовсе не ожидает услышать первого стона.              Глухой, сдавленный. Едва различимый.              Внизу живота у самого всё каменеет и пережимает органы буквально во всём теле, но он опускает голову, насаживаясь чуть больше: неудобно, непривычно и даже страшно, но до дрожи в согнутых коленях приятно. В первую очередь от того, что Тэхёну хорошо.              Оказывается, доставлять удовольствие куда приятнее, чем получать самому, и сколько же ещё Чонгук не знает о физической близости? Сколько ему предстоит узнать?              Всё испробует и только с Тэхёном. На всё готов уже сейчас.              Он легонько сжимает оголённую часть бедра, этим жестом принуждая и дальше слушаться — не прекращать курить и не отвлекаться так сильно.              Мужчина снова затягивается, но уже с трудом — тяжко концентрироваться на процессе, когда им владеют орально с такой отдачей. Чонгук двигает губами вверх и вниз в одном темпе, дразняще медленно и совсем редко проходясь языком по головке. Алкоголь хоть уже и не так туманит голову, но всё ещё достаточно бушует в крови, чтобы прибавлять смелости, потому юноша не думает останавливаться.              — Знаешь, — Чонгук выпускает налитый член изо рта с чмокающим звуком нарочно, — не думал, что это бывает так…              — Как? — Тэхён не соображает, только держит мундштук у губ, пока его голова тяжелеет от достаточной порции никотина, а тело чересчур сильно наливается свинцом возбуждения с каждой проходящей минутой.              — Вкусно.              — Заткнись, — с дрожащей улыбкой.              — Кури.              И снова заглатывает орган, сочащийся редкими каплями предэякулята. Теперь Чонгук знает, какой Тэхён на вкус и в этом месте, и в его планах изучить абсолютно всё.              Если получится — внутрь влезть, под кожу, под ткани, и вкусить всего изнутри, чтобы никому кроме себя больше ничего не оставить.              Тэхён выпускает порцию дыма, который уже и без того заполняет всю комнату так, что разглядеть Чонгука внизу становится сложнее. Но он хочет видеть, хочет ловить каждое движение по своему члену, хочет наблюдать эти плотно сомкнутые губы, что скользят по его тонкой коже и планомерно обнажают головку. Ему хочется смаковать каждую секунду, каждую отложить в памяти навечно.              И когда подобное будет повторяться, Тэхён всегда будет вспоминать именно этот вечер и этот раз — первый и такой сумбурный, такой странно развратный, что он трогается рассудком.              — Ангх-хх, — мужчина не удерживает себя от стонов, желая дать Чонгуку понять, насколько ему хорошо от того, что с ним творят. — Ах, Чонгук.              Юноша немного наращивает темп, пытаясь уделять особое внимание головке, но из-за того, что это его первый опыт, уже порядком устаёт и не знает, что может сделать ещё такого, чтобы доставить Тэхёну ещё больше удовольствия, поэтому просто ускоряется и невольно пальцами впивается в бёдра, не догадываясь о том, что именно такое до страшного любит мужчина.              Любит сам делать больно, неспособный как следует контролировать свою страсть. И то, что он обожает, когда и с ним так — не знает никто.              Чонгук шлёпает ладонью по оголённой коже, призывая продолжать опускать густой дым на его голову, но Тэхён уже не очень справляется с тем, чтобы плавно затягиваться и ровно выдыхать — он откладывает трубку на диван и пальцами зарывается в волнистых прядях. Не сжимает, не давит сильнее, не проталкивается к горлу — едва держится от этого, но осознаёт, что Чонгук попросту не справится с подобным, поэтому ласково поглаживает, массируя и продолжая одаривать утробными стонами.              Юноша ещё ускоряется и совсем скоро ощущает, как скользкая от слюны головка под его языком начинает твердеть. Тэхён вот-вот кончит — он опускает глаза вниз и видит то, что дробит душу. Замечает, что Чонгук пристально за ним наблюдает исподлобья хищным взглядом, который открывает впервые, и очередной стон становится жутко громким — его переламывает от этого зрелища.              Он предчувствует подступающий оргазм, но через пару мгновений разочарованно выдыхает, когда Чонгук выпускает член изо рта и ухмыляется, словно нагадивший ребёнок. Он нагло облизывается, касаясь подрагивающего органа рукой и обводя головку большим пальцем, после чего уже довольно ловко поднимается на ноги.              Тэхён всё понимает и прикрывает глаза, пуская в воздух усмешку.              — Вот значит что, — он поворачивает голову к севшему рядом юноше, что не может сдержать победной улыбки и прихватывает за шею. — Опрометчиво.              Но Чонгук не пугается — заводится сильнее, начиная понимать собственные реакции. Ему, оказывается, очень даже нравится, когда с ним грубо. Насколько это глубоко в нём? Насколько сильно? Ему ещё предстоит изучить. Но сейчас он готов остановиться, помня мерзкого Мустафу, который даже сейчас вызывает в нём жгучие приливы ревности.              — Это тебе за то, что обманул меня.              — Не обманывал, — Тэхён даже не стесняется того, что сидит со спущенными брюками в откровенной позе. — А всего лишь пошутил.              — Не шути так со мной, — Чонгук серьёзен. — Я не выношу мысли о том, что кто-то…              Замолкает.              «Кто-то касался тебя точно так же».              Не произносит, но мужчина видит по глазам.              — Только твои прикосновения нужны мне, мой шафран. Сейчас и всегда будут, — он приближает к себе раскрасневшееся от выпитого лицо. — Ты нужен. Весь. И ни о ком думать не могу. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.              — Точно? — с детской надеждой.              — Тебе ещё хватает глупости спросить? Мой ты нежный, точнее не бывает.              И Тэхён снова приникает к губам, сцеловывая все сомнения и дурацкие, сводящие с ума, мысли, что управляют юношей и превращают в безнадёжно влюблённого мальчишку. Мужчина целует каждый страх, целует проклятую ревность, что горчит на нежных покровах, целует своего Чонгука, который сегодня предстаёт перед ним в новом свете и в очередной раз доказывает свою многогранность.              Юноша не считает, в какой раз погибает от услышанного, не думает больше ни о чём, кроме того, что сейчас они только вдвоём, и он готов расщепиться на атомы от переизбытка эмоций. Он тянется рукой ниже и находит всё ещё стоящий член, на что получает вибрацию в виде сдавленного стона, и начинает ласкать, больше не намереваясь дразнить. Он хочет сделать настолько хорошо, насколько может своей неопытностью.              Но Тэхёну много и долго не нужно — Чонгуку достаточно на него просто смотреть своим беличьим взглядом, и мужчина подступит к краю. Он загнанно дышит от каждого движения по члену, не прекращая целовать, но их игра губами несколько проседает из-за того, что Тэхён уже балансирует на грани.              И кончает от того, что Чонгук начинает скулить в поцелуе — он возбуждён до боли, и реакции срываются сами по себе. Пальцы тут же топит горячим липким семенем, но юноша не одёргивает руки, а всего лишь снижает темп и размазывает сперму по всей длине, наслаждаясь тем, что его обволакивает Тэхёном.              Мужчина почти незримо подрагивает от разрядки, но ещё больше от того, что Чонгук на самом пике невольно вцепился зубами в его нижнюю губами и продолжает держать. Ощущается металлический привкус, но Тэхёну не на что жаловаться — такое в его вкусе. Он разжимает пальцы, что так сильно впивались в шею, и юноша отмирает, отлипая от солёной губы.              — Чёрт, прости.              — Никогда не извиняйся за то, что происходит между нами, — размазанно выдыхает Тэхён, откидываясь на спинку. — Мне нравится то, как ты теряешь контроль.              — Пожалуйста, не говори таких вещей, — вот теперь Чонгук начинает привычно смущаться, на мгновение не ощущая себя пьяным.              — А что говорить? Озвучивать то, что ты вытворяешь со мной? — специально усиливает румянец словами.              — Не вздумай!              — Ты, издеваясь, заставил меня кончить, потому что приревновал.              — Тэхён!              — Ладно, ладно, — заливается смехом мужчина, и его тёплый взгляд направлен в сторону Чонгука.              Юноша спохватывается и тянется за салфетками, из-за смущения не желая больше говорить о том, что только что произошло. Он тактично отворачивается и даёт Тэхёну время привести себя в порядок, и сам же пользуется этим, вытирая почти высохшую ладонь.              — Какой же ты становишься интересный, когда пьёшь, — слышится за спиной.              — Ты замолчишь сегодня?              — Я теперь никогда не замолчу, так и знай. Более того, я когда-нибудь обязательно воспользуюсь этим ещё раз.              — Больной.              — И я от тебя без ума, мой шафран, — голос ласковый, тягучий. — Если ты не намерен больше упиваться, то давай, я отвезу тебя домой.              Чонгук только кивает, продолжая сидеть к дизайнеру спиной, потому как его лицо пылает неестественно алым.              Когда они почти доезжают до поворота на улицу юноши, тот, распластавшись на переднем пассажирском, сонно просит:              — Не до дома.              — Думаешь, я не понимаю?              Чонгук подыскивает слова для прощания, чувствуя, что его уже сейчас начинает топить стыдом за своё похотливое поведение, в то время, как Тэхён уже останавливает машину у тротуара.              — Вообще-то я искал тебя, чтобы сказать кое-что важное, — он заглядывает юноше прямо в глаза, едва сдерживая улыбку. — Послезавтра мы улетаем в Сеул.              — Ты шутишь?              — Похоже?              Чонгук сужает глаза, фокусируясь и оценивая выражение лица мужчины, что вполне серьёзен.              — Да не то, чтобы. Но как ты всё устроил?              — Я тебе потом обязательно расскажу, а сейчас тебе нужно домой, ты очень устал.              — Так нечестно! Я хочу знать, — юноша складывает руки на груди, намереваясь выслушать.              — Я же сказал, что всё потом. Просто сообщил, чтобы ты был готов. И не вздумай после сегодняшнего меня завтра опять игнорировать.              — Я и не собирался, — тупит взгляд Чонгук. — Тогда…              До завтра? Увидятся ли они? Он очень бы этого хотел.              — Обязательно до завтра, — улыбается Тэхён и наклоняется, чтобы оставить эфемерный поцелуй на лбу.              И когда он перестанет читать его мысли?       Никогда, ведь он уже — все мысли Чонгука.              

      

      Стамбул для Чонгука пахнет откровенными разговорами по душам, джин-тоником без меры и чем-то пугающе развратным — словно только-только познаёшь себя и откапываешь где-то в глубине естества всех похотливых демонов, что могут рассказать о тебе многое.