Назланмак

      Стамбул для Тэхёна пахнет шатким предостережением, невыносимым выбором и чем-то жутко жадным — словно реальность планомерно пытается отнять то, что он так долго искал всю свою жизнь.

      — Ну? Так и будешь молчать?              В сестринском лице пусто. Ровно. Штиль. Но Тэхён уверен, что это лишь временная тишина, нарочитое спокойствие, которое обязательно обернётся тайфуном. И предотвратить его — отныне главная задача.              — Что ж, так даже лучше, — мужчина идёт уверенно, не тронутый паникой, потому как не в его стиле поддаваться эмоциям и страху. — Я ведь и сам планировал поговорить об этом, поэтому и позволил полететь со мной.              — Вот как? — глаза Бану на миг сверкают злобой, но тут же тухнут — она умело управляет собой. — Тогда можешь начинать.              Она делает глоток вина, чувствуя, как голова уже прилично тяжелеет, но даже несмотря на это, держит себя в руках по двум причинам: сейчас нужно быть крайне осторожной, чтобы узнать об этих отношениях всё, что ей позволят, а после уже выстраивать план действий. Но вторая причина кроется в том, что девушкой завладело незнакомое прежде чувство, и потому как тело, так и мозг попросту не понимают, как реагировать. То, что родителей никогда не было рядом, вопринималось через время уже как должное, перестало зудеть тупой болью в груди, утихло. Но то, что её предал Тэхён — её брат — тот, кому она всегда могла вверить душу — ранило, как ничто и никогда. И пока открытая рана на сердце разрастается, кровоточит и уничтожает изнутри, Бану не в силах даже сорваться на крик — осознание доходит ужасно медленно, но вместе с тем дико болезненно, постепенно, ввинчиваясь тупым ржавым гвоздём в сознание.              — Я уже не раз говорил тебе о том, что пора оставить мысли о человеке, который на тебя не обращает никакого внимания, — начинает Тэхён, садясь напротив и складывая руки в замок. — Помнишь? Сколько раз ты звонила мне и мы обсуждали какого-то призрачного парня, в которого ты влюблена. И каждый раз я твердил тебе одно и то же, но ты отказывалась слушать.              — И что? Решил, что раз я не прислушиваюсь к тебе, то прибрать его к своим рукам — лучший выход? — её пробирает нервный смех.              — Не неси ерунды, — сухо. — Просто хочу и сейчас донести до тебя, что принуждением ничего не добиться.              — Это ещё нужно проверить, — Бану откидывается на спинку стула и забрасывает на неё локоть, садясь более раскованно. — Любовь — штука непредсказуемая, взрастить с годами вполне возможно.              — Нет.              Мужчина обращает пристальный взгляд на Бану, отрезая своим коротким «нет» все её ужасно наивные и идиотские рассуждения. Нет, в его понимании чувство вспыхивает сразу же, оно словно заноза — впивается внезапно, тут же давая о себе знать острым уколом и разрастающимся зудом в месте прокола. Любовь незаметно, как деревянная щепка вонзается в сердце, глубоко и неприметно, как и под кожу, чтобы вытащить ничем нельзя было. И все эти байки про то, что можно это вырастить в себе с годами, Тэхён не верит и никогда не будет верить.              Если тебя не резануло с самого начала — не зацепит и дальше.              Очевидно, не подлежит спорам.              — Ну же, братец, — наигранно ласковый голос сестры ужасно напрягает, заставляет обращаться вслух сильнее, чем требуется. — Только не говори мне, что в тебе что-то колыхнулось. Тебя же кроме работы ничего не интересует, а Чонгук для тебя так, временная забава. Так что так уж и быть, я даже могу простить вам то, что я слышала за дверью.              — Бану, — он наклоняется вперёд, обдавая сестру ужасной тяжестью иссиня-чёрных радужек, полных предостережения, — Чонгук — мой. Отныне и впредь. Я хочу, чтобы ты услышала и приняла — он со мной, он мой, он мне.              Бану ёжится, словно её облили ледяной водой из ведра, ведь она и вправду предполагала, что между Чонгуком и Тэхёном что-то неважное, лишь физическое и никак не внутреннее. Она очень хорошо знает своего брата, чтобы понять — он не лжёт. И он говорит даже меньше, чем чувствует, а значит это — катастрофа.              Её личная преисподняя, в которой она уже начинает метаться, как в клетке.              — То есть… — она впервые за весь вечер начинает ощущать, как больно стучит сердце в её груди. — То есть ты можешь вот так запросто плюнуть на наши с тобой отношения? На меня? Ради какого-то парня?              — Конечно же, нет, — Тэхён устало опускает веки. — Мне тяжело. Никогда бы не подумал, что окажусь в подобной ситуации, где с одной стороны окажешься ты, а с другой — любимый человек. Но что имеем, то имеем. Я не буду кривить душой — я не надеюсь на твое понимание, уж поверь. Зная, что может твориться в твоей голове, — тише, но без сглаживания углов, — я предполагаю, что ты не сможешь смириться. И потому я вынужден предупредить тебя: не вздумай навредить ему.              — Клянусь, я не могу поверить, — она неестественно громко смеётся, что вызывает у Тэхёна лёгкое отвращение. — Не верю, что мой брат, мой Тэхён угрожает мне из-за своей интрижки.              Она продолжает смеяться, но мужчине отчётливо видно, как сильно и крупно дрожит её ладонь, сжимающая тонкую ножку бокала. Вот-вот, и этот приступ болезненного смеха превратится в самую настоящую истерику. Тэхён незаметно выуживает телефон из кармана и отыскивает в контактах нужный номер, оставляет открытым и всматривается в сестру.              — Во-первых, повторю, что наши отношения с Чонгуком — крайне серьёзные, как бы тебе это не было неприятно слышать. А во-вторых, я не угрожаю, а предупреждаю. Чонгук не виноват в том, что не смог почувствовать к тебе что-либо. И издеваться над ним за это ты не имеешь права.              — Я все равно выйду за него замуж, братишка, — Бану допивает последнее, облизывает тёмные губы и смотрит захмелевшими глазами куда-то сквозь Тэхёна, словно бредя. — Выйду, стану его женой и выбью из его проклятой головы каждую мало-мальскую мысль о тебе. Полюблю так, как ты не сможешь.              Тэхён на это лишь усмехается, опуская голову.              — Ты ведь понимаешь, что если расскажешь отцу обо всем, то разразится скандал, — продолжает девушка. — И ты не сможешь помешать тому, чтобы свадьба состоялась. Для этого тебе придётся меня разве что убить, братец, — она жмёт плечами, картинно искажая лицо гримасой невинности, но брат никак не реагирует.              — Иди в свою комнату, — не просит, а приказывает, как когда-то в детстве. — Завтра утром самолёт в Стамбул.              — И это всё? Я думала, что мы ещё немного поболтаем, — Бану соскальзывает со стула и через мгновение оказывается рядом. — Думала, поделишься, какой он в постели.              Тэхён никогда прежде не позволял себе и пальцем касаться сестры. Но сейчас желание передавить ей шею рождается где-то на дне его разума, только он достаточно силён, чтобы не поддаться подобной мерзости, а потому он лишь поворачивается к ней лицом и равнодушно бросает:              — Тебе этого никогда не узнать.              Бану тратит все последние силы на то, чтобы сдержаться и не вцепиться в брата прямо сейчас, но мышцы лица всё равно предательски играют на её лице, и она резво разворачивается, чтобы как можно быстрее остаться одной.              Тэхён ослабляет вожжи, немного отпускает свою сдержанность и тяжело, шумно выдыхает, кладя раскрытые ладони на столешницу. Он запрокидывает назад голову, что начинает давать о себе знать частой пульсацией в висках и закрывает глаза. Да, не так он представлял себе этот разговор, но считает, что звучал вполне достойно, да и это — сейчас максимум того, что он мог выдать. Он ведь совершенно не ожидал того, что Бану сможет застать их именно сегодня, в такой момент, а потому мысли в голове хаотично спутались, но даже несмотря на это, он донёс всю правду вполне спокойно. И был честен: на понимание со стороны сестры не надеется ни в коем разе — это было бы ужасно нелепо и смешно — да и уверен в том, что с этого момента нужно быть крайне осторожным. Не ему — Чонгуку в первую очередь. Его сестра показала себя довольно равнодушной, но Тэхён не глупец, он знает её от и до, а также знает наизусть каждую строчку из её толстой медицинской карты, поэтому отныне придется жить в вечном состоянии готовности к чему бы то ни было.              Тэхён будет сильным. Будет делать всё, что от него потребуется и гораздо больше. Он сможет уберечь своё счастье от мрака, что уже опускается на их головы, он справится со всем, что только уготовила им судьба. Он вынесет всё на своих плечах в одиночку, лишь бы Чонгук никогда не ощутил на себе и грамма тьмы, исходящей от его сестры.              С этими мыслями мужчина возвращается в свою спальню и осторожно пробирается в постель, к Чонгуку, по которому уже жутко соскучился. Один только его запах в секунду успокаивает и даёт тревожным мыслям расползтись по углам. Мерное дыхание юноши, его беззащитная поза и вид длинных густых ресниц, отбрасывающих тени — всё это самым надёжным пластырем ложится на каждую царапину внутри Тэхёна, и тот забывает обо всём, что было внизу, на кухне. Мужчина подбирает Чонгука к себе и не может не покрыться мурашками, когда тот во сне обвивает его торс руками и кончиком носа жмется куда-то в шею, обдавая сонным дыханием.              Всё, что ему нужно — Чонгук. Он одним своим существованием превращает Тэхёна в водную гладь, не тронутую ни ветром, ни тревогами. И за этого человека он и вправду вырвет из груди своё сердце, не раздумывая ни секунды.              А всё, что будет потом — со всем справится и без органа в груди — ради него одного.       

⌘⌘⌘

      Когда Чонгук просыпается, Тэхёна уже нет в постели, и юноша протяжно выдыхает, проводя рукой по чужой смятой подушке. Он поворачивается на бок, не желая вот так сразу вылезать из-под одеяла и пытаясь ещё хотя бы несколько минут напитаться запахом тэхёновой кожи, что теплится среди тканей. Тело ноет, совсем не привыкшее к тому, что было ночью, но Чонгуку уже хочется снова почувствовать сильные горячие руки на себе, ощутить, как его нетерпеливо сжимают, целуя при этом куда-то в шею. От этих мыслей, что внезапно вторгаются в голову, низ живота затягивает, и дыхание сбивается, отчего юноша накрывается с головой и пытается перестать думать в этом направлении.              — Ты так сладко спал, я не смог решиться на то, что бы разбудить тебя, — глубокий голос гремит где-то сверху, и Чонгук жмурится прямо под одеялом. — Ну же, я видел, что ты не спишь, вылезай, — мягкая улыбка звучит в голосе.              Юноша медленно опускает край, показываются беличьи глаза, а после и всё лицо, ужасно притягательное после сна и огромной порции любви, которой его одарили прошлой ночью. Волосы взъерошенные, волнами лежат на подушке, а губы очаровательно приоткрыты, и Тэхён не может остаться в стороне: наклоняется, срывая первый за утро поцелуй, от которого под опущенными веками блестит светлое марево.              — Эй, — Чонгук легонько отталкивает его от себя, упираясь в грудь и переворачиваясь обратно на спину. — Ну я же ещё даже не умывался.              — Думаешь, меня это отталкивает?              — Должно.              — Глупость какая, — Тэхён тянет пальцы к любимой линии скулы, гладит, подбирается к губам и ласкает их уголок. — Ты выспался?              — Да, — лёгкая улыбка рисуется на лице. — А ты?              Мужчина машинально кивает, хотя он не спал до самого утра — в голове не укладывался разговор с сестрой, лезли разные мысли о том, что будет дальше и чего вообще можно ожидать, к чему готовиться, что предугадывать. Сначала Тэхёну подумалось, что Чонгуку нужно знать об этом. Нужно, чтобы быть осторожным, когда он будет уже дома, в Стамбуле. Но потом мужчина отмёл эту мысль и решил, что наоборот — находиться в неведении ему будет куда лучше. Он восприимчивый, чувствительный, он не сможет спокойно ужиться с мыслью, что об их отношениях стало известно — будет нервничать, наделает ошибок. Выдаст себя при первой же возможности, а Бану этим нагло воспользуется и испортит всё, что только можно. Нет, Тэхён решил, что пока сам не будет контролировать ситуацию полностью, не расскажет юноше о том, что Бану, к несчастью, всё известно.              — Приводи себя в порядок, в аэропорт нужно выезжать через двадцать минут.              — Мне ещё нужно в отель успеть, — трепыхается Чонгук, поднимаясь. — Там же вещи мои.              — Они уже здесь, я всё забрал, поэтому просто прими душ, одевайся и поедем, — Тэхён оставляет полный заботы поцелуй на лбу юноши и выходит, чтобы проверить, готова ли его сестра.              Бану, к удивлению Тэхёна, ведёт себя совсем обычно. Улыбается ему, выглядя довольно радушно, отвечает без скрытых умыслов и намёков, как отвечала бы всегда. И даже обнимает, благодаря за то, что он взял её с собой и ей представилась такая удивительная возможность — побывать на презентации. Мужчина поначалу недоумевает, но довольно быстро возвращает точёность разума и понимает: Бану — страшно умелая актриса. И это пугающе до колотящегося сердца. Для него сестра всегда была тем самым родным и близким, что грело душу в любое время, в любом состоянии, несмотря ни на что. Даже тогда, когда она пребывала в приступах, она не переставала быть для него важной составляющей его жизни, не становилась чужой и странной — он принимал всегда, веря в то, что это временно, и Бану рано или поздно станет собой — ласковой, открытой и радужной. Тэхён всегда смотрел на неё через призму своего доверия миру, всегда отыскивал самое лучшее и светлое, что только мог даже тогда, когда сестру затягивало мраком и безумием.              Но сейчас он, наконец, отрезвел. Когда появилось то, что ему необходимо рьяно защищать от своего самого близкого человека, его очки наивности разбились на тысячи мелких осколков, и теперь очевидно, насколько Бану безумна и опасна. Ясно, что она не виновата в том, что у неё диагноз, как ясно и то, что она не способна справляться с ним, держать под контролем, но тем не менее это не оправдывает ничего из того, что она ещё не сделала, но обязательно сделает. Тэхён смотрит на то, как она застёгивает чемодан, потом в последний раз расчёсывает волосы и поправляет блеск на губах, но уже видит совсем не ту Бану, которую когда-то знал — и это страшно.              Но поддаваться страху он не намерен — ему попросту нельзя. Он обязан быть в себе, держать равновесие и быть начеку, чтобы не дать Чонгуку оказаться в эпицентре бури, что Бану обязательно создаст.              — Послушай, — начинает она вдруг за минуту до выхода из комнаты. — Тэхён, расслабься. Не смотри волком на меня, меня это ранит. Я вижу, как изменился твой взгляд, не нужно так… — она подходит ближе и касается запястья брата, заглядывая в глаза с отчаянием. — Я многое обдумала этой ночью.              Тэхён непроницаемо смотрит в ответ, но сердце его сжимается. Нет, не от того, что она выглядит расстроенной и уязвлённой его переменившимся отношением к ней, которое чувствуется даже в безмолвии. А от того, что он очень хочет, чтобы она не врала, но знает, что сейчас услышит одну лишь ложь.              — Мне больно понимать, что Чонгук, он… Выбрал не меня, но ты прав — сердце выбирает вне зависимости от наших желаний. Поэтому я не виню ни его, ни тебя. Справлюсь, пусть не сразу…              Ни единому слову Тэхён не верит. И разочарование внутри его естества расползается отравой по венам.              — Не хочу, чтобы ты глубоко в себе думал о том, что я что-то замышляю и сейчас бросаю пыль в глаза, — она звучит так, как и всегда, и от того, насколько умело она держит лицо, Тэхёна изнутри пробирает. — Я не собираюсь мешать вам, обещаю. Верить или нет — твоё дело, но я надеюсь, что ты сможешь поверить и не возненавидишь меня за наш ночной разговор.              Как же умело, что начинает тошнить. Но мужчина понимающе кивает, хотя внутри весь горит от негодования и ровно отвечает:              — Я рад это слышать, — он давится. — Рад, что ты всё правильно поняла. Я ценю это.              Когда он выходит из её комнаты, на его плечах такая дикая тяжесть, что хочется пришиться к полу, а чувство того, что отныне они самые чужие друг другу люди, разливается внутри бурными потоками, уничтожая всё, что когда-то связывало и делало родными.       

⌘⌘⌘

      Полёт вновь изнуряет, но во второй раз всё же кажется чуть легче: Бану вновь проспала почти всё время, приняв перед этим привычную дозу таблеток, добавив к ним снотворного, чтобы не наблюдать этих двоих так долго, Чонгук читал книгу, сюжет которой вовсе не воспринимал, потому что всё, о чем он только мог думать и беззастенчиво думал — Тэхён. Он пытался прочесть хотя бы страницу, но в памяти вырисовывались картинки того, как оно провели прошлую ночь. Он старался вникнуть в смысл, глотая строку за строкой, но перед глазами вместо предложений мелькали руки Тэхёна, которые он видел на себе, когда глядел в зеркало. Он честно очень пытался прочесть хотя бы пару глав, но понял, что нервно ёрзает месте, когда вспоминает, как ощущал себя, будучи заполненным и сгорающим от смешанных чувств и ощущений. Чонгук изредка бросал многозначительные взгляды в сторону дизайнера, а тот ловко перехватывал, красноречиво улыбался, чем заставлял юношу смущаться, и это удивляло: сам в его сторону не мог не смотреть, но щёки тут же вспыхивали от каждого ответного взгляда.              Сладкий.              Тэхён довольно быстро находит арендованный автомобиль и первой отвозит сестру к родителям. Оставляет на подъездной и даже не смотрит в зеркало заднего вида, потому как не хочет встречаться с мрачным взглядом Бану, а он именно такой: она не может контролировать этого сейчас, когда понимает, что Тэхён намеренно отвез её первой — чтобы побыть наедине с Чонгуком ещё совсем немного перед тем, как отвезти и его домой. Девушка сжимает пальцы в кулаки, чувствуя, как в грудной клетке пенится гнев, отравляя последнее нормальное и трезвое внутри неё. Но вида не подает: мило помахивает вслед отъезжающему автомобилю и входит в дом.              — Моя милая! — отец раскидывает руки в стороны, вставая с дивана, когда замечает дочь. — Как вы долетели?              — Я проспала весь полёт, поэтому быстро, — она тонет в объятии отца и пачкает его белое поло тональным кремом.              — А Тэхён где? Даже не зайдёт?              — Он повез Чонгука домой, — на обожаемом имени голос дрожит, но Бану тут же улыбается. — Сказал, что после этого заедет к вам.              — Молодец, правильно. Он забрал твоего жениха, он и должен вернуть, это определённо порадует господина Барыша, — кивает Хакан, поглаживая дочь по плечам. — Ты голодна?              — Нет, я пойду в свою комнату, всё тело ноет от кресла, хочу принять ванну и лечь.              — Столько часов проспала и опять спать собралась, — отец усмехается. — Не меняешься, тебе лишь бы в кровати валяться.              — Пап, не начинай, — она не обижается. — Мама на кухне?              — Да, готовит твой любимый пирог, поэтому ты ещё раз подумай.              — Обязательно, пап. Я перед сном к тебе ещё спущусь, хочу поговорить.              — Тогда я тебя жду, малышка, — Хакан целует дочь в лоб со всем обожанием и возвращается к ноутбуку.              Бану скидывает с лица маску дружелюбия и нарочитого спокойствия, как только остаётся одна в своей спальне. Внутри отчаяние бурлит огромными мутными пузырями, переливающимися оттенками гнева и несправедливости, что превалируют и вытесняют всё человеческое. Девушка ходит по комнате из угла в угол, тупя взгляд и часто дыша, пока обдумывает, как ей действовать дальше, чтобы не посметь Тэхёну завладеть Чонгуком совсем.              Её Чонгуком.       Её собственным, личным, почти вымученным и едва ли полученным.              Как же долго она сходила с ума по нему, уму непостижимо, сколько же бессонных ночей провела, изводя себя мыслями о простом официанте, которого увидела в ресторане, где отдыхала с подругой. С того самого дня уже несколько лет Бану не может выбросить его из головы и даже удивляется тому, что её пугающе навязчивые мысли не толкнули на какие-либо действия ещё раньше. Странно, как она продержалась так долго, не подбираясь к нему ближе, хотя попыток было предпринято, конечно же, немало. Что она только не делала, чтобы получить в свою сторону хотя бы жалкую каплю внимания от Чонгука: ежедневно заявлялась в заведение, где он работает, садилась преимущественно за его столы, просиживала там часы, вызывая недоумение со стороны персонала, заигрывала с официантом, как только могла, пускала в ход всё своё женское очарование и уловки. Но ничего не срабатывало — он даже никогда не смотрел ей в глаза. Ни разу.              Бесилась. Буквально рвала на себе волосы, но не сдавалась: начала выслеживать его, бродила за ним по пятам абсолютно везде и возвращалась домой только тогда, когда ближе к утру провожала его украдкой домой после смены. Она узнала о том, где он работает помимо ресторана, узнала о Хосоке, узнала о родителях, но это всё слишком поверхностное — ей хотелось большего. Ей и сейчас до жути необходимо изучить Чонгука всего от и до. Бану только и думает о том, как после свадьбы она сможет, наконец, приблизиться к нему, узнать абсолютно всё, что только можно выведать о нём, но что самое приятное — не нужно будет прятаться и можно будет задавать вопросы ему напрямую, слушая в ответ медовый голос и честные ответы. Она не сомневается в том, что Чонгук будет общаться с ней, будет медленно открываться, будет со временем становиться ей истинным супругом, а вскоре и вовсе полюбит её так же сильно, как и она его. Это же очевидно и просто нужно набраться терпения, так она думает до сих пор, пока не перестаёт кружить по комнате, утомляя свою голову ноющими мыслями.              Но позже она переходит к более важному — что дальше?       Однозначно, нужно давить на отца и упрашивать как можно скорее провести никах , а затем проводить свадебное торжество, потому что практически с каждым часом шанс на то, что Тэхён не предпримет ничего, стремительно сокращается.              Бану выскальзывает из спальни, шагает решительно, но когда спускается по лестнице, то старается придать себе более мягкое выражение лица и совладать с собой, ведь отец не должен ничего заподозрить. Благо, за годы, проведённые в лечебницах, Бану уже вытренировала себя как когда-то самую бешеную псину, ставшую послушной и выполняющей любые команды за лакомство, а потому теперь она в мгновение ока меняет свое обличье.              — Пап, ты не занят?              — Нет, я же сказал, что дождусь тебя, — Хакан оставляет рабочие вопросы и обращает взгляд к дочери, закрывая крышку ноутбука. — Что-то случилось?              — Нет, ничего, — девушка садится рядом и щекой прижимается к отцовскому плечу. — Наоборот, всё очень даже хорошо, отец. Знаешь, эта поездка и правда нас немного сблизила, — от собственной лжи воротит, но Бану умело успокаивает физические ощущения и незаметно выдыхает.              — Вот как? Я рад это слышать, милая. Надеюсь, без глупостей обошлось? — Хакан несколько напрягается, но поглаживания дочери по тыльной стороне ладони его унимают.              — Ну конечно, да и какие глупости? Над нами кружил мой братец, так что даже если бы я и хотела что-то вытворить, мне бы никто этого не позволил.              Отец глухо посмеивается, а сам пытается вспомнить, когда в последний раз они сидели вот так вот вместе в обнимку и болтали? Слишком давно, чтобы помнить. Но сейчас всё, как прежде, и Хакану на душе чересчур тепло и отрадно, а потому его бдительность притупляется, чего он даже не замечает.              — За это я ему бесконечно благодарен, — отвечает, все ещё улыбаясь. — На Тэхёна я всегда могу положиться.              Бану тут же воспроизводит в голове те самые сцены, что видела собственными глазами, прячась за дверью спальни брата и подсматривая. Слышит в перепонках голос Чонгука, слышит как тот стонет, как дышит, находясь в руках Тэхёна — видит, как оба умирают от любви друг к другу, и сердце пронзает острой болью. Отец даже представить себе не может, как поступает его драгоценный Тэхён, и желание выложить всё до последнего чонгукова стона впивается в глотку острым крючком, но Бану спохватывается вовремя и лишь выдаёт:              — Это верно, такой он, наш Тэхён. Пап, я что хотела сказать, я…              Она специально выдерживает паузу, накидывая своей речи драматичности и ощущения того, что ей ужасно неловко просить, а отец и ведётся — он всегда, к сожалению, и во всём слепо верит своей дочери, не умея до конца забывать о её проблеме и пытаясь выслуживаться во всём остальном, чтобы отвлекать её же от её расстройства.              А Бану знает это наизусть.       И пользуется без зазрения совести.              — Да, дочь? Говори.              — Я очень хочу, чтобы мы устроили никах как можно скорее. То, что мы немного приблизились друг к другу с Чонгуком… Это взволновало меня, и я не понимаю, почему мы должны ждать?              — Но милая, мы же уже обговорили всё с его родителями, да и нужно время, чтобы успеть все подготовить. И так всё довольно скоро получается, никах и регистрация уже на следующей неделе, ты разве не потерпишь?              Нет, это слишком долго, она не может так рисковать — за это время её брат может выкрасть Чонгука, утащить в неизвестном направлении и никогда больше не выходить на связь — она его слишком хорошо знает.              — Нет! — резче, чем хотелось. — Нет, пап. Я боюсь, что за это время что-то сможет повлиять на него, и он передумает.              — Это невозможно, — жмёт плечами Хакан. — Ты ведь сама знаешь, что он не откажется, это в интересах здоровья его матери. Так что тебе не о чем во…              — Папа! — Бану смотрит на него снизу вверх, обнимая его плечо обеими руками. — Я тебя давно ни о чем не просила, пожалуйста. Завтра.              — Что? Да ты сумасшедшая, — отец округляет глаза, прикусывает кончик языка, понимая, что ляпнул глупость и давит из себя улыбку. — Моя милая, ты настолько влюблена? — пытается вопросом скрыть свою ошибку.              — Сильнее, чем ты можешь себе представить, — с жаром выдыхает дочь, не моргая. — Умоляю.              — Хорошо-хорошо, — Хакан сдаётся, напрочь забывая о разговоре с Тэхёном, потому как честно признаётся себе в том, что несколько побаивается собственную дочь. — Только завтра вряд ли, ты ведь понимаешь. Дай мне день-два, я должен обсудить это с отцом Чонгука, плюс подготовить все для никаха, найти имама. За ночь всё это невозможно, ты ведь понимаешь.              — Да, пап, извини. Я что-то не подумала, — наигранное смущение сквозит в её улыбке, и она довольна тем, что продавить отца вышло так легко. — Я очень люблю тебя!              — И я тебя, моё счастье, — он протяжно выдыхает, поглаживая дочь по голове, но глаза его грустны. — И я тебя.       

⌘⌘⌘

      Чонгук совершенно не удивляется тому, что Тэхён не сразу везёт его домой, более того — он подсознательно ждал этого с нелепой щенячьей радостью. Ему ужасно неловко сидеть рядом, жуткое смущение пестреет на его лице каждый раз, когда он украдкой разглядывает мужчину рядом. Всё потому, что их совместная ночь ещё слишком свежа на его теле: юноша буквально каждым сантиметром ощущает все те чувственные касания, что горели тогда, в тэхёновой спальне ярче пламени, не то, что грея, а распаляя на максимум. Чонгук даже сейчас чувствует, как губы жжёт от памяти поцелуев, хранящихся тонким слоем на мякоти. И он даже невесомо проходится по ним пальцами, желая хотя бы немного снизить градус воспоминаний, потому как тело волнительно пробирает истомой такой силы, будто вот-вот всё повторится.              — Я обязательно сейчас поцелую, мой шафран, — усмехается Тэхён, не отводя взгляда от дороги. — Будь чуточку терпеливее.              Чонгук хочет как провалиться под обивку сиденья, так и остановить уже к чёрту этот автомобиль, чтобы мужчина как можно скорее сделал то, о чём только что сказал. Лицо разгорается сильнее, а сердце уже набирает обороты, хотя Тэхён даже взгляда в его сторону не бросил.              Чонгук. Так сильно. Влюблён.              И потому вовсе не может скрывать своих желаний, отдающихся в каждом мимолетном жесте рук и блуждающим по салону глазам, что жаждут встретиться с чёрными, пронзительными.              Наконец, они оказываются в неприметном дворе, который юноша видит в своей жизни впервые, но даже не удостаивает взглядом нежилые пустующие дома и узкий проулок, а сразу же разворачивается к Тэхёну, выжидая.              — Что, такой нетерпеливый? — глаза мужчины отсвечивают мягкой издёвкой.              Чонгук в ответ на это лишь кивает, не мигая, а губы уже приоткрываются, словно давая понять — «пожалуйста, бери».              И мужчина не способен отказать. Он наклоняется неторопливо, кончиком носа проходится по чонгукову, прикрывая блаженно глаза и вдыхая терпкий аромат, уже давным-давно впитавшийся в него самого густой смолой. Ладонь обжигает теплом, ложась на шею, отчего юноша вздрагивает, но подаётся ближе, неспособный думать ни о чём другом, как о долгожданном поцелуе, что обязательно сведёт с ума.              Но Тэхён дразнит, не прижимаясь ближе — он ласкает губами разрумяненные щёки, касается подрагивающих век и угольных ресниц, присваивая себе их нежность, а пальцами уже зарывается в непослушные пряди, легонько сжимая.              — Тэхён, — шумно выдыхает чужое имя Чонгук, набираясь смелости и хватаясь за края пиджака на груди мужчины. — Ну же, не играй так…              — Кто играет? — глухо, едва справляясь со своей же задержкой момента.              — Ты, — юноша едва двигает головой в попытке вслепую найти его губы, но Тэхён умело уворачивается. — Тэ…              Мужчина внезапно замирает, ровно так же, как и орган за рёбрами — он весь стынет. Мелочь, но так крошит сознание, что Тэхён осторожно распахивает глаза, намереваясь задать вопрос.              — Прости, я не…              — Тише, — дизайнер делает вдох. — Ты можешь звать меня, как тебе угодно. Я просто… Ты раньше и имени моего произнести не мог, а тут…              — Не озвучивай, — Чонгук тупит взгляд, сам не понимая, как с его уст сорвалась эта короткая форма любимого имени, что теперь для его обладателя звучит совершенно иначе.              До этого момента Тэхён терпеть его не мог. А теперь только и хочет, что слышать это просящее, полное бескрайнего трепета «Тэ», обнажающее в Чонгуке нечто доверительное — полностью отдавшееся, переставшее закрываться и прятать себя.              — Скажи ещё раз, — теперь просит мужчина, заглядывая в самую глубину юных глаз. — И я весь мир к твоим ногам положу, мой шафран.              Чонгук позволяет себе хохотнуть — настолько Тэхён сейчас оборачивается ребёнком, выпрашивающим непозволительную сладость, от чего сердце сжимается в крошечный комок, а после разжимается, становясь в разы шире — более полным чувства.              — Весь мир? Из-за двух букв?              — Я и за молчание твоё всё отдам, Чонгук, — довольно серьёзно, потому как это — истина, глубина которой поражает его самого, но не вынуждает молчать. — Мне и оно дорого, как ничто на этом свете. Только… Чтобы со мной.              Юноша не замечает, как усмешка сходит с его лица, уступая место растерянности и подползающему к естеству пониманию сути услышанного.              В который раз Чонгук поражён в самое сердце умением Тэхёна признаваться в своих чувствах, не говоря о них прямо, но произнося нечто такое, что звучит в миллионы раз громче и режуще по сердцу.              — Тэ… Поцелуй меня, мой Тэ.              «Мой Тэ».              Тэхён всю вселенную этому юноше безоговорочно отдаст.              Он и вправду делает это, когда с поражением наклоняется и находит выжидающе раскрытые губы — именно подарком это первое касание воспринимает Чонгук, чувствуя, как в груди проваливается сердце, но не ощущая на его месте пустоты.              Он ведь отныне пуст и не может быть — до краев переполнен Тэхёном, даже если у него сердце выгрызть.              Мужчина языком скользит внутрь, внутренне млея от того, насколько Чонгук отдаётся ласке, пытаясь придвинуться ближе и смещая ладони с пиджака на шею. Тянет к себе, хочет глубже, хочет ближе, и коротко мычит в поцелуе, не переставая двигать губами и языком. Сейчас ему особенно сильно хочется перебраться на крепкие бёдра, как он уже делал когда-то, только в этот раз он не испытывает стеснения — вместо него в солнечном сплетении пенится желание большего.              Но ему не дают ничего, кроме жадных поцелуев, и когда юноша уже приподнимается, чтобы таки забраться на Тэхёна, преодолев неудобства салона, мужчина разрывает поцелуй и, тяжело дыша, выдыхает:              — Нет, нет, мой шафран, тише, — пьяно улыбается, а внутри сам себя умерщвляет за то, что добровольно от самого вкусного отказывается. — Захочу большего, чем тебя в одежде на моих коленях.              — Разве это плохо? — Чонгук не менее одурманен желанием.              — Когда это ты успел стать таким?              Юноша перехватывает лукавую улыбку и складывает на полочку любимых улыбок Тэхёна.              — Каким?              — Смелым.              — Когда полностью стал твоим, — без тени смущения произносит Чонгук, но опускает взгляд. — Сам не замечаю, как меняюсь рядом с тобой.              — Нет, мой шафран. Ты как раз-таки становишься самим собой рядом со мной, — Тэхёну греет сердце эта правда.              И Чонгук не находит ответа. Он лишь касается щеки мужчины — прозрачно, со всей трепетностью и обожанием, поглаживает кожу большим пальцем, а Тэхён не может ничего, кроме как наклонить голову, приластиться ещё сильнее, словно изголодавшийся по человеческой ласке уличный кот, что никогда любви не знал.              Ведь так оно и было.              До появления Чонгука в своей жизни, мужчина никогда не чувствовал, что может быть таким поистине… Живым. Нужным. Любимым.              И никогда не знал о себе того, что может настолько сильно воспылать кем-то — настолько, что жизнь положить сможет, не раздумывая ни секунды.              Ладонь, что любит его лицо в это мгновение — нужнее нужного. Вот бы вечность она здесь и находилась, вот бы вечность Чонгук так нежно любил его — вот бы вечность быть в его власти, вот бы.              — Только не говори мне, что тебе нужно будет вернуться, — с тихой грустью выдыхает Чонгук, не отнимая руки.              — Тогда я молчу?              — Нет! Говори…              — К сожалению, мой шафран. Но это ненадолго, я тебе обещаю, — Тэхён не размыкает век и тонет в мягкости прикосновения.              — Зачем?              — Сразу же после презентации с Гаён связался один очень крупный покупатель, который готов приобрести буквально всю коллекцию.              — Ты серьёзно?              Юноша трепыхается от удивления и одновременно чистейшей радости за Тэхёна — ему вовсе не обязательно знать, что это за покупатель такой, зачем ему вообще столько украшений, и сколько выручит дизайнер — ему достаточно слышать этот лениво-довольный тон в любимом голосе и понимать, что то, что для Тэхёна важно — окупается с лихвой и признанием.              — Да. Но он настаивает на личной встрече. Как ты понимаешь, я не могу ему отказать.              — Даже не вздумай. Лети, конечно, а я… — тоска предстоящей разлуки покалывает кончики пальцев. — Буду ждать тебя.              — Мне больше ничего и не нужно, — выдыхает мужчина, греясь об эти слова. — Только бы ты меня всегда ждал.              Он наклоняется ближе и сгребает Чонгука в охапку, прижимает к себе так сильно, как только вообще может объятием выразить бурлящую пеной нежность внутри себя. Мягко целует в лоб, а после заводит двигатель и, жалея о том, что нельзя продлить этот момент, выезжает на шумную стамбульскую улицу.       

⌘⌘⌘

      Чонгук надеется, что отец сегодня в порту, хоть время-то уже и позднее, но нет — Барыш дома, привычно пьёт чай в гостиной, уставившись в телевизор невидящим взглядом. Юноша даже не жаждет обременять себя формальностью в виде приветствия, но он вынужден остановиться, когда пытаясь прошмыгнуть к лестнице, его останавливают безразличным:              — Зайди к матери. А потом спустись обратно ко мне.              Приказной тон, сворачивающий кровь в жилах и порождающий желание вырвать отцу язык голыми руками. Но Чонгук и без этого собирался заглянуть к маме, поэтому первым делом бесшумно пробирается в её спальню, когда оказывается на втором этаже.              Комната погружена во мрак, на стенах не горят даже бра. И кажется, что мать глубоко спит, но как только юноша хочет покинуть спальню, из недр взъерошенной постели слышится слабый голос.              — Чонгук? Мальчик мой, это ты? — кажется, что за время, что его не было, мать растеряла всю способность говорить твёрдо, имитируя силы.              — Да, мам, — он подходит ближе и опускается на самый край. — Могу включить свет?              — Да, — и он щёлкает выключателем лампы на прикроватной тумбочке.              Мать не дёргается, так как лицо её утопает в подушках, позволяя не сразу осветиться тусклым свечением старой лампочки.              — Как твоя поездка? — женщина вынимает сухую руку из-под одеяла и нашаривает сыновью. — Тебе понравилось?              И Чонгук рассказывает обо всём, не думая. Он ведь уже сознался матери в том, чем занимается всё это время, а потому смысла ужимать правду нет. Да и он уверен — она не осудит, наоборот, похвалит и будет горда им. Так и происходит, когда юноша заканчивает вещать, не замечая, как до этого говорил с жаром и горящим интересом в ореховых радужках.              — Я бы все отдала, только бы одним глазком увидеть, как ты выглядел, когда венчал показ, — голос немного крепнет, потому как в нём отчетливо пробивается искреннее восхищение своим ребенком. — Уверена, что ты смотрелся просто блестяще, мой мальчик.              — Может быть, я покажу тебе, если будут какие-то фотографии. Должны быть, там было столько камер! Мне даже показалось на мгновение, что я слепну от количества вспышек, — хохочет Чонгук. — Но это всё потом. Как ты себя чувствуешь? Ты ходила к врачу? У тебя был назначен прием… — он только сейчас вспоминает об этом.              Чёрт возьми, как же стыдно. Он ведь обещал, что пойдёт с ней, ведь знает, как сильно его мама не выносит все эти похождения в больницу. Не было ещё ни одного приёма, когда бы он не был рядом, но этот пропустил, и потому лапа вины хватает больно за душу.              — Да. Только не вздумай корить себя. Я специально не напомнила тебе об этом перед отъездом, знала же, что в таком случае ты откажешься.              — Мам… Прости, — юноша сникает.              — Брось это, ерунда какая. Сходила и сходила, ничего нового мне не сказали, — довольно отрешённо утешает его женщина, утаивая то, что на самом деле её анализы значительно ухудшились, а потому нужно усилить дозу лекарств, подключив более сильные, действенные препараты.              — Точно? Что говорит господин Кемаль?              — Стабильно. Не прогрессирует, а значит — уже хорошо.              Как же тяжело врать собственному ребенку. Ужасно трудно выдавливать из себя лживые слова, зная, как отвратительно обстоят дела, но иного выхода нет — сейчас, когда она наблюдает своего сына таким живым и полным, как никогда прежде, она попросту не имеет права вываливать на него то, что ей намного хуже, и шансов поправиться практически нет.              Она обязана быть сильной до самого конца — ради него, ради его блага, ради его счастливых глаз — единственного, что поддерживает в ней едва тлеющий уголек затихающей жизни.              — Я очень рад это слышать, — Чонгук тянет к себе ладонь, что одним касанием может угомонить все его внутренние тревоги и оставляет на тыльной стороне затяжной поцелуй. — Тебе нужно отдыхать, я пойду. А утром мы поговорим о том, когда в следующий раз отправимся к господину Кемалю.              Что ж, хорошо, что он сказал об этом — у женщины теперь будет немного времени, чтобы придумать, как не допустить этого. Она кивает, улыбаясь слабо, но чересчур тепло, и юноша покидает её спальню, чувствуя, как внутри легчает — он очень ей дорожит.              Нехотя, но он спускается вниз и усаживается в кресло у журнального стола, напротив отца, что даже не удостаивает его взглядом — оно и к лучшему, иначе Чонгук до смерти захочет их вырвать.              — Ей хуже, — констатирует Барыш, будто Чонгуку пять и он не в силах этого увидеть сам. — Лечащий врач настаивает на трансплантации лёгких.              Юноша опускает голову, выдыхая. Странно: решение вроде бы есть, и вроде как должно сработать, должно помочь, но почему у него ощущение, что это прямой путь к погибели? Почему предполагаемая операция не внушает доверия и надежды? Только ли это страх перед серьёзным вмешательством, или же острота неведомого предчувствия режет нутро?              Чонгук не знает. Только понятно одно — нужны средства и немалые. Плюс ко всему, прежние лекарства не справляются, и неизвестно, когда смогут подобрать подходящую пару лёгких, а значит, что до этого момента необходимо найти деньги и на новый курс препаратов. Юноша глядит на отца, что выдерживает паузу и даже кажется довольно участливым, но Чонгук не верит ни одной кривой линии на безобразном лице, притворяющимся переживающим. Для чего он изображает волнение? Ему есть выгода? Нет, ведь когда Чонгук достанет нужную сумму, Барыш ни лиры не увидит, тогда в чём причина его показательного сопереживания?              — У тебя полчаса на сборы, — наконец, продолжает отец.              — Чего?              И только сейчас Чонгук замечает, что отец выглядит довольно парадно, сидя в белой рубашке, брюках, но без пиджака, чтобы не совсем официально.              — Поздний ужин у семьи твоей невесты. Я бы и сам просил о встрече, чтобы назначить уже день свадьбы как можно скорее, ведь деньги нужны ужасно срочно, — голос Барыша сух, как солома. — Но был дико удивлен тем, что господин Хакан сам позвонил мне буквально с час назад. Вероятно, твоя невеста слишком нетерпелива, — усмехается мужчина, поправляя расстегнутый на пару пуговиц ворот.              Юноша не собирается выряжаться, не собирается хоть как-то приводить себя в порядок, потому как ему абсолютно плевать на этот ужин. Он не собирается даже вслушиваться в разговоры их отцов, подбирающих дату его личного линчевания — мыслями он с Тэхёном, по которому уже успел невыносимо соскучиться и хочет позвонить. Как только он оказывается в спальне, то наспех меняет чёрные джинсы на голубые, меняет темную футболку на точно такую же, только свежую, приглаживает свои вьющиеся пряди и спешно листает телефонную книгу. Но как только палец уже жмёт кнопку вызова, снизу слышится голос отца, вынуждающий сразу же спуститься и сбросить звонок.              Что ж, он обязательно перезвонит, когда снова окажется дома — поскорее бы, чтобы голос любимый услышать.       

⌘⌘⌘

      Чонгук не выдавливает из себя улыбку, когда сидит за накрытым столом и слышит, как господин Хакан счастлив видеть их в своём доме. Он не делает вид, что рад находиться здесь. И он даже не смотрит в сторону будущего свёкра, потому что он ему в целом очень даже нравится — не хочется смотреть с недовольством в его лицо, ведь он ни в чём не виноват. Очевидно же, что Бану крутит этим взрослым мужчиной как только ей хочется, потому что она — любимая дочурка. На мгновение Чонгук даже задумывается о том, чья судьба хуже. Что отвратнее: быть избалованной и не знать абсолютно никаких границ или же всю жизнь жить только в ужасно узких рамках и не знать такой вседозволенности? Кто из них слабее по всем фронтам? Очевидно, что не Чонгук, и это единственное, за что он может быть благодарен Барышу — спасибо, что не одаривал лаской и не притворялся любящим отцом, потому что теперь выживать и приспосабливаться ему будет куда проще, чем Бану, воздушный замок которой обязательно рухнет, а её обожаемый отец не сможет утешить, ведь будет даже для этого слишком мягкотелым и слабым.              — Предлагаю не тянуть, — взволнованным голосом произносит Барыш, утирая рот салфеткой — кажется, что он обнёс полстола и остался вполне доволен тем, что наел пузо до отвала. — Что, если никах мы проведем, скажем, послезавтра? Завтра как раз будет день на подготовку.              Господин Хакан переглядывается с женой, та в принципе не против и кивает, а Бану и вовсе светится от счастья, обвивая руку отца подобно ручной змее, что только и выжидает момента, чтобы обмотаться вокруг шеи и задушить.              — Не вижу причин отказывать, — голос отца Бану не сказать, что довольный, но сейчас, когда нет трезвости ума в виде Тэхёна, его разум довольно быстро мутнеет и поддаётся дочери. — С утра я свяжусь с имамом и тогда сообщу вам точное время церемонии, господин Барыш.              — Благодарю вас.              — Что ж, если мы договорились о самом главном, теперь можем быть более расслабленными, верно? — Хакан улыбается, чуть потягивая галстук и глядя в сторону двери, ведущей в кухню.              Как только оттуда показывается голова прислуги, он простит подать чая со сладостями, а Чонгук не понимает, к чему вся эта чепуха, ведь они обо всем договорились. К чему сидеть и гонять чай в армудах, делая вид, что они все так счастливы предстоящему мероприятию? Хотя, возможно так оно и есть: счастливы по сути все, кроме самого Чонгука. И если бы его мать смогла сегодня поехать с ними, то их таких тут было бы двое. Но из-за участившегося кашля она довольна слаба и не захотела быть шумной обузой, поэтому отказалась, а Барыш и не был против, потому как хотел хотя бы ненадолго оказаться вдали и не слышать лающих звуков.              Бану неотрывно наблюдает за будущим мужем весь вечер, натянув на лицо премилую улыбку, хотя внутри неё полыхают самые настоящие пожары. В ушах на повторе горят стоны и тяжёлое дыхание, которые она подслушивала с ухающим сердцем и не могла отлипнуть от двери. Перед глазами та самая картинка, на которой её брат, её любимый Тэхён овладевает юношей, её обожаемым Чонгуком, а тот задыхается от удовольствия и выглядит таким уязвимым, что она не может этого забыть.              И она думала. Правда, честно думала о том, как быть. Но разве может она сопротивляться сердцу, что тянется к этому смуглому юноше, чьи волнистые непослушные волосы снятся ей каждую ночь? Разве может она не желать быть с ним рядом, когда все её больное естество не приемлет никого, кроме него? И она размышляла о том, как же ей теперь выстраивать отношения с братом, который всего в одну ночь обернулся врагом. Осознанно, целенаправленно, не жалея её чувств. Она может быть снисходительной и простить им их счастье?              Нет.              Потому что Тэхён не смог простить ей её собственное, пусть Чонгук его и не разделял с самого начала.              А потому она не будет понимающей стороной. Не будет изображать из себя благодетель и мать святую, которая отойдёт в сторону и благословит брата, засунув в задницу свои чувства.              И в её голове вызрел план, который прямо сейчас она намеревается воплощать в жизнь. Бану склоняется к отцу и что-то шепчет, а Чонгук бросает на неё беглый взгляд и снова опускает его на свои пальцы, горя щеками, потому как буквально видит на ладонях тэхеновы и мыслями уносится к мужчине, чтобы хотя бы так пережить этот ужасный вечер. Воспоминания о Тэхёне сглаживают каждую шероховатость и невзгоду, поэтому даже сейчас, пусть и не рядом, но он — его спасение.              — Дочка, ты уверена, что это хорошая идея? — хмуря брови, задаёт вопрос Хакан, поглядывая на отца Чонгука. — Вдруг господин Барыш такого не оценит.              — Брось, отец, он ведь человек старых традиций. А то, что я хочу подойти и лично поблагодарить его за то, что он дал добро на скорый брак — это жест почтения. Уверена, что он будет тронут.              — Что ж, есть что-то в твоих словах, — Хакан кивает, а после обращается к мужчине, сидящему напротив. — Господин Барыш, не уделите нам несколько минут наедине?              — Конечно, — он торопливо приподнимается из-за стола, оставляя Чонгука и мать Бану одних за столом.              Когда троица покидает гостиную, Чонгук не меняет положения, не поднимает глаз, продолжая упрямо пялиться в свою чашку с чаем, выглядя понуро.              — Знаешь, — начинает Фидан, складывая руки в замок, — она — не подарок. Но у неё довольно доброе сердце.              — Что? — юноша направляет непонимающий взгляд в сторону женщины.              — Я просто хочу, чтобы ты знал, что тебе придётся столкнуться с её характером довольно быстро, а он — не сахарный. И несмотря на то, что она жутко влюблена, она покажет его почти сразу же, а ты, я вижу, открытый юноша, и не хочу, чтобы тебя снесло моей дочерью в первую же неделю семейной жизни, — женщина улыбается, но улыбка та самая что ни на есть печальная, в ней отсутствует теплота, в ней лишь предостережение и человечность, которую она почему-то проявляет к Чонгуку.              — Что ж, я учту. Благодарю вас, — кивает он. — Только вы ведь в курсе, что так вы не помогаете ей? Вы вроде бы должны расхваливать её, — жмёт плечами.              Фидан довольно свободно смеётся и выглядит на мгновение расслабленной.              — Это я вполне похвалила, имей в виду, — отсмеивается женщина и уводит взгляд в сторону. — Почему ты один?              Хакан возвращается на своё место рядом с женой и улыбается.              — Она решила лично поблагодарить отца Чонгука за оказанную честь. Наша внимательная девочка.              Все беседы с Тэхёном стираются из памяти, а глаза снова застилает вечная пелена веры в свою дочь и в то, что она умеет контролировать себя. Хакан словно слепнет, когда сына нет рядом и влиять на его спящий разум некому, а потому сейчас он абсолютно точно уверен в том, что Бану ведёт себя искренне, и выглядит это довольно гармонично и уместно.              — Господин Барыш, — Бану глядит будущему свёкру за спину, пока они стоят в небольшой столовой. — Не хочу ходить вокруг да около, поэтому буду говорить с вами начистоту.              Мужчина полнится недоумением, что отражается на его лице довольно явственно, а девушка продолжает, складывая на груди руки.              — Если я ошибаюсь, то поправьте меня, — она едва склоняет голову к плечу. — Вы ведь хотите этой свадьбы, так?              Барыш кивает, всё ещё пытаясь понять, что понесёт за собой эта беседа.              — Я довольно проницательна, знаете? — Бану усмехается, без стеснения заглядывая в глаза мужчине, что не очень-то дозволительно. — И вижу, что хотите вы этого не потому, что жаждете видеть сына женатым человеком.              — А почему, по-твоему? — мужчина напряжён и пытается наскоро понять то, какие ответы ему подбирать.              — Вам нужны только лишь деньги, которые мой отец обеспечит вам после бракосочетания. Не думайте, что я не в курсе этого. Более того, это было моей идеей — подстраховка, потому как я знала, что ваша жена больна.              — Ты довольно… — «наглая» остаётся на кончике языка. — Хитрая.              — Скорее, продуманная. Так вот. Вы всё ещё можете меня поправлять, если не согласны со мной, если что, — девушка на пару секунд вглядывается в свой безупречный маникюр, изображая полное равнодушие и главенствуя в диалоге. — Не заметила в ваших глазах особой любви к сыну, если честно. Не упрекаю, но…              — Может быть, ты перейдёшь к делу сразу? К чему разглагольствовать на тему моих взаимоотношений с сыном?              Барыш уже вполне чётко оценивает ситуацию и осознает, что Бану подводит к тому, чтобы извлечь свою выгоду — он ведь точно такой же и все эти уловки в разговоре считывает сразу же. Только непонятно, что ещё ей может быть нужно, ведь самое главное она и так вот-вот получит.              — Люблю таких людей, как вы, — улыбается Бану, снова глядя прямо в лицо мужчины. — Есть небольшая проблема, которая может помешать заключению брака.              — Никах послезавтра, о чём ты говоришь?              — Ваш сын… — оказывается, произнести вслух это становится сложнее, чем ей думалось. — Он уже состоит в отношениях.              — Что? Быть того не может, я контролирую его, — вспыхивает удивлением Барыш, округляя глаза.              И молится, чтобы эти отношения не были с пометкой «с мужчиной», о коем он уже наслышан из соседских уст.              — Значит, вы ужасно с этим справляетесь, — наглеет девушка, делая шаг навстречу. — Не проконтролировали то, что он путается с моим братом.              Мужчину косит от раздражения, потому что то, каким тоном эта пигалица позволяет себе с ним разговаривать, выводит из себя в мгновение. Но он сдерживается от откровенной грубости, обёрнутый привычной агрессией и, сжимая пальцы, цедит:              — Не приемлю обвинений без доказательств.              — О, не сомневайтесь, они у меня есть. Только вот мне довольно неловко их вам показывать, они слишком откровенного характера, господин Барыш.              — Насколько?              — Порнофильм, — ведёт плечами девушка, произнося это без тени неловкости.              Барыш несколько опешивает. Не только от того, что конкретно слышит из девичьих уст, а ещё и от того, как она держит себя и ведёт: прежняя Бану, казавшаяся безропотной послушницей своего отца и мягким ангелом, оказывается дьяволицей, которая не чурается вести себя со взрослым мужчиной так нагло и свободно. В ней ощущается скрытая сила и острый ум, твёрдый характер и умение добиваться своего абсолютно любыми способами. И все эти качества, что раза в два слабее в нём самом, приправлены лёгкой щепоткой безумия, считываемом в её пристальном взгляде, который Барыш довольно стойко выдерживает, пусть и ощущает себя кроликом, сидящим на пне под взглядом лисицы.              — Покажи, — со слышимой упрямостью.              — Покажу. Но только после того, как вы пообещаете сесть в мою лодку.              Барыш сужает глаза, пытаясь взглядом пролезть в нутро этой несносной девушки, диктующей свои правила.              — Что ты имеешь в виду?              — Свадьба нужна как мне, так и вам, а значит цель у нас одна. Не можем же мы лишиться её достижения только из-за моего брата, верно? Поверьте, он будет в силах помешать, как только снова окажется здесь, — выдыхает горько Бану.              — Каким образом? — мужчину услышанное ещё более напрягает и заставляет вытягиваться в струну.              — У него есть рычаги давления в первую очередь на моего отца, а без его согласия ничему не бывать. Обо всём, что может помешать браку, вам знать не обязательно, потому что это наше внутрисемейное. Но пока Тэхёна нет, мы обязаны устроить всё так, чтобы его здесь и не оказалось ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Вы меня понимаете?              — Более чем. А что потом? Он ведь так или иначе будет здесь совсем скоро, да и удерживать Чонгука после никаха я буду не в силах практически.              — Что будет потом, это уже неважно. После церемонии отца переубедить будет очень сложно, так что потом возня с Тэхёном — моя забота.              — Показывай.              — Вы согласны? — Бану тянется за телефоном в задний карман.              — Очевидно же, — стиснув зубы, выдавливает мужчина. — В конце концов ваши семейные дела мне до одного места, — он даже не замечает, как отвечает, не подбирая слов и становясь собой на максимум. — Свадьба должна состояться.              — Как же приятно знать, что мы с вами единого мнения, — широко и наиграно улыбается девушка, уже находя нужную запись. — Только я не буду включать звук, уж простите, не хочу создавать между нами неловкость.              От девушки начинает мутить, но когда Барыш опускает глаза в экран, его тошнит ещё сильнее и он буквально на первых же секундах отворачивается, ведь сразу можно рассмотреть и понять, что на видео — его сын, сжатый Тэхёном.              — Можешь убирать.              — Мы уже подозрительно долго с вами наедине, у матери будут вопросы, — Бану открывает контактную книгу. — Диктуйте свой номер телефона, потому как нам необходимо будет обсудить запасной план на случай, если Тэхён всё-таки окажется здесь по своей воле до послезавтра.              Когда оба выходят в гостиную, на лице Бану блуждает робкая улыбка, будто она действительно дюже смущена личной беседой с будущим свёкром, а Барыш выглядит довольно сдержанно и пожимает руку отцу девушки, благодаря за воспитание такой внимательной дочери.              Теперь тошнит не только его, но и Чонгука.              И кислый привкус, стоящий в глотке, не девается никуда даже тогда, когда они возвращаются домой. Кажется, что вот-вот можно будет остаться одному, смыть с кожи этот лицемерный вечер улыбок и лечь спать, позвонив перед этим Тэхёну и успокоившись его голосом, но все эти призрачные ожидания растворяют в воздухе всего парой слов.              — Телефон на стол.              Чонгук недоумённо таращится на отца, не садящегося на свой край дивана в гостиной, а продолжающего стоять перед журнальным столиком спиной к сыну.              — Не понял?              Вместо ответа юноша получает презрительный взгляд, когда Барыш к нему оборачивается, а после к этому прибавляется хлёсткий удар по щеке наотмашь.              — Выблядок, — плюёт мужчина ему под ноги, что кажется вполне милосердным, потому что… — Ничтожный! — …следующий плевок приходится прямо в лицо.              Чонгук жмурится, поджимая губы и начиная крупно дрожать. Всё его тело пробирает ознобом, а ноги не могут сдвинуться с места — тело обучено не сопротивляться, разум научен не давать сигналов к бегству, а Чонгук выучен терпеть, как дрессированная обезьяна в цирке.              — Я ведь предупреждал тебя! Тебе мало было моих разъяснений? — Барыш не сдерживает себя от удара — кулаком поражает область печени, отчего юноша моментально сгибается пополам. — И с кем? Аллах, какое позорище! С кем! В жизни бы не подумал на такого человека, как…              Чонгук должен знать. Должен быть уверен в том, что отец не знает о Тэхёне и может заблуждаться, ему необходимо удостовериться в том, что Барыш думает на кого угодно, но не на…              — Тэхён, — истерично хохотнув, выдыхает мужчина, занося над сыном кулак, но терпя. — Чёрт возьми, Ким Тэхён — такое же отродье, как и мой сын. Уму непостижимо.              Его пробирает долгим приступом лающего хриплого смеха, который то и дело сглатывается и глохнет где-то в глотке, потому снова ударить Чонгука у Барыша нет сил — он нервно смеётся над сложившейся ситуацией и её абсурдностью.              И отчасти — от собственного бессилия.       Теперь он загнан в ловушку девушкой, которая готова идти по головам ради его сына, а он — ради миллионов лир, которые он обязательно вымучает. И даже такой человек, как Тэхён не станет ему помехой, а потому Барыш готов стерпеть дерзость и властность Бану, которая, очевидно, будет у руля до самого конца.              Плевать. Главное, чтобы по итогу он смог остаться довольно чистеньким хотя бы для вида, пусть его руки и будут по локоть в грязи и собственном бесчестии.              — Телефон на стол, повторяю ещё раз, — выхаркивает Барыш, хватая сына за подбородок и поднимая лицом к себе. — Больше ты ему никогда не позвонишь.              — Ты такой глупый, — внезапно начинает смеяться Чонгук, хотя в животе отдаёт болью из-за удара. — Думаешь, что отняв телефон, ты сможешь помешать? Я не женюсь на ней, будь уверен.              Он хочет добавить ещё что-то, что вывело бы отца из себя полностью, но не успевает, потому как его пинают в живот довольно сильно и резко, отчего из юноши выходит весь воздух, а перед глазами темнеет в мгновение, кажущееся вечностью.              — Женишься, будь уверен, — шипит Барыш, а сам уже шарит руками по карманам Чонгука и находит мобильный, который тут же пихает в свои брюки. — Только вот до самого никаха придётся отдохнуть, да ведь?              Нет.              Нет, нет, нет.              «Отдохнуть» из уст отца всегда означало лишь одно — отдыхать будет только Барыш, в то время, как Чонгук будет торчать в своей комнате безвылазно, пока ему не позволят выйти хотя бы в туалет.              И хорошо, если не… Посадят на цепь, как одичавшую псину. Ведь такое было — и не раз.              — Тебе однозначно нужно отдохнуть, мой мальчик, — язвительно произносит отец, хватая юношу за шею и толкая в сторону дверного проёма. — Давай же, можешь подняться в свою комнату, Чонгук.              После этих слов он ещё очень долго наблюдает за тем, как его сын ползком добирается до лестницы, карабкается по ней, и когда оказывается в своей комнате, запирает на ключ, который абсолютно всегда носит на верёвке под одеждой.              Желание навсегда запереть Чонгука в собственной комнатушке дичает с каждым днем, и Барыш не боится того, что когда-либо оно сможет одержать верх — если свадьба таки не состоится, он обязательно воспользуется этим ключом в последний раз, предварительно заколотив окно.              

      Стамбул для Чонгука пахнет нависшими осложнениями, приближающимся днём казни и чем-то неумолимо наступающим на пятки — словно тёмное, больное прошлое снова сгущается тяжёлой тучей, норовящей поглотить и не выплюнуть обратно.