Назланмак

Сеул для Тэхёна пахнет очередной презентацией, что приобрела необъятное значение, любимой тайной и чем-то бесповоротно счастливым — словно стамбульская сказка ожила прямо в его руках, которые потопили страстью и не дадут больше всплыть на поверхность.

            Чонгук не задаётся вопросом, почему Тэхён ему не звонит второй день. Не хочет знать наверняка, что своим пьяным безрассудством он оттолкнул от себя, выставив себя в чужих глазах развратным и слабым на алкоголь, когда всегда до этого вечера был вполне сдержанным и ощущал рамки. Сам написать боится, позвонить — тем более. Вот и не делает ничего, хотя так сильно хочет услышать любимый голос, и ещё сильнее хочет увидеть, вдохнуть привычный аромат, что порождает гармонию и рисует штиль на сердце.              Ему уже не пятнадцать, но он всё никак не повзрослеет и не поймёт, что любое сомнение нужно вырезать с помощью откровенных разговоров, которые помогут разложить всё по ровным полкам. И если тебе кажется, что ты вёл себя отвратительно, напившись, то спросить надо об этом напрямую, а не оставаться наедине со своими мыслями, что превращают тебя в твоих же глазах во что-то мерзкое, хотя по факту всё, что случилось — естественно.              Желания, жажда близости, подпитываемые внезапно вспыхнувшей ревностью, и на всё это наложен немаленький градус — что удивительного? Тем более физические потребности даже и без остальных факторов просыпались до этого вечера в достаточной мере и чересчур часто. Необходимость стать ближе не только сердечно, но и во всём остальном, вообще-то толкнула Чонгука на то, чтобы пойти за Тэхёном в душевую, подстегнула трогать его и вынуждать желать его ещё сильнее, чем прежде, а после и вовсе вынудила забыть о стыдливости, когда их члены касались друг друга.              А то, что случилось позавчера — ещё более естественно, ведь здесь так много думать и взвешивать не пришлось — он бездумно последовал инстинктам, послушал пьяное сердце и сделал только то, чего истинно хотел. Что же тут тогда постыдного? И могут ли за это от тебя отвернуться?              Шатко убедив себя в том, что всё хорошо, Чонгук таки предполагает отрицательный ответ на последний вопрос и откладывает мобильный в сторону, хотя уже открыл переписку и намеревался написать первым.              Глупый.              Глупый. Глупый. Глупый.              Он кривится от своей же нерешительности и встаёт с кровати, чтобы скорее одеться и убежать в лавку — за работой не так сильно раздражает собственная голова. Но стоит ему застегнуть последнюю пуговицу на клетчатой рубашке, как в комнату тихо стучат.              — Мам, я же говорил уже, что стучать не обязательно, — он ей улыбается самой, что ни на есть мягкой улыбкой.              — Ты уже собрался? — Пынар застенчиво жмётся в углу около двери.              — Да, — Чонгук недоумевает, потому как в поведении матери явно что-то не так. — Мам?              — Отец внизу ждёт тебя.              Проклятье.              Что опять ему нужно? Чонгук стабильно приносит деньги все эти дни, из дома носа не выказывает в нерабочее время, а позавчера Барыш с легкостью отпустил его вечером сам, тогда что ему от него нужно сегодня?              — Всё в порядке? — с опаской.              — Да, — мать ломает пальцы. — Я очень рада, что ты сможешь…              — Пынар! — слышится рявканье откуда-то снизу, будто из-под скрипящей половицы под ногой юноши.              — Не заставляй ждать, кто знает, вдруг он передумает, — и мать выскальзывает из комнаты тише мыши.              Чонгук не понимает, но не задерживается: пихает телефон в задний карман джинсов, хватает портфель и сбегает по ступеням.              — Доброе утро, — бросает не глядя отец, по привычке читая сегодняшнюю газету — Чонгука тошнит даже от этой макулатуры, которую он наблюдает изо дня в день в сухих грубых руках.              Он лишь кивает в ответ, потому как в нём попросту атрофировалась функция ответов и поддельная вежливость.              — Ты молча выслушаешь и примешь то, что я скажу.              Юноша снова отвешивает кивок, даже не намереваясь сесть. Он так и стоит в дверном проеме, цепляясь за ручку рюкзака на своём плече как за спасательный круг.              — Ты летишь в Сеул.              Чонгука обдаёт кипятком с ног до головы, он перестаёт даже дышать и пока не находит слов, чтобы что-то да выдавить.              — Ко мне приходил господин Хакан. Просил за тебя. Его сын и твоя будущая жена летят на какое-то мероприятие по работе Тэхёна, Хакан предложил и тебе полететь с ними. Он умолчал, но я предполагаю, что это идея самой Бану, но мне до этого дела нет.              Чонгук ушам своим не верит. Вот так просто? Как Тэхён объяснил это своему отцу так, что это ни у кого не вызвало вопросов? А Бану? Он ни черта не понимает, и от полнейшего смятения его губы приоткрываются, чтобы пропустить какой-то вопрос, но Барыш обрывает, вскидывая ладонь, из-за чего край газеты провисает.              — Только попробуй возмутиться, — сталью. — И не вздумай отказаться. Сам господин Хакан пришел просить об этом, противиться я не позволю. Да и это пойдет на пользу, возможно, поможет сблизиться вам.              — Как будто тебя это волнует? — Чонгуку смешно и мерзко одновременно.              — Мне абсолютно начхать на ваши взаимоотношения. Но если её родители будут видеть хоть какие-то продвижения, думаю, им будет спокойнее. Ты бы видел себя, — криво усмехается отец, — когда впервые посмотрел на неё у них дома. Слепой бы только не заметил, что в тебе интереса ноль. Думаешь, им приятно видеть такое в адрес своей дочери? Так что будь любезен, хотя бы попытайся изобразить интерес, когда вернёшься.              Чонгук удерживается от грязных ругательств только потому что сейчас его сердце где-то глубоко внутри ликует, как никогда — он летит с ним. И снова перед ним сдержали слово, данное без сомнений в его исполнении — и снова его покорили делом, хотя при этом не забывали красиво говорить. Тэхён так ловко со всем справляется, что теперь юноше становится совестно за очередную затяжную игру в молчанку из-за своих же постыдных мыслей о самом себе.              — Только без глупостей. Уверен, что Тэхён будет за вами присматривать, — Барыш говорит о нём с нескрываемым почтением. — Но будь осмотрительным. Думаю, Бану из тех, кто может провоцировать. Не ведись. Веди себя подобающе турецкому мужчине, пусть ты и чертово отродье корейского происхождения. Хотя бы пародию достоинства из себя выжми, — так пренебрежительно, что Чонгук давится подступающей тошнотой.              — Надеюсь, ты отложил хотя бы что-то на те дни, что меня не будет, — снисходительно бросает ответную палку юноша.              — Об этом не твоя голова должна болеть.              А чья же? Очень подмывает спросить, но он осознаёт всю бесполезность этого вопроса.              — Можешь собирать вещи, за тобой через два часа заедут.              Чонгук не задерживается ни на минуту, потому как ненавистный голос звучит шипящим змеем, оборачивающимся вокруг шеи и затягивающим так сильно, что хочется на воздух.              Он почти что вываливается из дома и тащится вниз по улице широкими шагами, пытаясь на ходу придумать для Умута какую-то правдоподобную причину, чтобы отсутствовать… А сколько его не будет? Он ведь понятия не имеет.              Пора бы послать в задницу ощущение себя откровенным стыдом? Пора. Хотя бы для того, чтобы выяснить, на сколько дней придётся растягивать ложь и гадать, как быстро тебя уволят с обоих мест работы?              Он с трудом выуживает телефон из плотного кармана и, прикрывая рукой экран от солнца, пытается найти нужный диалог, на миг поднимает голову, чтобы сориентироваться и поворачивает за угол к пекарне. Как хорошо, что он неуклюже спотыкается о собственные ноги, потому что теперь то, что он оказывается в чужих руках, не выглядит чем-то подозрительным со стороны.              — Как ты вообще один по городу передвигаешься? — Тэхён безумно соскучился, потому сейчас смотрит так взволнованно, будто впервые видит.              Словно мальчишка, вкусивший влюбленность медовой пахлавой.              — Ты что здесь делаешь? — Чонгука приятно передёргивает.              Ощущение, будто прошла вечность, а то и больше, и ему сейчас неловко куда сильнее, чем в их первые встречи по работе. Это когда-то сможет сойти на нет? Или он всегда будет испытывать такой благоговейный трепет?              — Садись в машину.              Мужчина секундно облизывает нижние губы и спешно усаживается за руль, пока Чонгук по привычке озираясь, забирается на переднее пассажирское, но оказываясь в салоне, начинает думать, что лучше было бы сесть сзади.              — Только попробуй пересесть, — предупреждает с улыбкой Тэхён, уже отъезжая от пекарни и выруливая на узкую жилую улицу.       

Aydın Kurtoğlu — Hayırlı Günler

      Чонгук робок, несмел. Ему теперь стыдно настолько, что он хочет стереть себя с лица земли. Когда он вспоминал о случившемся дома, находясь вдали от первопричины, к щекам кровь не так бурно приливала. А сейчас, когда он краем глаза следит за мужчиной, то боится минимально шевельнуться и даже воздух в салоне своим дыханием всколыхнуть. Вспороть бы сидение, забиться в него и задохнуться, лишь бы больше этого ощущения не испытывать — избавиться от воспоминаний своей порочности.              Пока он гадает, как бы ему выскочить из машины и сбежать, мужчина уже заворачивает в мало-приметный двор, выглядящий нежилым. Тэхён глушит мотор и вполоборота разворачивается к Чонгуку, что вжимается в кожу сидения и не собирается поворачиваться в ответ.              — Стыдно?              Едва держится, чтобы не засмеяться от этой сладкой неловкости на чужом лице.              Чонгук кивает.              — Ты должен понять одну вещь, мой шафран, — ласковым голосом размягчает его мужчина. — Всё, что случается между нами — прекрасно. Всё. Абсолютно.              — Я не знаю, что на меня нашло, — сдавленно. — Это всё алкоголь, его было слишком много.              — Даже если и так, — Тэхён согласно кивает, — не нужно стыдиться того, что ты под ним делал. Потому что… — он не хочет употреблять прямых нескромных слов, чтобы не отпугивать Чонгука формулировками, поэтому осекается. — Потому что то был естественный процесс.              — Но я ведь даже не знал, хочешь ли ты этого, вёл себя… нагло.              — Нагло? — мужчина больше не может не смеяться. — Чонгук, да я готов позволить тебе всю жизнь быть таким наглым, если тебя только это смущает.              Юноше нечего ответить, он не может сформулировать то, что в его голове размытыми пятнами скачет, поэтому молчит, желая, чтобы неуклюжий разговор поскорее закончился.              — Иди сюда, — тише просит Тэхён.              — Куда сюда?              Мужчина легонько хлопает себя по коленям, наклоняя голову к плечу, и Чонгук осмеливается поднять к нему бегающие глаза.              — Что? Ещё чего. Нас увидит кто-нибудь, — юноша дёргается, смотрит в окна, пытаясь понять, есть ли вокруг вообще люди.              — Никто. В этом закоулке никто не появляется.              — Откуда тебе знать?              — Я знаю очень много мест в Стамбуле, где мы можем оставаться только вдвоём, мой шафран, — Тэхён тянет руку к чонгуковой и, нежно касаясь запястья, пытается притянуть к себе.              Ему очень хочется добавить, что в будущем он надеется на то, что им не придётся жить вот так скрытно, но знает, что нарвётся на целую пачку сомнений, поэтому оставляет уверенную мысль при себе.              — Зачем это? Мне и тут хорошо, — бубнит Чонгук, опуская ресницы, чем выдаёт свой обман — ему очень хочется поближе.              — Мой маленький обманщик, — Тэхён увлажняет губы в желании сцеловать уже, наконец, этот секундный залом на губах, который выдаёт неправду. — Ну иди же, давай. Или не скучал?              Чонгук в миг возвращает беличий взгляд на своё законное место — на любимое лицо, а зрачки подрагивают испугом — боится, что мужчина хотя бы на мгновение допустит такую мысль. Ведь он до безумия соскучился, и уже даже не удивляется этому.              — Прежде, чем ответишь, помни, — и Тэхён кончиками пальцев указывает на свои уголки губ.              Вместо ответа юноша спустя минуту неуклюже перебирается на него, задевая приборную панель кроссовками и натыкаясь задницей на руль, отчего раздаётся резкий гудок, заставляющий Чонгука крупно вздрогнуть, ойкнув.              — Тише, — с коротким смешком выдыхает дизайнер. — Это всего лишь сигнал.              — На него щас сбегутся, — юноше уже кажется, что залезть на чужие бёдра было ужасной идеей.              — Я всех прогоню, не волнуйся.              Чонгук устраивается удобнее, насколько это вообще получается и не без того, чтобы раз удариться головой о потолок в салоне, но в конце концов затихает и не понимает, что дальше.              А дальше Тэхён начинает поглаживать крепкие, оседлавшие его, бёдра и умолять Вселенную оставить ему хотя бы каплю благоразумия и не позволить съесть юношу целиком прямо здесь.              — Насколько это отличается от того, когда ты сидел на мне пьяным?              Чонгук прикрывает глаза, пытаясь вспомнить те ощущения и сравнить. Он воспринимает этот вопрос крайне серьёзно, будто от него зависит целая жизнь и отвечать неправильно ему никак нельзя.              — Почти не вижу разницы, — вполне честно.              — Тогда чего стыдишься? Видишь, под градусом и без ощущаешь одно и то же. Что, кстати?              Как-будто он не знает. Но так хочет услышать.              — Тэхён, — Чонгук поднимает глаза к потолку — не может пока научиться говорить открыто о том, что у него сейчас все внутренности от близости дрожат.              — Да, я. И я слушаю, — он приподнимается со спинки, чтобы стать ближе и губами касается вздёрнутого подбородка.              Это на каком-то ином физическом уровне, определённо, думает юноша, когда всё его тело пробирает разрядом от этого невинного поцелуя. Или он чересчур отзывчивый? Или отзывается исключительно на Тэхёна? Ответы очевидны.              — Что ты чувствуешь?              — Не заставляй произносить, — язык от волнения заплетается так же, как и от алкоголя, и вот тут уж точно никакой разницы нет.              Мужчина кончиком носа рисует линии на его шее, мурлыча от удовольствия — с ума и вправду сходит, когда не видит, не трогает, не чувствует. Руки уже нагло пробираются под рубашку и гладят лопатки, а после смещаются обратно вниз, хватают бока и вжимают в себя крепче. Чонгук шумно выдыхает, ощущая внизу ту самую тяжесть и уже не может поймать разбегающиеся мысли за мельтешащие хвосты.              — Ты же сам… — глотает несказанное, потому что в шею целуют первый раз. — Сам видишь.              — Вижу, — язык западает в ярёмную впадину на мгновение. — Но хочу слышать.              — Я… Тэхён, я стесняюсь, хватит.              — Ты? — низкая вибрация проходится по ключицам. — Ты мой член в рот брал, уже нечего стесняться.              Чонгук настолько заливается румянцем, что вот-вот всё его лицо разойдётся по швам от напряжения, и из ушей повалит пар. Он рефлекторно до шипения из чужих губ сжимает тэхёновы плечи и хныча просит:              — Умоляю, хватит!              — Мы же уже говорили — это естественные вещи, я всего лишь озвучил. Почему ты так реагируешь?              Тэхён нехотя отлипает от медовой кожи и внимательно смотрит на юношу, что не знает, куда уже глаза девать — везде были, нигде спрятаться не смог.              — Потому что для меня это всё… Новое. Непривычное, мне тяжело… — он едва ощутимо ёрзает. — Пока тяжело вот так открыто говорить.              — Что ж, — мужчина со всем пониманием кивает, — привыкай, сколько нужно. Но поцеловать тебя хотя бы сейчас можно?              Чонгук машинально поджимает губы, но не в отказе, а чтобы улыбку внутри задавить. И как только он опускает глаза на тэхёновы губы, тот расценивает это красноречивым согласием — елейно целует, нежно и без привычного нетерпения. Ласкает губами подобно дуновению ветра, пытаясь мягкостью стереть из чужой головы все сомнительные мысли, всю неловкость и смущение. И у него выходит: Чонгук неторопливо обвивает шею руками, сам прижимается теснее, но не позволяет себе отвечать на поцелуй более жадно — до дрожи под сердцем сейчас хорошо, и оттого страшно страстными порывами разрушить.              — Ты собрал вещи? — сипло интересуется Тэхён, переставая целовать и заглядывая в глаза снизу вверх.              — Я хочу знать, как тебе это удалось.              — На самом деле, я не успел ничего сделать, — честно признаётся мужчина. — У меня был другой план, вообще-то. Но вмешалась Бану, так что всё вышло ещё проще, чем я думал.              — Бану? Отец сказал мне, что мы летим все вместе. Я так понимаю, что без неё не выгорело бы?              — В любом случае я бы добился, чего хотел. У меня была правдоподобная затея, но знать о ней тебе нет смысла уже. И да, с работой тоже улажено.              — А это как?              — Я был в лавке, Умут довольно понимающий человек, — Тэхёну он действительно понравился.              Чонгука немного злит то, что мужчина отвечает ему уклончиво, не вдаётся в подробности, и понимая, что и не выбьет их из него, всё же пытается:              — Так и какая официальная причина нескольких дней моего отсутствия? — он рисует на груди Тэхёна разношёрстные узоры.              — Я сказал, что тебе нужно улететь в другую страну по семейным делам.              — И он так легко согласился? — Чонгук недоверчиво хмурится.              — Я же говорю, вполне понимающий начальник, — жмёт плечами мужчина, умалчивая о том, что он поставил в овощную лавку новый кассовый аппарат, ведь Умут начал упираться.              — Что ж, понятно. А Дефне?              — То же самое — сказал правду.              И оплатил поставку алкоголя на полгода вперёд.              — Дефне не могла так легко согласиться, — юноша щурит глаза. — Ты врёшь мне.              — Нет же, мой шафран. Хосок подтвердил, что ты почти часть нашей семьи, и мы улетаем по вопросам свадьбы.              — Как же это…              — М?              — Тупо, — выдыхает. — Должны прикрываться свадьбой, чтобы побыть вместе.              — А-а, — тянет Тэхён. — Думал, я беру тебя, чтобы побыть вместе? Я полагал, мы будем работать, у нас презентация, разве нет?              Чонгук легонько пихает его в плечо, а сердце ухает вниз, когда он понимает, что ляпнул не то, что нужно было.              — Хорошо, только работать, — часто-часто кивает.              — Это что ещё значит? — Тэхёна забавляет юноша, тут же обернувшийся обидой на безобидную шутку.              — Только работа, что же непонятного? Никаких поцелуев, никаких контактов. Отработаем, и ты вернёшь меня в Стамбул обратно.              Мужчина заливается громким смехом, откидывается обратно на спинку, но рук с чужого тела под рубашкой не убирает.              — Хорошо, будь по-твоему. Интересно, правда, насколько тебя хватит, мой шафран, — он улыбается и принимает эту необдуманную Чонгуком игру.              — А тебя? — он уверен в том, что сможет без ласки куда дольше дизайнера и выглядит почти что победителем с этой ухмылкой, что появляется на его лице.              — Я даже полёт не переживу.              В то время, как Чонгук юлит и увиливает от ответов, выдумывая что-то по-детски занятное, Тэхён не боится сознаваться в том, что есть правда. Он влёгкую и открыто умеет говорить о том, что чувствует и чего хочет — и юноша в который раз растекается от такой глубины, сквозящей в простых словах, брошенных ровно и уверенно.              — И всё? Сдашься в самом начале?              — Чонгук, если тебе так сильно хочется поиграть со мной, то давай лучше это делать иначе.              Тэхён разглядывает юношу, у него от этого человека дыхание перехватывает, и он готов поддаваться ему в чём угодно и когда угодно, но сейчас в этих горящих радужках он различает едва уловимый азарт, а потому готов повозиться с этим — если Чонгуку хочется побаловаться, он будет тоже.              — В смысле? — он искренне не понимает и не считывает этой томности в голосе.              — Мне вслух сказать?              Теперь доходит.              — Нет!              — Тогда не выделывайся, — Тэхён убирает ладони из-под рубашки Чонгука и поднимает перед собой. — Исключительно работа, значит работа. Только вот ты всё ещё на моих бёдрах.              Юноша на секунду искрится негодованием, но после сразу же перебирается обратно на пассажирское и усмехается, поправляя волосы, упавшие на лоб.              — Тогда поехали, не хочу опоздать на самолёт из-за того, что вещи не успею собрать.              — Как скажешь, мой шафран, — мужчина вновь облизывает губы, жалея, что не урвал крайнего поцелуя перед этими салками, но улыбается и заводит автомобиль.       

⌘⌘⌘

      Чонгук смотрит в иллюминатор и горящими глазами жадно впитывает бесконечность облачных пятен, которых можно было бы коснуться руками, если бы в самолётах разрешали открывать окна. А Тэхён украдкой наблюдает за ним через сидящую между ними Бану и мечтает сделать всё, чтобы в самолётах в конце концов разрешали открывать иллюминаторы.              Сестра, кажется, дремлет, хотя по пути в аэропорт уверяла его, что все девять часов сможет занимать их всех болтовнёй и не даст скучать. Но спустя три часа полёта её запал поубавился и запас историй, которые она на тот момент могла вспомнить, иссяк. Девушка хоть и взволнована тем, что по левую руку от неё сидит Чонгук, о котором она бредит днём и ночью, но приём лекарств таки делает своё дело, и она часто испытывает сонливость.              Чонгук чувствует. Ощущает кожей, как на него смотрят. И ёжится, давая понять, что не нужно. Но Тэхён пользуется тем, что сестра спит, ведь в ближайшее время у него и вправду будет крайне мало возможностей, чтобы вот так просто и безмятежно полюбоваться им.              Юноша садится прямо, отворачиваясь от окна и боковым зрением замечает, как Тэхён едва выглядывает из-за спящей Бану. И теперь неловко вдвойне — между ними сидит его сестра, чёрт возьми. А дизайнеру будто наплевать.              Юноша достаёт телефон из кармана.

      

      «Отвернись».

             Тэхён в ответ шлёт лишь красное сердечко. Подумаешь, взрослый мужчина за тридцать? Сердечки, они для всех.              Но он всё же садится ровно и отводит взгляд, потому как Бану непроизвольно шевелится во сне, и мужчине кажется, что она вот-вот проснётся.              Полет долгий, изнуряющий, и к концу восьмого часа пути у Чонгука уже затекают все мышцы и заламывает конечности от долгого сидячего положения. Снова решает пройтись до уборной, чтобы хотя бы немного подвигаться. Бану по-прежнему спит, а дизайнер что-то чиркает в своем блокноте, уже не раздражая пристальными взглядами сквозь сестру.              Юноша протискивается между сиденьями, и стоит ему двинуться перед Тэхёном, как тот поднимает ладонь и норовит пальцами щекотнуть заднюю поверхность бёдер, спрятанных под джинсами, но спешно одёргивает себя. Точно. Этот своенравный Чонгук задумал же бредовую забаву, надо придерживаться, пусть и очень хочется дотронуться. Мужчина может наплевать и сделать то, чего желает, но он точно такой же азартный, как и Чонгук, как выяснилось, и теперь ему очень хочется довести его до того, чтобы тот первым сломался.              Вообще, глупая реакция — ведь по факту юноша выразил то, что на сердце и то, о чём правда думал. Верно понимал причину, по которой Тэхён взял его с собой в Корею — побыть вместе. Так почему же, если оба думают об одном и том же и желают одного и того же до белых пятен перед глазами, из-за того, что Чонгук обозначил это вслух, сам же и отнимает теперь любую мало-мальскую возможность?              Лишает контактов, хотя ведь по факту только их и хочет.              Нелогично. Глупо. Смешно.              Но Тэхён принимает, забавляется и вынудит того просить вернуть всё на прежние места.              Чонгук возвращается минут через десять и обнаруживает в телефоне новое сообщение.       

      «По правилам этикета выходить нужно всегда лицом к людям, а не наоборот. Но тебе я могу это простить, потому что когда я ещё смогу полюбоваться тобой вблизи?»

             Чонгук отправляет красное сердечко.       

⌘⌘⌘

      Тэхён определенно тосковал по дому, по запаху Сеула, и вечно бегущим куда-то людям, но только сейчас, выходя из своей машины, по которой раньше бы очень скучал, понимает — сердце его теперь живет в Стамбуле. Да, здесь всё привычное, но по-настоящему родное он смог отыскать только в месте, где провёл всё своё детство. И нужно как-то быстро перестроиться, чтобы попытаться ощутить себя снова рыбой в воде в шумной Корее.              Он помогает Чонгуку вытащить чемодан из багажника и катит его ко входу в отель, пока юноша проверяет, не забыл ли чего в салоне. Тэхён просит Бану остаться в машине, говоря, что быстро заселит юношу и вернётся, и скрывается с ним за дверьми.              — И? Что дальше? — интересуется Чонгук, когда они оказываются в номере, окна которого выходят на оживленную улицу.              — Тебе нужно отдохнуть, перелёт был долгим, — Тэхён глядит на часы. — Да и поздно уже. А с утра мы поедем в мой офис, узнаем у Гаён, на каком этапе подготовка.              — А твоя сестра?              — Думаю, как и обычно, она сразу же отправится по магазинам. Она всегда так делает, когда прилетает ко мне.              — Думаешь, она не спросит, почему я еду с тобой? — Чонгук всё ещё опасается того, что кто-либо прознает о его причастности к предстоящей презентации.              — Это она захочет узнать в первую очередь, — с усмешкой. — Не думай ни о чём, мой шафран.              — Но я должен знать, — возмущается юноша, стоя перед Тэхёном со спрятанными руками в карманах.              — Все заморочки на мне. Ложись отдыхать. И если что-то нужно — сразу звони мне.              Не будет.              — Звони, — мужчина лучше него знает, что не станет звонить. — Я в соседнем доме.              — Ты всё продумал, да? — Чонгук щурится, но хочет улыбнуться.              — Конечно. Всё ради твоего спокойствия.              Юноше нечего ответить.              Но лучше бы он нашёл хотя бы пару слов, потому что Тэхён пользуется молчаливой заминкой и подходит ближе.              — Так хочется тебя поцеловать перед сном, — низким голосом произносит, глядя в глаза с нескрываемым желанием. — Но, увы. Мы здесь только по работе, так ведь?              — Именно, — не без паузы.              — Тогда доброй ночи.              — И вам, господин Ким.              Чертёнок.              Тэхёна пробирает от официальности, от которой он, к счастью, уже отвык. Что ж, он кропотливо запоминает всё, чтобы потом отыграться, а пока даёт этому ребёнку поиграть в догонялки, почти не поддаваясь.       

⌘⌘⌘

      Чонгуку не нравится эта поездка.       Ему вообще перестаёт откликаться эта затея, когда они приезжают в офис Тэхёна и оказываются внутри, затянутые суетой и шумом.              Гаён подлетает к нему с широко раскинутыми руками, чтобы обнять, и это — единственное, что не пугает в эту странную сумбурную пятницу.              — Как так получается, что я по тебе начала скучать? — менеджер широко улыбается, и Чонгук не может не растянуть губы в ответной искренней линии.              — Я вообще-то не должен быть здесь, — он сконфуженно тупит взгляд.              — Ещё как должен! Поверь, я столько моделей отсмотрела за это время, — она понижает голос, чтобы никто не услышал. — И лучше, чем на тебе, произведения Тэхёна ни на ком не сидят.              Смущается. Краснеет. И хочется сбежать.              — Налетела, ты посмотри на неё, — усмехается Тэхён, оставляя Чимина и уже присоединяясь к этим двоим. — Давай лучше рассказывай, что у нас на завтра.              Гаён пускается в долгие объяснения, посвящая дизайнера во все мелочи, но видит, что тот особо не слушает её и недовольно цокает.              — В Стамбуле не нагляделись, господин Ким? — прямо.              — Ты уволена.              Чонгук изумленно распахивает глаза, потому как подобного услышать вовсе не ожидал. Но тут же с облегчением выдыхает, когда понимает, что у них это всего лишь шутки такие.              — Конечно, конечно. Так вот, потом выключается свет и… Господин Ким, — безуспешно привлекает внимание менеджер, закатывая глаза.              А Тэхён глаз с юноши не сводит, до ужаса смущая и заставляя его покрываться испариной. Чего он так пялится? Больной.              — Просто я сразу же воспроизвожу в голове всё то, что ты мне сейчас объясняешь, и уже вижу, как это роскошно будет выглядеть, — тянет он, не отрывая пристального взгляда.              Роскошно будет выглядеть Чонгук завтра — истинный бриллиант, который дизайнер явит всему миру.              — Вам ещё нужно подтвердить все послепрезентационные мероприятия, на которые вы согласны, список я оставила на вашем столе. Пока я буду заниматься Чонгуком, у вас будет время изучить его.              — Отлично. Тогда можете начинать, времени у вас только сегодня.              И дизайнер покидает комнату, напоминающую какую-то огромную раздевалку, в которой невозможное количество вешалок, одежды, атрибутики, косметики, здесь даже имеется небольшая циклорама и штатив для камеры.              — Что это вообще за… офис такой? — кривится Чонгук, который представлял себе всё немного иначе.              — У господина Кима есть кабинет, он через стену. Самый банальный, там мы обычно обсуждаем рабочие моменты, он часто там работает. А здесь же вся команда готовится к презентациям, иногда можем что-то поснимать, когда это не концептуальная съемка.              — Концептуальная? — он еле выговаривает.              — Ну да, как те, что были в Стамбуле. Если это для каталога-партнера, можем отснять что-то и здесь, — Гаён тараторит и тараторит, подводя юношу к дивану. — Садись, я сейчас тебе наглядно буду показывать, что ты завтра будешь делать.              Менеджер распахивает ноутбук и включает видео, подготовленное заранее. На экране прошлая презентация, и Чонгук с особым интересом её смотрит. Он ведь никогда не видел, как проходят подобные мероприятия, а ведь на деле это практически настоящие, полноценные показы. И когда в конце первого видео дизайнер показывается среди моделей, то смотрится настолько статно и профессионально, что у юноши перехватывает дыхание. Он уже настолько привык к тому, какой мужчина с ним наедине, что даже успел позабыть, что Тэхён — известный человек, который часто должен держать лицо. И именно в это мгновение, когда он смотрит на мужчину, на лице которого в кадре мелькают сотни фотовспышек журналистов, он уже не жалеет о том, что согласился.              Ему ужасно хочется хотя бы раз поучаствовать и в этой части жизни Тэхёна. И всё потому, что тот убедил в собственной значимости. Он нужен ему — значит он сделает всё, чтобы дизайнер им гордился.              Он внимательно слушает Гаён, которая комментирует некоторые моменты на следующем видео, объясняя, что обычно делают модели на презентациях, а после, когда все ролики заканчиваются, менеджер начинает рассказывать, как будет проходить завтрашнее мероприятие.              — Ещё будут спецэффекты. И тебе нужно научиться держаться, когда на тебя, например, будут брызгать водой или пускать пар.              — Но в видео, что мы смотрели, ничего такого не было, — Чонгуку немного боязно от масштабов, которые с каждым словом Гаён разрастаются.              — Потому что эта презентация немного другая. Господин Ким настоял на том, чтобы мы внесли какую-то ноту Турции, и я придумала спецэффекты. Господин Ким утвердил все, но кое-что внёс сам.              — Что?              — Узнаешь завтра, — девушка улыбается. — Я, правда, не понимаю, почему он просил не говорить тебе об этом, но да ладно. Наверное, это что-то ваше личное.              Она говорит так обыденно, словно «их личное» — что-то простое и обыденное. Что-то, что уже ясно каждому, и никто не видит в этом ничего странного. Будто все вокруг принимают их вместе, не замечая в этом чего-то неправильного и порицаемого.              — На самом деле бояться нечего, — успокаивает Гаён, мягко хватая Чонгука за локоть и помогая подняться. — Просто запомни свою позицию, остальное я буду лично подсказывать в наушник, если увижу, что что-то не так.              — У меня будет наушник?              — Так как ты непрофессионал, я решила, что так будет легче. Тебе в первую очередь — будешь знать, что я всегда рядом, чтобы подсказать.              Чонгука это трогает. Он поднимает к девушке растерянный взгляд и тихо благодарит.              — Да было бы за что. Я ведь всё понимаю, поэтому хочу, чтобы тебе было комфортно. Да, насчёт твоего лица — тут тоже не о чем волноваться, я уже подобрала тебе образ.              Она что-то клацает в компьютере, а после показывает картинку того, как он будет выглядеть: на безликой фигуре классические прямые широкие брюки бледно-голубого цвета, почти что белые, рубашка из летящего шифона с манжетами на рукавах насыщенного голубого цвета, но довольно прозрачная, почти что не прикрывающая ничего, отчего у Чонгука глаза лезут на лоб — слишком откровенно для него.              Но самое важное для него — прикрытое лицо, поэтому, стараясь не думать о том, что он будет почти раздетым, он смещает взгляд на голову фигуры: на лице дюже изящное украшение, напоминающее вуаль, но состоящее не из ткани, а из огромного количества тонких цепочек, которые закрывают почти всё лицо, оставляя только глаза, и соединяются с несколькими цепями, пересекающими лоб. Очень изящно и колоритно. На концах каждой цепи крошечные круглые камни тёмного оттенка, и Чонгук понятия не имеет, что это и как называется.              — Что скажешь? По-моему очень красиво, — блаженно отзывается где-то рядом Гаён.              — Это прекрасно. И меня никто не узнает.              — Из тех, кто придёт в качестве гостей, тебя и так вряд ли кто-то может знать, — посмеивается менеджер. — Но даже мизерный шанс того, что ты будешь разоблачён, мы, как видишь, исключаем.              — Спасибо большое, — тише. — Это и правда крайне важно.              — Прости, что наглею, но могу узнать, почему?              Странно, но перед Гаён не хочется зарываться в скорлупу — за всё время юноша успел проникнуться девушкой и принял тот факт, что она вызывает чувство доверия к себе. Да и он видит тёплое, почти что сестринское отношение к себе с её стороны, так почему он будет уворачиваться? Уверен — она оставит его слова при себе и даже с Тэхёном не поделится, если Чонгук попросит об этом.              — Из-за отца, — тяжелый вздох. — По его мнению, мужчина должен заниматься только тяжким трудом. Даже то, что я день и ночью работаю на ногах в разных местах, он считает недостаточным. А если узнает, что я занимаюсь… подобным, то будет скандал. Боюсь, что…              Тут включается внутренний стоп. Договорить, что его лицо, которое красуется на снимках, будет пестреть синяками, не решается. Это уже лишнее.              — Я понимаю, — Гаён приободряюще кладет ладонь на предплечье. — Можешь не продолжать. Не переживай, я обо всём позаботилась. А теперь, — она хлопает себя по коленям, — можем ехать на площадку.              — Площадку?              — Да, центр, в котором будет проходить презентация. Будем сразу репетировать на месте, потому что времени в обрез. Я думала, что вы прилетите раньше, но уже будем выкручиваться из того, что есть.       

⌘⌘⌘

             Ладони потеют. Сердце тарахтит, как заведённая шарманка, и Чонгук не может унять его.              Чимин старательно укладывает его непослушные пряди уже довольно долго, оставаясь молчаливым. Но когда юноша в очередной раз трёт дрожащие ладони, стилист обращается к нему с непривычной мягкостью:              — Не нервничай ты так.              — Это само по себе, не могу контролировать.              — Понимаю. Но если вдуматься, то тебе по сути нужно сделать немногое, — Чимин откидывает назад упавшую на лоб малиновую прядь и продолжает брызгать лаком на причёску юноши.              — Так-то оно так, но всё равно… Сделать что-то не так не хочется.              — Тебе любую оплошность простят, — Пак закатывает глаза, но уголки его губ трогает лёгкая улыбка.              Чонгук цокает и морщится от лака, что уже щиплет нос и раздражает слизистую.              — Или у тебя синдром отличника?              — Он самый, — фыркает юноша.              — Я с ним тоже живу, знаешь ли. Именно поэтому уже больше десяти минут вожусь с твоей гривой.              — Сомневаюсь, что кто-то будет пристально разглядывать то, как лежат мои пряди на затылке, — коротко хохотнув, отвечает Чонгук.              Удивительно, но эта незатейливая болтовня с Чимином успокаивает. С тем самым Чимином, отношения с которым натянулись в первый же день — ещё до перепалки в парке на обеде — на уровне восприятия и ощущения друг друга. Но сейчас возникает зыбкое чувство того, что в какой-нибудь другой ситуации они вполне могли бы сдружиться.              — И тем не менее, — Чимин заканчивает.              Он берёт в руки то самое украшение с референса, лежащее на бархатной подушечке на столе и осторожно водружает на голову, стараясь не помять причёску. Поправляет пару запутавшихся цепей в районе щеки и острой ручкой тонкой расчёски подцепляет пряди, которые некрасиво сдавило у висков.              — В жизни это выглядит куда красивее, — оценивающим взглядом Чимин проходится по результату. — А где ожерелье?              — Гаён сказала, что сама наденет прямо перед выходом.              — Тогда ты свободен.              — Спасибо, — Чонгук поднимается со стула и приближается к зеркалу.              Непривычно видеть верхнюю часть лица с макияжем: лёгкий тон, консилер под глазами, уложенные гелем брови и едва заметная чёрная дымка вокруг глаз, что благодаря теням сияют янтарём в разы ярче и насыщеннее.              Юноша продвигается сквозь суетящихся моделей и стилистов, облачающих первых в роскошные одежды. Глазами ищет Гаён, которая в самом конце гримерки с кем-то говорит по телефону. Когда он подходит ближе, она на мгновение застывает, переставая что-то объяснять, а потом широко улыбается, и глаза её внезапно загораются удовлетворением.       

Anil Emre Daldal — S.

      Чонгук не сомневается в том, как волшебно он сейчас выглядит.              И уверенность в этом крепнет от одной короткой похвалы:              — Невозможно красивый.              Томный голос Тэхёна простреливает всё юношеское естество, вынуждая покрыться мурашками и окаменеть в страхе повернуться.              — Как себя чувствуешь? Боишься?              Чонгук таки оборачивается и на мгновение теряет дар речи: мужчина перед ним сегодня до жути хорош. На дизайнере строгий черный костюм из переливающейся ткани, что сияет при малейшем движении, а в одном ухе у него пуссет, обнимающий весь ушной хрящ и спускающий вниз тонкие, почти незаметные глазу серебряные нити.              Подобные тем, что у Чонгука на лице. Только тоньше.              Крошечная деталь, что объединяет и делает их целым.              У юноши пересыхает во рту от этого осознания. И Тэхёну приятно видеть, что Чонгук всё понял.              — Не знал, что ты носишь украшения.              — Не ношу. Просто сегодня очень захотелось, чтобы на мне было что-то, что есть и у тебя.              Мужчина делает короткий шаг навстречу, наклоняется и совсем тихо произносит:              — А ведь это мог бы быть твой медовый запах, мой шафран.              Твою мать.              Чонгука штормит от одного предложения, и он заглатывает воздух так очевидно, что Тэхён не сдерживает победной дьявольской улыбки.              — Но кто-то упорно игнорирует меня, продолжая играть, да?              — Так, — встревает Гаён, закончив со звонком. — Господин Ким, не расшатывайте мне главную модель. Он и без вас напряжён до предела.              — Вечно она мной командует, — вздыхает дизайнер, не переставая улыбаться.              — Вы уже решили, где будете во время мероприятия? За кулисами или в зале?              — Я буду в тени, не хочу, чтобы наш Чонгук засмущался и ошибся.              — Не говорите так, будто меня здесь нет, — кривится под вуалью юноша, а сердце бухает от услышанного — он и вправду будет чувствовать себя в разы взволнованнее, если Тэхён будет поблизости.              — Идём со мной, — мужчина игнорирует Чонгука, игнорирует заворчавшую Гаён и следует к выходу из гримёрки.              — Иди, — обречённо жмёт плечами менеджер.       Юноша торопится, чтобы не потеряться и глазами цепляется за статную фигуру, ведущую его в соседнее помещение, оказавшееся довольно крошечным по сравнению с гримёркой. Здесь только небольшой диван для отдыха, стол, заполненный бутылками с водой и небольшая стойка, на которой располагаются все-все украшения, которые сегодня будут представлены.              — Подойди, — командует дизайнер, снимающий ожерелье с подставки.              И Чонгук подходит, не сводя глаз с длинных тонких пальцев, что держат украшение. Почему именно сейчас в голове юноши всплывают те самые образы из душевой, где эти самые пальцы ублажали их обоих одновременно, он не знает. И от внезапности их появления перед глазами пугается, сглатывает и коротко дёргает головой, пытаясь из неё всё выбросить.              Тэхён на это лишь усмехается.              Он встаёт позади. Неторопливо, словно в замедленной съёмке и будто бы страшась нарушить атмосферу чего-то таинственного, возникшую для них двоих. Опускает на шею тяжесть камней и застёгивает. Тянет почти неуловимый аромат шампуня, сквозь который неумолимо пробивается тот самый — сладковатый с нотой горчинки — до страшного любимый — Чонгука. Подушечки пальцев небрежно соскальзывают с металлической застёжки и с секунду порхают по оголённой коже задней части шеи.              Рваный выдох гремит. Юноша вздрагивает, но хочет продлить это мгновение и уже жалеет о том, что сам же начал — жаждет касаний, жаждет внимания, истосковался как ненормальный.              Обе ночи, что он провёл в гостиничном номере один — бессонные. Не мог спать, думая и думая о мужчине, что из головы не выходит ни на мгновение. Вспоминал абсолютно всё, что между ними было с самого начала. С самого первого дня, с самого первого взгляда, что тянулся напряжённой оголённой линией, когда он держал чашку с кофе. И не мог уснуть, пока низ живота предательски тянуло от воспоминаний их близости.              Сейчас ему жарче, чем тогда в душевой.              — Я буду смотреть только на тебя, — горячий шёпот ложится на выпирающие позвонки, и Чонгука шатает.              — Тэхён, — отчаянная просьба умолкнуть и не волновать.              — Буду смотреть, — продолжает изводить, — и знать, что под этой вуалью самое прекрасное лицо во всей Вселенной.              — Хватит, — в глазах темнеет.              — И буду в стороне умирать от мысли, что это всё — моё.              Чонгук опускает веки, жмурится от бессилия и поджимает губы, чтобы не обернуться и не дать им воли — не поцеловать то, что сейчас срывается с чужих.              — Соскучился по мне? — саркастично.              — Нет.              Мгновенное, выдающее обман, и Тэхёну даже не нужно видеть подрагивающий уголок губ, чтобы это понять.              — А мурашки на твоей коже говорят об обратном.              — Здесь просто… холодно, — голос Чонгука трещит.              — Верю, верю, — усмехается дизайнер и отходит на шаг назад — самому невмоготу. — После мероприятия отвезу тебя, не вздумай улизнуть. Потеряешься ещё.              — Я не собирался.              — Знаю я тебя, захочешь поскорее в номере запереться.              — Только, чтобы от тебя сбежать.              Тэхён размеренной походкой обходит его и встаёт напротив, смотрит прямо на самое дно сверкающих глаз и протягивает:              — Сдаётся мне, что ты только и думаешь об обратном.              — Об обратном?              — Ненавидишь отель, в котором нет меня рядом, — мужчина протягивает ладонь к лицу, спрятанному цепями и играючи касается их кончиков. — Слишком уж рьяно отнекиваешься.              Чонгук весь дрожит, оборачивается частой рябью на водной глади, но стоит прямо и недвижимо, пытаясь не выдать бушующих эмоций.              — Только… не знаю, — мужчина на миг запинается. — Стоит ли говорить это сейчас, когда ты так взволнован…              — Что? Скажи, — юноша полнится любопытством, не успевая задушить его.              — Не буду.              — Тэхён! — смешит своим негодованием.              Кажется, что ещё немного, и Чонгук ребячески топнет ногой.              — Подойдешь ближе, скажу.              Юноша поджимает губы, чего Тэхёну не видно, и делает несмелый шаг навстречу.              Мужчине хочется прижать к себе, сжать сильно-сильно и сбежать с презентации прямо сейчас — он так сильно скучает по виду чувственной галочки верхней губы, что спрятана — до ужаса жаждет остаться вдвоём.              — Как только всё закончится, я тебя не отпущу, — почти шёпотом и не мигая.              Чонгук понимает.       И оттого в груди извергается вулкан, норовящий потоками жгучего предвкушения и толики страха снести на своём пути абсолютно всё — даже того, кто виноват в этом.              — Пойдём, вот-вот всё начнётся.       

⌘⌘⌘

      До выхода пара минут, и у Чонгука одно-единственное желание: испариться с лица земли. Волнение, почти доходящее до состояния паники овладевает им настолько, что кончики пальцев немеют, а само естество и вовсе превращается в каменную глыбу, которую ни сдвинуть, ни поднять.              — Готов? — мягко интересуется Гаён, растирающая его напряжённые плечи, но делая этот так нежно, что ему кажется, будто за спиной стоит мама.              — Конечно, нет, — честным ответом Чонгук веселит девушку.              — Это пока ты здесь. Как только выйдешь в зал, станет проще, поверь. Наушник работает, я рядом. Сделай глубокий вдох, ну же, — Гаён едва сжимает предплечья, заставляя. — Вот так. И… вперёд.              И он выходит.

Ege Can Sal — Başa Sar

             Чонгук на негнущихся ногах шагает из-за занавеси и пытается держать спину ровно. На какую-то мизерную долю и правда становится проще, когда он преодолевает почти половину пространства: зал окутан приятным полумраком, который разбавляют лишь отблески мягкой подсветки. Все остальные модели уже разбросаны в пространстве то здесь, то там — кажется, что в случайном порядке, но на самом деле каждый человек, участвующий в показе точно знает, где ему стоять и какую позу держать. Они все — словно восковые статуи в музее, ожидающие того, что к ним подойдёт очередной гость, чтобы разглядеть украшения, обвивающие запястья и пальцы, сияющие в ушах и зовущие к себе колоритностью и шармом. Экспонаты, почти недвижимые и затаившие дыхание, и только Чонгук теперь — единственный, кто колышет воздух своими мерными шагами.              Он знает, что сейчас все взгляды здесь прикованы к нему, оттого почти не дышит и боится оступиться. Мелко вздрагивает, когда в наушнике слышится знакомый голос, просящий замереть на мгновение.              — Отлично, всё хорошо. Медленно поднимай правую руку.              Он послушно выполняет, вздымая увитые кольцами пальцы в воздух плавно, словно лебединые крылья. Оставляет над головой, ожидая дальнейших указаний.              — Теперь вторую. Вот так. Это очень красиво, — Гаён улыбается сквозь динамик.       Юноша застывает с поднятыми над головой руками на несколько секунд, демонстрируя то, что на нём не только главное украшение сегодняшнего вечера, а после слышит, что может опустить руки и двинуться дальше.              Удивительно, но как менеджер и сказала — легчает. Страха больше нет. Даже получается дышать, пусть и не совсем пока ровно, но хотя бы как-то. Чонгук идёт по начерченной в голове тропинке и доходит до тускло сияющего на полу полукруга, напоминающего месяц, а после разворачивается на месте, венчая собой это место.              С любой точки зала его можно разглядеть, с любой можно любоваться. И как только музыка становится тише, гости начинают сползаться к главной модели, словно на мёд — большинство торопливо, придерживая бокалы с шампанским и пытаясь не задеть друг друга. Тут новая волна страха всё-таки подкатывает, заставляя Чонгука на секунду прикрыть глаза, чтобы собраться.              Вуаль надежно скрывает его лицо, и служит неким барьером, не дающим всем этим роскошным незнакомцам отследить на юном лице адское смущение, нервное выражение и плотно сомкнутые губы.              Музыка расползается по залу, и Чонгук даже не сразу осознаёт, что в ней прослеживаются турецкие, родные сердцу, мотивы. Но ещё больше его вводит в транс то, что происходит дальше: мелодию разбавляет ненавязчивый шум, напоминающий шипение, и через короткое время, состоящее из пары мгновений, вокруг него начинает расползаться дымовая завеса. Атмосфера тайны и неприкосновенности окутывает юношу целиком и полностью, всасывает в себя и ненадолго прячет ото всех глаз, что устремлены к нему с неподдельным интересом. Но ещё больше поражает то, что в воздухе начинают витать знакомые ноты, что тут же щекочут его целиком и ложатся на его фигуру невидимой вуалью.       

      Запах шафрана.

             Отчётливый, яркий, многогранный.              Так пахнет этот показ. Так пахнет Чонгук. И это сводит с ума.              Голос Гаён шуршит в наушнике, и девушка даёт следующую установку — плавно подвигать руками, как она показывала на вчерашней репетиции, и у него прекрасно получается, хотя он так совершенно не думает. Понятия не имеет, как вообще выглядит со стороны, и что думают о нём все эти люди, но оно ему и не нужно — их взгляды прикованы к ожерелью и кольцам, что плавают в воздухе неспешно, давая возможность полюбоваться и ими.              Менеджер просит Чонгука кончиками пальцев всего раз пробежаться по дорогим голубым камням, и их прохлада немного успокаивает.              Только в следующее мгновение дыхание снова приходится невольно задержать, когда юноша слышит знакомый голос.              — Невероятно красиво, — Бану стоит где-то слева, держа руки у груди в восхищенном жесте.              Проклятье.              Он успел позабыть о том, что и его будущая жена здесь. Да, он мысленно так зовёт её, так воспринимает её, хоть и верит в то, что Тэхён не допустит этого. Только вот даже в голове её имя раздражает, поэтому ему проще выбрать меньшее из зол и звать будущим статусом, который по факту ничего не будет никогда значить.              Чонгук напрягается, весь натягивается словно тугая тетива, и Гаён даже сквозь расстояние улавливает это изменение — тут же просит расслабиться и сделать тихий выдох. Благо, гости держат дистанцию, словно перед ними ограждение и не влезают в личное пространство непозволительно близко. Потому никто даже не замечает того, как едва видимо вздымается грудная клетка, а затем опускается, когда модель делает спасительный затяжной выдох сквозь сжатые губы.              Сколько проходит времени, пока все толпятся перед ним, Чонгук даже ощупать не может — ему кажется, что вечность. Но постепенно все начинают расходиться обратно по залу, возвращаясь к остальным моделям, чтобы разглядеть украшения ещё раз и определиться с тем, что хочется и нужно приобрести непременно сегодня, и юноше кажется, что он может полноценно выдохнуть.              Ни черта подобного.              Тэхён нарушает своё слово — он восстаёт прямо перед своей личной моделью и не может затушить в глазах этого живого блеска, что ослепляет Чонгука. На лице мужчины мечтательная полуулыбка, делающая его чересчур притягательным. Невозможно красивым.              Открыто влюблённым.              И всё, что было до этого момента, стирается невидимой рукой. Всё куда-то проваливается, бесследно погибает, оставляя только их взгляды, прикованные друг к другу.              Даже стоящая рядом с дизайнером сестра не может вытянуть его из созерцания неистово восхитительного зрелища: дело всей его жизни представляет его любимый человек, который, он уверен, внутренне сейчас бурлит таким же чувством.              Он ощущает это кожей. Чувствует всеми своими покровами. Сердцем слышит.              И не хочет в реальность. Тэхёну она больше никогда не будет нужна — ему нужен только этот пристальный взгляд каштанов, что прожигает в нём дыру и заставляет дрожать каждой клеткой.              — У тебя поистине талант, — выдыхает Бану, цепляясь за брата в районе локтя. — Ничего прекраснее я не видела.              Чонгуку хочется отвернуться.              И не потому что он боится быть узнанным девушкой даже по глазам — странно, что она ещё не уличила его под вуалью — а потому, что ему тяжело смотреть на неё.              Гнетущая мысль о том, что ничего изменить не получится, давит на виски. И представлять, что они и вправду поженятся — невыносимо до сжатого в груди сердца.              Взгляд становится стеклянным, и Тэхён тут же считывает это, потому почти незаметно кивает и уводит сестру в сторону, давая Чонгуку возможность остаться одному. Пусть время от времени и будут подходить гости, он не имеет права больше волновать своим нахождением рядом — знает, как юноше сейчас всё ново и страшно, несмотря на то, что уже основной момент волнения исчерпан.              Дизайнер произносит короткую речь, стоя в центре зала с бокалом в руке, благодарит всех за внимание к его творениям, говорит спасибо за то, что каждый нашёл время и почтил своим вниманием. Он держится максимально уверенно, даже расслабленно, не испытывая дискомфорта или стеснения от такого количества внимания и мелькающих повсюду вспышек журналистов. Он находится в своей тарелке — и Чонгуку отрадно наблюдать это.              В момент, когда Тэхён умолкает и теперь принимает благодарности от подходящих приглашённых мужчин и женщин, юноша беззастенчиво любуется им и с особой радостью вспоминает эту самую профессиональную сторону, которая так или иначе покорила его немногим раньше.              И даже становится крайне сложно поверить в то, что он — самый простой и ничем не примечательный юноша из бедного района Стамбула смог стать тем, кто заполучил сердце этого человека. Подобрался так близко, что может касаться души и знать, что она — только ему нараспашку.              Осознание этого плавит, вынуждает дышать чаще, а глаза и вовсе начинает жечь от подступающих слёз.              Чонгук счастлив.              Снова.       И снова из-за Тэхёна.              Он поднимает глаза к потолку, держа голову по-прежнему ровно, пытаясь удержать влагу и не испортить своей чувствительностью конец этого вечера, напоминающего невероятную сказку, в которой ему довелось стать кем-то очень важным.              — Чонгук, — раздаётся голос Гаён. — Можешь неспеша возвращаться обратно. Если кто-то остановится, чтобы ещё осмотреть ожерелье — останавливайся. Но в целом ваша часть окончена.              Неужели.              Он не сразу, но сдвигается с места, лавирует между гостями, которых уже стало значительно меньше, и благодарит всевышнего за то, что никто не задерживает его просьбой полюбоваться украшениями ещё немного.              Как только он оказывается в гримёрке, разум тут же затягивает тяжёлым туманом, что вынуждает его упасть на диван и откинуть голову на спинку — нужно куда-то её приложить, чтобы это тянущее ощущение послевкусия не продавило совсем. Рядом плюхается Гаён и не может сдержать восхищения:              — Я больше ни за что не поверю в то, что ты никогда не занимался чем-то подобным. Ты был великолепен, Чонгук! Я в какой-то момент загляделась настолько, что забыла тебя попросить о чём-то. Чёрт, я даже не помню, что ты должен был ещё сделать, — она заливисто смеётся, мелодией голоса избавляясь от скопившегося напряжения и усталости последней недели.              — Я… — голос юноши сухой, язык не слушается.              Менеджер тут же берёт со столика запечатанную бутылку воды и протягивает, видя, как Чонгук морщится. Влага приятно обволакивает горло и становится легче.              — Я всё ещё не верю, что всё закончилось, — он сдержанно улыбается. — Пока был там, казалось, что проходят годы, а сейчас, сидя здесь, понимаю, что всё пролетело, как одна секунда.              — Так всегда и бывает, милый. Как себя чувствуешь? Не устал? Твои руки?              — Нет, всё в порядке. Только сердце до сих пор тарабанит.              — Не удивительно, — Гаён широко улыбается, и Чонгук посылает ей в ответ такую же радушную улыбку. — Что ж, давай я помогу поскорее избавиться ото всего.              Она выбегает из гримёрки, чтобы принести шкатулки под украшения, и только сейчас юноша замечает, как здесь шумно и суетно: модели переодеваются в свою одежду, абсолютно не стесняясь себя в присутствии других. В воздухе порхают громкие бурные обсуждения, но Чонгук не слышит ничего из этого — перед глазами Тэхён, стоящий напротив с тем самым выражением лица, которое теперь из памяти не выскрести.              Неподдельное восхищение.              И не собственным украшением — им. Чонгуком и только. Тем, что был спрятан ото всех, но был открыт настежь только ему одному.              От этой мысли стягивает всё естество, и юноша даже не противится — ему даже это ощущение сейчас нравится.              Чонгук совершенно не помнит, как избавляется от украшений и переодевается, как прощается со всеми, как садится в машину Тэхёна — настолько вымотан и переполнен впечатлениями.              И мужчина понимающе молчит, решая оставить все разговоры на потом, когда они окажутся вдвоём и уже дома. Он не везёт Чонгука в отель, потому как уже сплавил свою сестру на мероприятие после презентации, от которого отказался и убедил Бану поехать вместе с Гаён, дав той указание не выпускать девушку из поля зрения и если что — звонить ему сразу же.              Сегодня Тэхёну хочется только одного — остаться с ним.              После нескольких дней на расстоянии мужчине хочется снова чувствовать Чонгука рядом. Истосковался, измучился, истончился. Хочется через близость выразить всю ту пустоту, что хоть и ширилась в нём, но сдавливала тисками и не давала нормально функционировать. Хочется, наконец, видеть перед собой и ласкать плывущим от чувств взглядом, любоваться настолько долго, насколько хватит сил. Хочется дотрагиваться до него и блуждать подушечками пальцев по мягкой, тёплой коже, что оставляет на отпечатках свой терпкий аромат. Хочется слышать излюбленное сопротивление и смущать ещё сильнее — до хныканья с просьбой замолчать. Хочется снова проваляться с ним в постели до самого утра под одним одеялом, чтобы телом к телу. Хочется прижимать к себе и топить кончик носа в его спутанных волосах. Хочется слышать сбитое дыхание и самому дышать через раз.              Хочется знать, что у них ещё столько времени вместе.              Хочется Чонгука под кожу, внутривенно и швом на сердце.              Хочетсяхочетсяхочется.              Тэхён все эти нарочитые желания выражает единственным нежным жестом — бережно берет чонгукову ладонь в свою, переплетает пальцы и укладывает их на своё колено, не отвлекаясь от дороги, но внутренне трепеща от долгожданного касания.              Тишина не душит, не напрягает, и оба едут, не нарушая её, чтобы не спугнуть чересчур особенное ощущение — что-то в очередной раз невидимой нитью стягивает их вместе.              — Мне нужно в отель, — устало произносит Чонгук, когда видит, что они останавливаются у многоэтажки.              — Я же говорил, что не отпущу тебя сегодня, — Тэхён сжимает пальцы, что за всю дорогу ни разу не отпустил. — Бану не вернётся так рано, не волнуйся.              Да, именно это и напрягает юношу, именно это останавливает от того, чтобы поддаться невозможно сильному желанию пойти за Тэхёном.              Но он идёт. Входит внутрь здания, следует за мужчиной в лифт и отсчитывает каждый этаж, упрямо глядя в цифры на дисплее. Внутри него зудит какое-то острое предчувствие, но он списывает всё на усталость.       

Anil Emre Daldal — 3am

      В квартире Тэхёна темно, и он даже не удосуживается включить где бы то ни было свет. Ждёт, пока Чонгук скинет обувь, а после снова касается ладони и тянет за собой куда-то вглубь коридора. Жилище просторное, это ощущается даже без освещения — коридор очень длинный, потом лестница, несколько дверей, ведущих в комнаты. Юноше ужасно интересно взглянуть на всё здесь при свете дня — посмотреть, как привык жить Тэхён, какой стиль и цвета предпочитает, какие вещи его окружают. Но ему сегодня не предоставят такой возможности, а точнее — частично.              Только спальню покажут.       И как только они в ней оказываются, у Чонгука пережимает все внутренности.              — Я едва держался, — Тэхён стоит прямо посреди своей комнаты, не оборачиваясь. — Ты бы знал, как сильно мне хотелось встать возле тебя цербером и не давать всем этим людям смотреть на тебя.              Юноша не дышит, стоя всё ещё у двери. Глаза его бегают по комнате, изучая, ведь мужчина сразу же включил приглушённую подсветку под потолком, когда вошёл. Но на самом деле Чонгук ищет, куда себя деть.              — И в то же время, — Тэхён всё-таки поворачивается к нему, едва задирая подбородок, — хотелось, чтобы все смотрели. Чтобы каждый видел, насколько ты невероятный.              Голос такой летящий, слова на выдохе от эмоций.              — Они разглядывали твои творения, а не меня, — сдавленно от чужого на себе взгляда. — Это исключительно твой талант заставлял их смотреть с таким восхищением.              — Но вот я смотрел только на тебя, как и обещал, — Тэхён немного разводит руками, поджимая на миг губы и весь выглядит так, будто извиняется за то, что чувствует. — И лучшего зрелища в моей жизни не было, мой шафран.              В его глазах подрагивают слёзы — это навсегда пригвождает Чонгука к этому человеку.              — Тэхён… — он хочет подойти, хочет не дать мужчине расчувствоваться, ведь видит, как тому неловко за самого себя впервые, но остаётся стоять на месте.              — Не говори ничего. Просто знай, что я никогда не хочу забывать этого дня.              Силы всё же находятся, ноги слушаются, и юноша делает несколько уверенных шагов вперёд, хватается за пиджак на груди и жмётся почти вплотную, заглядывая снизу вверху в такие ранимые сегодня глаза.              — И я тоже. Хочу, чтобы тот твой взгляд никогда не менялся.              — Не сможет, мой шафран. Всегда буду так на тебя смотреть.              Чонгук в отчаянии опускает веки и облизывает губы — невольно, без умысла, всего-то от переизбытка эмоций, но Тэхён и так держался достаточно долго.              Он наклоняется и цепляется поцелуем, словно утопающий за спасение. И юноша не собирается отпираться, отталкивать, продолжая издеваться своей же игрой в недотрогу — мгновенно отзывается и целует в ответ не менее напористо, потому что ужасно скучал. Даже не знал, что люди в принципе умеют так сильно.              Пальцы его крепче сжимают мерцающую в тусклом свете ткань пиджака, тянут на себя, прося о более тесном контакте, и мужчина понимает — оно.              Никаких ограничений и сомнений сегодня нет и не будет, он видит это по уверенному взгляду, когда распахивает глаза и встречается с орешинами, уже наливающимися желанием.              — Ты стал ещё слаще, знаешь? — Тэхён обвивает чужую талию.              — Это просто ты уже успел позабыть, какой я на вкус.              — Такого не может случиться, — посмеивается мужчина и подталкивает Чонгука в сторону своей постели.              Нет страха. Нет нерешительности. Нет ни единого сомнения.              Чонгук был готов сделать этот шаг ещё тогда, в душевой, а сейчас и подавно. И ему совершенно не страшно, когда его уже опускают на смятое воздушное одеяло, спрятанное в чёрном пододеяльнике.              — Я почему-то был уверен, что ты педант до мозга костей, — острит юноша, пользуясь тем, что Тэхён ненадолго отрывается от его губ, чтобы поудобнее устроиться между его ног.              — Ты о чём?              — О постели, — усмехается Чонгук. — Меня бы мать уже в пух и прах разнесла за то, что не заправлена.              — Я просто знал, — Тэхён снова оказывается лицом к лицу и дышит в чужие губы, — что сегодня здесь будешь ты. Не стал тратить время на бесполезный порядок.              — То есть, ты был уверен, что я не откажу? — юноша сужает глаза, но руки его ложатся на талию Тэхёна, причем так уверенно, словно между ними близость была много раз. — Я такой читаемый? Предсказуемый? — тревожится о собственной простоте в чужих глазах.              — Ты такой же полный желания, как и я, — низко произносит мужчина, очерчивая кончиком носа чужой подбородок, затем скулу и подбираясь к мочке уха. — И это не предсказуемость, а взаимность, мой шафран. Я за неё готов себе сердце из груди вырвать.              — Ты мне сейчас своими словами вырываешь, — Чонгук тяжело выдыхает, но не от того, что его мочки уже языком касаются — от честности.              Такие слова в такой момент — крайняя точка. И юноша больше ни о чём не думает.              Он неловко избавляет мужчину от пиджака, бросает куда-то возле кровати и тянет руки к рубашке, тащит её из-под брюк и с особым желанием прикасается к коже на боках под тканью. Чонгук чувствует первую порцию теплой мягкости и выдыхает — ему хорошо. Чертовски хорошо просто дотрагиваться и знать, что ему не то, что это позволяют, от него этого до дрожащих рук хотят.              Тэхён делает то же самое, потому что устал быть без Чонгука, устал не трогать, соскучился по ощущению своего мерцающего сердца, когда под пальцами медовый бархат горит. И он пускает руки под футболку, только теперь он может свободнее ласкать каждый участок тела под материей, ведь сегодня не нужно беречь каждый уродливый синяк, сегодня можно лелеять без тени страха сделать неприятно.              Тэхёну лишь от одной мысли о том, насколько сильно он жаждет сделать приятно Чонгуку, становится дурно — настолько невообразимое желание, давящее на мозг и вынуждающее думать только о комфорте другого человека, только о его желаниях и нуждах — позабыть о себе к чертовой матери.              И поэтому, когда юноша рвано просит снять надоевшую рубашку, он не отказывает: стоя на коленях меж чонгуковых бёдер, он освобождает крошечные пуговицы из узких отверстий, не отводя глаз, что в этот момент кажутся вовсе не глазами, а демоническими кратерами — затягивают, впитывают в себя и становятся клеткой, в которую Чонгук добровольно входит, сам за собой поворачивает ключ и швыряет куда подальше, чтобы обратно не вернуться.              Мужчина избавляется от рубашки, а затем мягко спрашивает:              — Могу я…              — Да, — перебивает Чонгук. — Всё можешь, не спрашивай.              Тэхён и сам это знает. Он прекрасно знает, что ему уже дозволено абсолютно всё, но он обязан спросить — обязан дать понять, что в первую очередь думает лишь о нём.              И это знает Чонгук.              Так прочно въелись друг в друга, словно пятна, которые больше ничем не вывести, оттого и знают о том, что друг с другом можно, а что нет.              А можно всё — до последнего.       

Ryan Caraveo — 100 feet deep

      Чонгук приподнимается, чтобы мужчине было удобнее, но пользуется моментом и прежде чем поднять руки, на миг обхватывает лицо напротив и прижимается губами, уже успев соскучиться по поцелуям за последние несколько минут.              — Мне так нравится, когда ты такой, — с усмешкой.              — А мне так нравится тебе нравиться, — на выдохе.              Тэхён уже поднимает край футболки и тянет наверх, избавляет от неё юношу и, обнимая за талию одной рукой, а второй пуская пальцы в волосы на затылке, целует. Чуть наклоняется, чтобы снова уложить Чонгука в темноту одеял. Тот бродит пальцами по крепкой груди, ощупывает будто впервые, но уже в разы смелее, чем в отеле, и пытается поспеть за жадными поцелуями, что всё набирают и набирают обороты, становясь глубже и развязнее, ведь Тэхён уже весь объят желанием, потому и сдерживаться сил почти нет.              Он целует грубо, целует чересчур влажно и громко, прикусывает губы и кончик чужого языка, а когда проходится своим под верхней губой Чонгука, тот не ожидает, что это окажется настолько приятно. Он издаёт мычащий звук, пальцами прихватывая чужие бока и желая этого ещё раз. Тэхёну даже слышать этого не нужно — всё понимает и проводит языком под губой ещё раз, а после скользит им глубже внутрь, заигрываясь с чонгуковым.              Одной рукой мужчина поглаживает шею, изредка сжимая на короткое мгновение, а второй он уже спускается вниз по изгибам дрожащего тела и проходится по приподнятому бедру. Даже сквозь ткань джинсов Чонгук ощущает, какой жар исходит от тэхёновой кожи, как горит каждый сантиметр, как просит о большем.              — Ты знаешь, у меня ведь для тебя, — бормочет полупьяно Тэхён в шею, посылая вибрацию по коже, доходящую до самой сути его нутра, — есть подарок.              — Что? — Чонгук запрокидывает голову в подушки поглубже, потому как от голоса, что змеей вьётся по его чувствительной шее, соображать не выходит. — Сейчас точно время для этого?              Он елозит в чужих руках, извивается в нетерпении, ведь возбуждение уже довольно болезненно упирается в ширинку джинсов, и хочется хотя бы немного ослабить это узкое давление. Ещё и рука Тэхёна до сих пор гуляет по его бедру, переходя уже на внутреннюю часть, где жар ощущается в разы сильнее, отчего Чонгук готов задохнуться уже сейчас.              — Именно сейчас и время, — Тэхён давится медовым вкусом чужой шеи и не хочет прекращать, но ему и правда нужно вручить подарок.              Очень нехотя, он оставляет ненадолго Чонгука и подходит к комоду, а после возвращается с небольшим коробком. Простым, чёрным, лаконичным, без надписей.              — Почему сейчас? — юноша выглядит не совсем довольным, потому что не понимает, для чего нужно вручать подарки именно сейчас, когда у него от возбуждения уже плавится мозг.              — Открой и всё поймешь, — мужчина снова меж его ног сидит на коленях и с замершим сердцем ожидает реакции.              Чонгук открывает плотную крышку и с секунду вглядывается в содержимое коробки. Осторожно берётся за один край и вынимает наружу…              — А что это? — он пытается разложить нечто на крошечном участке одеяла между ними, но в полумраке ему практически ничего не ясно.              Что-то переливается крошечными камнями, что-то очень тонкое и изящное — украшение. Очевидно. Только…              — Позволь, я сам на тебя его надену.              — Как и всегда?              — Как и всегда, — Тэхён кладёт пальцы поверх чонгуковых на этих словах, укрепляя их незримую связь, а после берёт подарок и просит Чонгука лечь обратно.              Не очень понятно, но волнительно до ухающего за рёбрами сердца, и юноша укладывается на спину. Вздрагивает, когда понимает, что его джинсы расстегивают, потом тянут с бёдер и бесстыдно касаются резинки белья указательным пальцем.              Чонгук не может пошевелиться, не может вдохнуть, и от волнительной истомы по всему телу его сковывает. Он может лишь приподняться, чтобы помочь снять с себя бельё, и теперь ощущает, как его щёки, что и без того горели, теперь и вовсе полыхают неудержимым огнём, способным сжечь всё вокруг.              — Смотри, мой шафран, не отворачивайся, — усмехается Тэхён, уже обнажая его крепкое возбуждение, глядя при этом прямо в глаза, отчего всего Чонгука сводит ещё сильнее.              Мужчина отбрасывает хранящую тепло чужого желания тряпицу в сторону и аккуратно берёт лежащий рядом подарок. Расправляет и кончиками пальцев дотрагивается до члена, что жмётся ко впалому животу. Небольшой, аккуратный, с налитой розовой головкой, что так и путает мысли и вынуждает опуститься к ней… Губами.              Чонгук задыхается. Он глотает ртом воздух, откидываясь обратно в подушки, но тут же чувствует, как жар чужих покровов испаряется, оставляя пустоту и жажду этого прикосновения, увеличившуюся в разы.              — Я же сказал смотреть, Чонгук.              Блядство.              — Я сейчас… — рваный выдох, когда внизу снова становится горячо — язык обводит головку. — Сгорю от стыда.              — Как по мне, лучше сгореть от возбуждения, разве нет?              Снова пусто. Снова хочется его губы на себе. Юноша выдыхает, не зная, куда себя деть — чувствует себя до ужаса открытым, беззащитным.              Но и в то же время таким чертовски нужным и желанным, что его беспомощность сейчас ему даже приходится по душе.              Тэхён аккуратно продевает подрагивающий член в свой подарок, одна только мысль о котором сводила его с ума с того самого момента, как он воссоздал его в своей голове. Украшение изящное, тонкое, с чувством — ровно такое же, как и сам Чонгук. Переливающиеся золотыми бликами цепочки обхватывают орган плотно, садятся идеально по размеру, и дизайнер довольно улыбается — ему хватило всего одного раза — тогда, когда он держал его член со своим в руке — чтобы запомнить размер и вплоть до миллиметра создать нечто идеальное.              Полупрозрачные нити из чистого золота свисают вплоть до самой мошонки, немного щекочут, повышая чувствительность, и Чонгук вновь поднимает голову.              Лучше бы он этого не делал.              Сердце отказывается работать в привычном режиме — оно глохнет, как и глохнут все звуки вокруг — юноша теряется в пространстве.              Это невозможно красиво.              И только Тэхён мог сделать подобное.              Голова идёт кругом сильнее, Чонгук пытается подобрать слова, но во рту внезапно становится сухо, как в пустыне, и он отчаянно прикрывает глаза — от взгляда Тэхёна ещё дурнее.              Мужчина любуется тем, что создал. И явно не только тем, что сейчас красуется на стоящем члене — пытается насытиться тем чувством, что породил в этом юноше, который сейчас сжимает простынь вспотевшими ладонями и изнывает от желания, подпитываемого неподдельными эмоциями. Чонгук восхищён, взбудоражен и до сердечных спазмов влюблён. Он даже не стесняется того, что к его вискам скатываются предательские слёзные тропинки — чересчур полон. Весь охвачен обожанием к Тэхёну, и сил хватает только на то, чтобы признать себя сражённым и покорённым до самой макушки.              — Не тесно?              Он словно издевается, но на самом деле не знает, куда ему деть полыхающую от восхищения душу. Тэхён впервые ощущает себя чем-то мелким, несущественным — перед ним всё, что имеет значение, а он сам больше ничего не значит и не стоит. И готов всю жизнь вот так удивлять Чонгука, если тот будет одаривать такими взглядами, от которых внутренности сами себя выворачивают наизнанку.              — Нет, — глухо.              — А так? — мужчина намеревается извести его до конца.       

Ex Habit — Love me

      Он снова приникает губами и вбирает в рот алую головку, что уже сочится полупрозрачными каплями, смакует терпкий вкус и даже здесь чувствует отголоски любимых медовых оттенков.              Чонгук. Сладкий. Везде.       Абсолютно.              Над головой Тэхёна раздаётся приглушённый стон, за звук которого мужчина готов прямо сейчас спуститься в ад и добровольно раздать каждую частицу своей души всем демонам.              Горячая шершавость его языка оборачивается влажной тягучей нежностью, которая топит член, увлажняет и скользит так мягко, что Чонгук забывает не то, что как дышать, а как вообще существовать. Мужчина берёт глубже — нарочно придавливает собственное творение языком к основанию, усиливая тугое ощущение тисков, пока плотная головка доходит практически до горла. Не давится — наслаждается.              Слышать ужасно тяжёлое дыхание где-то над головой и изредка срывающиеся стоны — та самая благодать, которую, Тэхён, в секунду думает — не заслуживает. Но сейчас он здесь, между разведённых в стороны подрагивающих бёдер и в охваченной запахами вожделения комнате, а значит он — на своём месте.              Слышать, как Чонгуку хорошо — счастливо.              — Аххнгх, — захлебывающийся стон оглушает, но Тэхён не думает останавливаться — пальцами касается мошонки и легонько сжимает, выбивая из юноши ещё один гортанный звук.              Перебирает, ласкает подушечками, не прекращая двигать головой — неторопливо, растягивая удовольствие настолько, что у Чонгука мутится рассудок. И ему совершенно не ясно, чего он желает прямо сейчас — кончить, наконец, чтобы его напряжённое естество перестало погибать в истоме, или же продлить эту невозможную пытку, чтобы сгинуть совсем.              И он всё же умирает. Ему нужно совсем немного — ещё пара скольжений языком по головке внутри вакуума и горячей узости, и одно лёгкое поглаживание по бедру вверх. Юноша изливается, не стесняясь собственной громкости и чувственности стона, пронзающего тишину огромной спальни. Что-то может его ещё больше подвести к краю? Да — Тэхён сглатывает всё до последней капли, смотря снизу вверх неестественным взглядом, выдающим одержимость.              Самая настоящая, глубинная, почти что животная — просыпается, стоит только Чонгуку безмолвно позволить себя коснуться. И мужчина не пытается сдерживать её, ведь видит, как его нескончаемый идефикс буквально вшивается в юношу и сеет ростки, которые стремительно прорастают и порождают в Чонгуке такую же безумную одержимость им одним.              — Так и думал, — низкий голос нарушает тишину и переплетается с тяжёлым дыханием Чонгука. — Ты безбожно вкусный везде.              Юноша, разнеженный после оргазма и пробирающей ласки, заливается алым так сильно, что жмурит глаза и всё ещё пребывает где-то на границе с реальностью. Слов не находит ответных.              Они и не нужны. Тэхён подползает выше, любуется этой красноречивой негой на любимом лице и сцеловывает невысказанное. Мягко, неторопливо, топя в бескрайней нежности. Но сил не достаёт — ему всё же нужно больше. Он постепенно углубляет поцелуй, а рука уже блуждает по обнажённой груди, ползёт ниже, и мужчина ощущает, как чужой живот напрягается, вьётся волнами под касанием, словно прося ещё. И не может отказать, как и всегда — сжимает кожу в районе пупка, проникая языком уже достаточно глубоко, чтобы вызвать новую волну возбуждения в Чонгуке.              Юноша обеими руками поглаживает тэхёновы щёки, большими пальцами задевая крылья носа и жаждая лишь того, чтобы это самое лицо в своих ладонях навечно отпечатать и ощущать приятным покалыванием от одного только воспоминания этой ночи. Время неумолимо растягивается, а Чонгук еле живым сознанием может помышлять только о том, что ему хочется эту бесконечность растянуть ещё сильнее — будто есть куда.              Тэхён задевает член, что ещё мягок, но уже потихоньку наливается напряжением, оглаживает золотые цепи и не может надышаться в поцелуе, от которого гибнет в миллионный раз. Юноша реагирует на каждое поползновение чужих пальцев на себе — от каждого содрогается, распаляясь сильнее. Не думал, что сможет так скоро возжелать снова, но вот он — весь оборачивается желанием и не может сдержать глухого мычания, пока его язык уже сладкой грубостью всасывают, делая больно.              Это подстёгивает — усиливает все остальные ощущения, и Чонгук разрывает их поцелуй, чтобы тяжело и шумно выдохнуть, как от гонки. Ему нужно дышать, нужно хватать густой кислород, но как же трудно это ему даётся.              — Ты такой отзывчивый, я прямо схожу с ума, мой шафран, — так же загнанно дышит Тэхён, пока глаза его сверкают словно драгоценные камни. — Скажи мне, что хочешь продолжить…              — У тебя разве есть сомнения? — сипло, едва слышно.              — Главное, чтобы у тебя их не было.              — Я хотел этого ещё тогда в отеле. И с того дня ни на миг от этой навязчивой мысли не мог отказаться.              Юноша звучит уверенно, глядя прямо в бурлящие радужки напротив, и оттого, что он впервые говорит нечто сокровенное, у мужчины стопорятся все органы. Он знает разного Чонгука, но такого видит — слышит — первый раз.              — Тогда дай мне минуту.              Куснув чужую нижнюю губу, он приподнимается и, перевалившись через юношу, дотягивается до прикроватной тумбочки из тёмного дерева. Когда он снова устраивается сбоку, Чонгук замечает в длинных пальцах небольшой тюбик и шуршащую упаковку.              — Я буду предельно осторожным, — дрогнувшим голосом говорит Тэхён. — Нужно немного потерпеть.              — Всё, что скажешь — сделаю.              Мужчина замирает. Сразу же понимает — он то же самое писал ему, а теперь Чонгук вторит это. Не высокопарную фразу, не что-то, что звучит пафосно и для красоты — честность. Готовность. Самоотдачу, которая нерушима и полностью оправдана.              Для Тэхёна полное доверие юноши сейчас не галочка, которую он мог бы поставить в своей голове — для него это высшая блажь, самая значимая награда, которую он, кажется, даже не заслуживает в полной мере.              — Тэхён, ну же, — юноша подталкивает, выводя из оцепенения выжидающим голосом и немного ёрзая бёдрами — истома уже не просто цепляет каждую вену, она уже добирается до рассудка и крошит его в пыль.              Мужчина выдавливает немного геля на пару пальцев, катает его большим, увлажняя до середины оба и склоняется к Чонгуку, что немного съёживается от пугающей неизвестности.              — Приподними ноги, — тот послушно сгибает в коленях. — И раздвинь.              Это не пошло. Не грязно.              Тэхён звучит трепетно, боясь в чем-то ошибиться, и юношу успокаивает тон обожаемого голоса, что действует на нервы бальзамом от любого переживания.              Мужчина ласково водит указательным пальцем по кольцу мышц, давая Чонгуку время свыкнуться с первым ненавязчивым ощущением в месте, которого ещё никто не касался. И как только он норовит протолкнуть подушечку внутрь, ищет его губы в полумраке и затяжно целует.              Терпимо. Тэхён медлит. Не двигает губами, только прижимается, чувствуя, как юноша под ним несколько напрягается подрагивающей струной, и когда медленно проталкивает палец глубже, проникает языком сквозь сомкнутые губы. Параллельно, смягчая лёгкое жжение щадящей лаской языка внутри. Мужчина едва ощутимо двигает пальцем, продолжая целовать, после так же бережно вынимает и не забывает спросить:              — Всё хорошо?              — Угу, — только и может выдавить Чонгук.              Ново. Странно. Но приятно.              Было до момента, пока Тэхён не начал вводить два пальца сразу. Вот тут-то юноша теперь втягивает носом воздух, привыкая к ощущению большего жжения внизу и увеличившейся наполненности.              Снова поцелуй — снова залечивает дискомфорт. И Чонгук свыкается, даже тогда, когда мужчина легонько разводит пальцы в стороны, расширяя узость внутри. Языком тоже движется глубже, заглушая неприятные ощущения, и когда юноша начинает свободнее отвечать, понимает, что всё в порядке. Больше не спрашивает и, не переставая горячо целовать, нащупывает открытый бутылёк, помогает второй рукой и давит ещё немного.              Три пальца. Чонгук превращается в обнажённый нерв, что вот-вот ударит током. Тэхён совершает поступательные движения, не набирая темпа, двигается ужасно медленно и ласково, а губы его уже гуляют по сахарной шее, собирая мурашки.              — Скажи, когда будешь готов, — слова впечатываются в кожу.              Юноша хочет свести ноги, но Тэхён не позволяет — нужно перетерпеть, потому локтём прижимает подрагивающее бедро к себе и прикусывает ароматную кожу, после сразу зализывая.              — Возьми его, — требует он, давя словами на ключицу.              — Что? — задыхаясь.              — Свой член, — пальцам внутри становится свободнее. — Станет лучше.              И Чонгук слушается. Трясущейся ладонью берёт сам себя, ощущая переплетения металла, и правда — легчает. Чувство растяжения изнутри притупляется приятной лаской снаружи — юноша неспеша проводит от головки к основанию и обратно, проходя через барьер в виде подарка.       

breathe. — Grace

      — Тэхён, ты можешь… — через какое-то время выжимает из себя Чонгук, уже совершенно не понимая собственных ощущений.              Дискомфортно — но до одури хорошо. Всё смешивается, сплетается в жутко давящий ком желания, норовящий совсем скоро треснуть.              Тэхён осторожно вынимает пальцы и, оставляя последний поцелуй в ярёмной впадине, просит:              — Перевернись.              Помогает, разворачивая поперёк кровати, но почему и зачем, юноша даже не думает спросить — какая к чёрту разница? Сейчас он может думать лишь о том, что внутри неприятно пусто, и, к своему удивлению, ему хочется пальцы Тэхёна обратно.              Может, даже глубже. И чаще.              Сумасшествие.              Пока он собирает хаотичные мысли в кучу, что не особо выходит, мужчина уже разрывает обёртку презерватива и поражается, когда слышит:              — Не нужно.              — Чонгук?              Стоя на коленях спиной, ещё не склонившись в раскованной позе, юноша, не соображая, отвечает:              — Это наш первый раз, — с придыханием. — И я хочу почувствовать тебя. Одного тебя. Без всего этого.              Этот несносный Чонгук когда-нибудь перестанет доводить Тэхёна до состояния безумца? Мужчина молится, чтобы нет.              Он поджимает губы, сдвигая брови к переносице от того, как сильно его захлёстывает эмоциями — услышать такое чересчур. Отбрасывает в сторону презерватив и находит рядом тюбик, но движения резкие — руки дрожат, ведь он всё ещё не обуздал своё сердце, что отбивает чечётку, делая так больно, что приходится дышать ещё чаще.              Безмолвно Тэхён касается поясницы Чонгука и надавливает, принуждая опуститься. И от того, какой вид пред ним предстаёт, он и вовсе прекращает втягивать кислород. Затаив дыхание и помогая рукой, мужчина упирается увлажнённой головкой к порозовевшему входу.              Поглаживая спину, он медлит, не осмеливаясь — именно сейчас вся его решимость куда-то улетучивается и всё, потому что ему впервые в жизни так волнительно… Брать.              Потому что это — Чонгук.       Тот самый, что превратил Тэхёна в своего раба, и заставляет терять рассудок одним своим существованием.              Никогда помыслить не мог, что поистине первая близость с тем, кому сердце насовсем отдано — так изумительна. Непередаваема. Неописуема.              Незабываема.              Только вот, что ему делать с тем, что на это наслаивается ещё одна крошечная деталь, которую он больше не сможет стереть из головы? Как ему справиться с тем, что пока он захлебывается в собственном чувстве, не торопясь войти, Чонгук сам подаётся назад, чтобы, наконец, сделать это?              Его шафран. Его буйнонравый шафран, который от одного только взгляда Тэхёна растекается патокой. Его неопытный шафран.              Почти что насаживается.              — Тэхён, — он едва может говорить. И не ведает, зачем обращается, о чем просит пятью буквами. Просто зовёт, просто смакует любимое имя, которое научился произносить совсем недавно — просто хочет в этот момент быть только с Тэхёном на губах, что дрожат и всё ещё пылают от прошлых поцелуев.              Мужчина берётся за бока — мягко, едва скрывая неутолимую жажду обладать. Даже сейчас, когда он уже это делает — когда берёт Чонгука, который сам этого желает не меньше. И начинает потихоньку двигаться.              Юноша топит лицо в одеяле, превозмогая адское растяжение изнутри и пытаясь сдержать всхлип. Ему почти не больно, но ощущения всё равно страшно дискомфортные, поначалу неприятные, их трудно перебороть и сместить куда-то, отбросить. Но от того, с каким благоговением Тэхён двигается, как ласково перебирает его кожу на спине, становится лучше. Постепенно свыкается.              И когда мужчина одной рукой находит окаменевший член, в который цепи уже довольно сильно впиваются из-за особенно сильного возбуждения, по телу пробегает шумный табун мурашек, заглушающих то жгучее, что не давало сосредоточиться на удовольствии.              — Чонгук, — голос трещит по швам, но Тэхён таки пытается что-то сказать.              — Хорошо… — неуловимо, но мужчина считывает кожей. — Мне хорошо.              Тэхён, не переставая плавно двигать бёдрами, сдерживает себя как может, чтобы не кончить прямо сейчас — он слишком долго этого ждал, слишком остро чувствует Чонгука, и готов разорваться на кусочки уже в это хрупкое мгновение. Но он старается, стиснув зубы, а после тянется к выпирающим лопаткам, целует одну, затем другую и проваливается во впадину между них, чтобы пометить каждый позвонок.              От этой ласки у юноши отключается сознание — это куда интимнее того, что сейчас в целом происходит — прикосновения горячих губ до того полны обожания, что не почувствовать этого попросту невозможно.              Руки Тэхёна блуждают уже более жадно, желая истрогать каждый сантиметр этой податливости и покорности, гуляют по животу и груди, заставляя отзываться и выгибаться на каждом хаотичном касании. Мужчина ненадолго перестаёт двигаться внутри и, обнимая за торс, проговаривает прямо на ухо:              — Хочу, чтобы ты видел это.              И приподнимает на себя, вынуждая стоять только на коленях. Не выходя.              Он остаётся в нём, обнимая и лаская губами чувствительное место прямо под мочкой, а глаза его смотрят прямо.              Прямо в зеркало, что стоит напротив кровати.              — Смотри, как красиво, когда я люблю тебя.              Конечная.       Это точно конечная.              Чонгук проваливается. Он весь обмирает, сжатый чужими руками, пока сердце внутри него окончательно перестаёт трепыхаться.              Он. Никогда. Не захочет. Без Тэхёна.              И то, что тот сейчас с ним творит — за гранью. Понимания, реальности, высшего.              Всё, что сейчас — нирвана.       Всё, что сейчас — прыжок в неё.       Всё, что сейчас — погибель.              — Самое прекрасное, что я держал когда-либо в руках — ты. Только ты, и всегда будешь ты, мой шафран.              Тэхён эти слова из самых недр обезумевшей от любви души достаёт и являет юноше так, словно своё существование вверяет, вкладывает в чужие руки и не боится того, что со всем этим могут сделать.              И он двигается. Снова начинает толкаться внутрь, не дожидаясь ответа — знает, что Чонгуку нужно время переваривать услышанное, поэтому не ждёт — ему хватает этих глаз, что даже через расстояние в зеркальной поверхности к нему обращены чем-то незнакомым, чем-то, что трогает самое потаённое внутри и заставляет не сомневаться ни в чём.              Всё, что между ними — абсолют. Чистый, свежий, истинный.              Чонгук смаргивает слёзы. Чонгук чувствует Тэхёна внутри себя. Чонгук тоже любит.              Громкий стон срывается с его губ, когда он ощущает, нечто неизведанное раньше — что-то задевается. Проходяще, скоро, но остро, вызывая по всему телу тянущий спазм сладкого удовольствия, и юноша стонет снова, когда это повторяется. Тэхёну приходится несколько выгнуться, чтобы достать, но он должен показать, насколько сильно может быть хорошо. И он показывает — он продолжает двигаться, он сам обхватывает его член и залюбливает всего с ног до головы.              Любит.       До дрожащих конечностей и онемевшего сердца.              — Аахх, ах, — чаще, рвано.              Чонгук даже не стесняется того, что сейчас они оба так хорошо различимы в повисшем полумраке спальни в зеркале напротив — он смотрит, пока звонкие стоны слетают с его губ сами по себе. Он не отворачивается. Не может, не хочет. Ему нравится смотреть на то, что сейчас безумно совершается здесь и сейчас.              И правда — до страшного красиво Тэхён его любит.              Мужчина набирает темп, видя — чувствуя — как Чонгуку приятно — тот тонет в удовольствии, уже задыхаясь в собственных вскриках и пытаясь вцепиться в Тэхёна позади себя руками. Он хаотично цепляется за его бёдра, что раскачиваются в скором темпе, а голова откидывается назад, на плечо, и теперь все эти сладострастные звуки наслаждения оглушают мужчину настолько, что он больше не может держаться.              Он собирает последнее, что не даёт провалиться, желая обязательно довести Чонгука до оргазма, и как только он чувствует, что его пальцы топит горячей густотой, больше не терпит — ещё пару раз толкается и выходит.              Не отпускает, но вынимает, чтобы не заполнить юношу своими соками — не хочет доставлять неприятных ощущений.              Он обнимает его, прижимает к своей груди так крепко, что руки быстро немеют. Дышит как загнанный зверь, пока обмякающий в его руках Чонгук тоже пытается справиться с пляской своего сердца и вернуться в утерянное сознание. Он не раскрывает глаз и льнёт к Тэхёну ближе, хотя уже особо и некуда.              И в этот момент, когда то, что так долго тянуло его в разные стороны, наконец подвело к самому необходимому концу, он осознаёт самое главное — умрёт, но без этого человека не останется.              Ни на день, ни на миг.              Хочет ли он сказать об этом? Несомненно. Но молчит, потому как слова почему-то застревают в глотке.              Только вот Тэхёну словесных подтверждений не нужно — он чувствует.              Он бережно укладывает Чонгука, прикрывает одеялом и ложится рядом, не сводя глаз с этой размеренной безмятежности на румяном лице, полном нежности.              Оказывается, что любить его — не только красиво, но и до одури вкусно. Сердцу вкусно.              — Мой шафран, — и больше не находит, что сказать.              Выражает всю благодарность за пережитое и бескрайнее счастье одним лишь ласковым прозвищем, на которое у него каждая клетка отзывается.              — Тэхён, я…              Пытается. Он очень хочет сказать что-то такое же столь ценное, что и ему было даровано, но не в состоянии.              — Тшш, — мужчина не торопит с ответным. — Я знаю. Поговорим после. Хочу, чтобы теперь ты отдыхал.              Чонгука не нужно упрашивать — он вымотан. Как физически, так и эмоционально. Веки его тяжелы, и спать хочется адски. Но он хочет продлить момент единения, поэтому устраивается у Тэхёна под боком словно птенец и не замечает того, как скоро проваливается в сон.              Мужчина ещё с какое-то время нежится в его объятии, поглаживая мягкие плечи и не дыша, чтобы не нарушить покой, но у него самого сна ни в одном глазу, поэтому он тихо выскальзывает из постели. Одевается в домашние шорты и футболку и спускается на кухню.              Эйфория, что приятно кружила голову, буквально в одно мгновение сходит на нет и испаряется, оставляя после себя едва уловимый шлейф, когда Тэхён взглядом сталкивается с Бану, сидящей у кухонного острова.              Она держит за ножку бокал, полный красного вина и кажется отстранённой. Мужчина вглядывается в лицо сестры, сохраняя невозмутимость на своём, и замечает в родных чертах отчетливый холод, напоминающий мёрзлые проталины.              Бану делает глоток, не отводя острого взгляда от брата и насмешливо интересуется:              — Ну и как, понравилось трахать моего будущего мужа?

Сеул для Чонгука пахнет ощущением собственной значимости в чужой мечте, бесконтрольным волнением и чем-то особенно новым, но до одури невероятным — как познание самых глубин своей сущности и признание себя самой восхитительно необходимой частью чужого сдуревшего сердца.