Назланмак

Стамбул для Тэхёна пахнет неожиданным ранением в спину, внезапными желаниями, прежде ему не присущими и чем-то совершенно невыносимым — как самое тягостное чувство вины, что заставляет себя буквально ненавидеть и не позволяет верить в чужое прощение.

      Сердце больно бьётся о рёбра, и Тэхён сильнее жмурит глаза, теряясь в пространстве под громкие вскрики жирных чаек на скалах. Мгновение, магия полёта, волнующее ощущение свободы и невесомости, в которой, кажется, даже орган прекращает свою работу — и мальчишка становится лишь потоком ветра, летящим куда-то вниз. Позади него остаётся звонкий голос лучшего друга, Ильгиза, просящего не прыгать, но Тэхён всегда был упрямым.              Когда его фигурка плюхается в водную гладь и тело по инерции тянет вниз, мальчишка на несколько секунд пугается — вдруг потащит ещё глубже? Вдруг не хватит сил всплыть на поверхность? Вдруг толща озера поглотит, не захочет выплюнуть и вернуть его жаркой, стамбульской земле обратно, а возжелает присвоить себе, сделав своим вечным рабом? Страх крепчает, разрастается в юном теле и уже практически вгоняет в истерику, но следом за этими ощущениями Тэхён чувствует, что он больше не уходит ко дну. Боязнь утонуть сменяется решимостью выплыть во что бы то ни стало, и он начинает двигать руками и ногами, толкаясь вверх. Жадно глотнув кислорода, мальчишка разлепляет мокрые, склеенные от воды ресницы и улыбается своей широкой квадратной улыбкой, задирая голову вверх.              Слышит, как Ильгиз сверху сыплет проклятиями, но не посылает ответных, не кричит утешений и слов о том, что он в порядке, а лишь вглядывается в сияющее голубое небо и хвалит себя за то, что снова справился. Прыгнул со скалы выше, чем вчера, но смог выплыть, пусть и затянуло глубже.       

Dedublüman — Sakladığın Bir Şeyler Var

      Так и сейчас его по первой затягивает ощущением страха: на долю секунды, на ту самую, когда его взгляд падает на документ в руках Чонгука, его всего сковывает, но почти сразу же испуг сменяется иным. Мужчину всего передавливает жгутом отвращения — действительно мерзко наблюдать, как твой отец превращается в блеющую овцу рядом с больной девчонкой, в случае с которой необходимо не жалостью лечить, а неприступностью и твёрдостью рассудка. Переводя непроницаемый взгляд на Хакана, Тэхён с трудом, но сдерживает своё безумное желание наброситься на отца, которого он до этого дня уважал. Кончики пальцев щиплет, хочется руки сжать в кулаки, чтобы в них заточить всю злость на происходящее, но даже такого жеста дизайнер себе не позволяет, оставаясь сдержанным.              Сейчас ему уже не кажется, что он опустится на дно и больше ни вздоха не сделает — его глаза невольно вновь стремятся к Чонгуку, и над задетым мужчиной снова загорается солнечный диск.              — Тэхён? — Хакан прирастает к полу, покрываясь мелкой дрожью.              — Тэхён, Тэхён, — усмехается мужчина, опуская голову и пряча руки в карманах шоколадных брюк. — Не ожидал увидеть сына? Что же ты не сообщил о таком важном мероприятии? — он делает несколько шагов вперёд под непонимающие взгляды гостей.              — Не приближайся! — внезапно вскрикивает Бану, подступая ближе к Чонгуку, словно защищая свою добычу.              Тэхён поднимает глаза к сестре и даже через расстояние отмечает, как сильно расширены её зрачки. Неестественно, пугающе. Он прищуривается, оценивая и пытаясь понять, только ли в праздничном возбуждении дело.              — Это ещё почему? Я не могу обнять сестру и поздравить с замужеством?              — Стой на месте, — повышает сильнее голос девушка, чувствуя, что показное спокойствие брата вот-вот выльется во что-то опасное.              — Тэхён, сынок, — Хакан старательно выдумывает, как может оправдаться, но на ум ничего не приходит. — Всё не так, как тебе кажется.              — Знаешь, твоё «сынок» звучит ужасно… — дизайнер глядит в потолок, нащупывая подходящее слово. — Скользко. Да, это подходит. Как я уже сказал, я разочарован. И впредь прошу не обращаться ко мне так, господин Хакан.              Он уже оказывается близко, равняется с отцом и смеряет его ледяным взглядом, силясь понять, когда же он упустил отца? Когда этот человек перестал быть сильным мужчиной и превратился в подневольную тряпку, которой Бану изо дня в день протирает своё самолюбие и холит ей свой диагноз?              — А ты? Довольна, да, моя милая сестрёнка? — Тэхён не ждёт от Хакана ответных реплик и оставляет его, направляясь уже к Бану, ещё ближе жмущейся к Чонугку. — Всё, как ты хотела, так?              — Я же сказала остановиться! Стой или я…              — Ну? Чем удивишь в этот раз? — мужчина непослушно наступает.              — Не вынуждай меня! — девушка истерично пищит, а голос её проседает, становясь царапающе тонким. — Или я расскажу, всё, что знаю!              — Валяй, — ухмыляется Тэхён, совершенно не напуганный блеклой угрозой.              — Ещё шаг, и я за себя не ручаюсь!              Бану трясёт заметно глазу, а руки цепляются за ткань платья, сжимая до боли в пальцах. Её верный друг уже давно ползает по естесству, подначивая и подстрекая на необратимые вещи, а кто она такая, чтобы его ослушаться? Он согрел её своим разноцветным объятием прямо перед церемонией, успокоил гуляющие нервы, придал сил и спокойствия, почему же сейчас она должна отказать ему? Нет. Будет послушной.              Тэхён уже напротив неё. Останавливается, держится уверенно и обращает немногословный взгляд к юноше, упрямо смотрящему в пол под собой. Заметно, как трясутся его руки, по-прежнему удерживающие документ, что жжёт пальцы.              — Чонгук, — зовёт его мужчина, звуча ощутимо мягче. — Взгляни на меня.              — Заткнись! Не говори с ним, — беленится Бану и делает шаг к брату.              — Чонгук, — повторяет Тэхён, отключаясь ото всего внешнего мира и нуждаясь сейчас только в ореховом цвете любимых глаз.              В юноше самый настоящий ураган. До появления Тэхёна он не был зол на него, нет, ведь те оправдания, что он усиленно выдумывал, казались ему вполне обоснованными и достаточно обеляли мужчину в его глазах, делали его невиновным в случившемся, ведь он по факту не может быть виновен. Но Чонгук был растерян в пространстве, был огорчен и до боли в сердечной мышце задет бездействием, хоть и пытался заставить себя не ругать Тэхёна за это, потому что он — точно такой же. Не делает ничего, когда нужно делать хотя бы что-то, чтобы не загонять себя ещё глубже, когда нужно помогать матери и спасать их обоих. Так какое у него есть право злиться на мужчину за это же? Никакого, а потому сейчас ему и вовсе кажется, что он не ощущает ничего. С каждым словом имама в нём буквально отмирало каждое чувство, каждая способность воспринимать мир и относиться к происходящему хотя бы как-то.              В нём изрезали всё, превратили в клочья, опустошив до последней нити.              А сейчас, когда он слышит родной голос, по которому безмерно тосковал и жаждал услышать больше всего на свете, когда сидел прикованным в чулане, он готов простить Тэхёну его опоздание. И даже то, с каким трепетом сейчас мужчина обращается к нему, заставляет забыть о прошедших горестных днях и ночах — сейчас Тэхён здесь, напротив, протяни руку и коснёшься, а значит — мир не рушится. И более того, кажется, будто что-то ещё возможно спасти.              Чонгук неторопливо поднимает глаза к Тэхёну, и тут же в груди разливается то самое тепло, которое вселяет в юношу жизнь и надежду, которых ему не достаёт всегда, когда мужчины рядом нет. Он не моргает, напитывается тем самым влюблённым сиянием в чёрных глазах, что также не мигают и ласкают безбоязненно. Сердце снова живо. Оно в груди, оно бьётся, оно счастливо. И Чонгуку даже не нужно знать причин, по которым Тэхён так задержался, не нужно оправдываться за то, что он подчинился, и не нужно больше ничего бояться.              С Тэхёном всегда так, даже когда он не поблизости, и юноша корит себя за то, что мог усомниться.              — Прости, — выдыхает мужчина горечь, что травит даже в эту секунду.              — Вы должны все знать! — не своим голосом выкрикивает Бану, отталкивая брата и заслоняя собой уже мужа. — Тэхён и Чонгук…              — Бану! — рявкает отец, наконец, приходя в себя и осознавая, что сейчас с её рта слетит нечто непоправимое. Не здесь, не сейчас, он обязан помешать.              — У них отношения! — выпаливает девушка, обводя глазами каждого, кто сейчас смотрит в их сторону в непонимании. — Я застукала их у Тэхёна дома, они близки. И гораздо больше, чем вы можете себя представить!              По гостиной разносится гул, состоящий из ошарашенных вздохов и голосов, что бессвязно сплетаются в непонятные слова отрицания, сменяющихся осуждением.              — Что ты такое несёшь? — подаёт голос Фидан, глядя на дочь с гримасой на лице.              — Да! Я не лгу! Именно поэтому я попросила отца ускорить бракосочетание, чтобы прекратить это безобразие! Да, мамочка, твой обожаемый сын никогда не приведёт в этот дом невесту, потому что он больше предпочитает молодых парней! Постыдился бы, насколько ты его старше? — обращается разгневанная, обезумевшая девушка к Тэхёну. — Уму непостижимо!              Друзья Хакана перешёптываются между собой, бросая в сторону мужчины настороженные взгляды. Родители Чонгука держатся в стороне: Барыш пенится злобой, это прекрасно видно по его раздувающимся ноздрям и сжимающимся в кулаки рукам, а Пынар вжимается в кресло, опустив слезящиеся глаза к коленям и пытаясь дышать, потому, как грудь сжимает от негодования. Если её муж испытывает сейчас одну лишь ненависть и облепляющий его позор, то она тонет в волнах печали и тревоги за сына, только о его чувствах в это мгновение болит материнское сердце — её дитя не должно стоять и выдерживать каждый осуждающий взгляд, коими пропитывается комната.              — Что? Нечего сказать? — скалится Бану, чувствуя себя победительницей, а что важнее — жертвой. Ведь сейчас именно её обязаны пожалеть, все должны кинуться к ней и завалить встревоженными вопросами о том, как она сама? Как же она жила, зная такую порочащую правду, как смогла остаться такой понимающей и несмотря ни на что вышла замуж за такого человека? У неё уже заготовлены ответы, Бану так и видит, как с жалостливым выражением лица уверяет, что она любит и будет любить Чонгука, несмотря на его пристрастия. Обязательно воссоздаст себе благородный образ, в который поверят все до единого.       

Dedublüman, Mavzer Tabancas — En Dibine Kadar

      — Бану, — к её удивлению, лицо Тэхёна не трогает ни единая эмоция. — Ты такая глупая, — он заглядывает ей прямо в глаза, и Бану тут же пробирает мурашками — настолько стальной взгляд.              Мужчина оборачивается ко всем, обходит каждого гостя взглядом, задерживается чуть дольше на Барыше, вкладывая в свой взгляд всё своё презрение, а после заговаривает:              — Всё так. Бану не лжёт, можете верить каждому её слову. А ты, — он через плечо обращается к сестре, — просчиталась, если думала, что твоя правда что-либо изменит. Глупая, глупая Бану, — посмеивается Тэхён, снова глядя на присутствующих.              — Может быть я и глупая, но только тебе теперь от этого позора не отмыться! — девушку трясёт от того, что её план рушится к чертям, и Тэхён никак не реагирует на то, что всё вскрылось.              — Позора? — глаза его смеются. — Только попробуй ещё раз назвать это позором, — но голос твёрже камня. — И я из тебя всю душу выну. А теперь, — он поворачивается к ней лицом, обжигая чёрным пламенем, — будь так добра, отойди в сторону.              — Что? — она не сразу понимает. — Что? Нет, отойди от нас!              Тэхён шумно выдыхает, изображая усталость, но по факту ему и изображать не нужно — он действительно чертовски устал находиться здесь, терпеть её идиотские выходки и не иметь возможности касаться Чонгука. Последнее даётся труднее всего.              — Последний раз прошу — отойди, иначе я действительно захочу опозорить себя и трону свою сестру, не посмотрю, что здесь есть ещё люди. Даже на твоего отца не взгляну, — он делает к ней шаг и почти соприкасается кончиком носа с её, — трону твою безумную голову и её больше ни один врач не спасёт, — последние слова он шепчет лично ей, глядя безумно и не давая сомневаться в его обещании.              Он никогда прежде не позволял себе так заговаривать с ней, никогда не смотрел в сторону сестры с таким неприкрытым отвращением. И эта перемена, которую она сама же в нём породила, заставляет Бану оцепенеть. Она слышит только своё бешено колотящееся сердце и треск где-то глубоко внутри. То окончательно рвётся их родственная нить, что из бледно-алой превращается в чёрную, рвущуюся громко и насовсем.              Тэхён отныне не её брат, не её близкий человек. Теперь он — никто для неё, а она для него, и никто ни о чём не жалеет в то самое мгновение, когда мужчина берётся за девичьи плечи и отстраняет её, двигая в сторону.              — Прости меня ещё раз, — теперь он видит любимое лицо, что обращено к нему с растерянностью и испугом. — Я обязан был прийти раньше, никогда не прощу себе этого. Но я обязательно вымолю у тебя прощение, ты только дай мне свою руку.              И Тэхён протягивает раскрытую ладонь Чонгуку, неспособному пошевелиться. Как когда-то он зовёт за собой, и как тогда юноша сомневается. Но в этот раз всего несчастную долю секунды, а после оживает и вкладывает дрожащую руку, кладёт на спасательный круг и чувствует, что его жизнь теперь в самых надёжных руках, когда его пальцы крепко сжимают и шепчут «Спасибо», глядя в глаза с надеждой.              — Я никогда не считал и не буду считать позором то, что его рука — в моей, — громко произносит Тэхён, смотря прямо перед собой и заслоняя Чонгука от каждого осуждающего, мерзкого взгляда. — А если из присутствующих кто-то видит это именно так, то каждого из вас я проклинаю и ненавижу отныне.              — Тэхён, — с мольбой в натянутом голосе зовёт его отец, шагая навстречу и норовя остановить, но Тэхён в ответ на это лишь вскидывает свободную руку, предупреждая.              — Не смей! Твоё слово для меня больше ничего не значит и не будет, ты своей слабостью предал моё доверие, — ядовито шипит ему в лицо мужчина. — Мы уходим, а ты и дальше оставайся на привязи у этой девчонки, господин Хакан.              — Убери руки от моего сына! — вмешивается Барыш, но продолжает стоять на своём месте, жалко трясясь перед Тэхёном.              — О, и вы здесь, как я не приметил, — Тэхён одаривает мужчину снисходительной улыбкой, но ведёт Чонгука мимо него, не останавливаясь. — Только попробуйте приблизиться, и я обрушу дом на вас, не посмотрю на то, что вы вырастили его.              Чонгук мимолётно глядит на мать, что вжалась в кресло и буквально срослась с обивкой, надеется на то, что та хотя бы взглядом выскажет своё мнение по поводу происходящего. И Пынар не оставляет сына без ответа: посылает Чонгуку едва различимый кивок головы, а взгляд её самый, что ни на есть одобряющий, посылающий сигнал о том, что сын поступает правильно, доверяясь Тэхёну и держа его за руку.              Глаза Чонгука печёт от подступающих слёз, но он следует за мужчиной, веря в то, что это — единственный путь к спасению и свободе, коей ему не доставало все эти мучительно прожитые годы.

      ⌘⌘⌘

      Чонгук невидящим взглядом прожигает дыру в документе, лежащем на журнальном столе около кровати и не сразу замечает, как Тэхён садится рядом и протягивает чашку ароматного чая с лимоном.              — Я бы предположил, что ты больше любишь какао, но боялся прогадать, — незатейливо проговаривает мужчина, пытаясь отвлечь от глубоких размышлений.              — Какао? — Чонгук не сразу, но оборачивается лицом к нему, выглядя растерянно до сих пор.              Всё случилось так быстро и вместе с тем тянулось так долго, что сейчас юноша несколько отключён от реальности, в которой Тэхён уже рядом, и бояться больше нечего. Но несмотря на это, теперь он понятия не имеет, как вести себя с ним? Как держаться? Очевидно, что никах никак не влияет на их взаимоотношения, но всё же что-то натянуто меж ними, есть ощущение недосказанности и разрытая яма, в которую Чонгук проваливается, не зная, как выбраться наружу и вернуть всё на свои места.              — Да, смотрю на тебя, и на ум помимо шафрана приходит только какао, — Тэхён с нежностью оглядывает черты юного лица, и сердце от этого зрелища плавится до невозможно жидкого состояния.              — Не хочется, — юноша мотыляет головой, отказываясь.              — Тем лучше, — мужчина убирает чашку на стол и за плечи притягивает Чонгука к себе. — Иди тогда сюда.              Наконец он может вдыхать его присутствие рядом, смешанное с пряным ароматом его волос и кожи, наконец может буквально задыхаться Чонгуком, который своим теплом опаляет всё тэхёново естество. Неужели закончилась его пытка расстоянием, и сейчас Тэхён всеми своими покровами чувствует своё родное настолько близко, что сердце от восхищения заходится и колет. Мужчина утыкается носом, всем лицом в обожаемые густые волны и жмурит глаза от нахлынувших эмоций: гремучая смесь из неоспоримого счастья, острого возбуждения и приличной горсти вины, что проходит сквозь всё его нутро звенящей цепью. И хочется выразить все свои обострившиеся чувства словами, придать им звучащую форму, вложить в них больше смысла, чем он в принципе может, да только не может: проклятая вина хватает за горло и разве что позволяет шептать одно жалостливое «Прости». Оно тянется шёлковым платком, подобно тому, которым Тэхён залечил каждый синяк, и даже в такой сокрушительной ситуации лечит не хуже.       

Anil Emre Daldal — AF.

      Чонгуку нечего прощать. Для него каждая мольба о прощении, сползающая с тэхёновых губ в его висок — вот где истинное наказание. Слышать, что в каждое «Прости» вкладывается часть раненного сердца — больнее не меньше, чем чувствовать, как крупно дрожат руки, что тебя к себе в отчаянии прижимают. И знать, что ни единым разубеждающим словом ты не сможешь выкорчевать это разъедающее чувство из единственного нужного человека — вот, что терзает и разрывает на куски. Только лишь это, а не какой-то брачный документ и клятвы, данные нелюбимому человеку на глазах свидетелей и Бога.              — Умоляю, перестань, — выдавливает из себя Чонгук, прикрывая глаза и ощущая вибрацию по телу от каждого извинения, лезущего под кожу. — Прекрати извиняться…              — Жизни не хватит, чтобы я мог замолить свою вину, мой шафран, — с болью на выдохе около уха. — Но я не перестану.              — Тэхён, — юноша сам не замечает, как на мгновение из них двоих именно он перестаёт поддаваться эмоциям и старается сохранять трезвость, включая разум. — Не кори себя. Это было решено, не было возможности что-либо изменить. Даже если бы ты пытался, что тут вообще можно было придумать? От никаха меня могла спасти только собственная смерть, — горько усмехается Чонгук.              — Ты оправдываешь мою слабость, — отказывается от слов утешения мужчина, чувствуя себя мерзко.              — Какую? В чём тут слабость? Я не…              — В тебе, мой шафран.              Перебивает, начиная осознавать эту правду позже, чем она слетает с его губ.              Чонгук — самая громадная и неподвластная слабость Тэхёна. Не может подчинить собственное рабство этому юноше, не в силах не прислушиваться к нему. Ведь, если бы он мог, он бы наплевал на слова Чонгука о том, что денег на лечение матери он не возьмёт, решил бы этот вопрос за него, и жениться бы не пришлось, ведь самая острая нужда отпала бы в миг.              Но только Тэхён так совсем не хочет.              Не хочет оставлять слова родного человека неуслышанными. Не хочет относиться наплевательски, игнорируя просьбы не лезть. Не хочет быть в глазах Чонгука тем, кто решаёт все, не принимая его мысли и желания во внимание. Не хочет тем самым прививать юноше стойкое ощущение того, что его слово не значит ровным счётом ничего.              Тэхён хочет всегда слышать Чонгука и давать чистую возможность быть услышанным. Понятым. Принятым даже в своём упрямстве. Особенно если это касается серьёзных вопросов — юноша должен быть уверен в том, что Тэхён не отбирает у него возможность быть самостоятельным и умеющим принимать решения. Только это поможет ему расти дальше, как личность, а не зарываться в себе и становиться дрожащей тенью Тэхёна, не имеющей своего слова. Безусловно, мужчина будет и дальше стараться изо всех сил, чтобы у Чонгука никогда не возникло ни единого сомнения в его надёжности, в его желаемой способности помочь и быть опорой, но вместе с тем Тэхёну хочется быть именно тем, кто даёт свободу думать, выбирать, решать, и, что самое главное — самому.              Ведь Чонгук — личность. Ценнейшая единица, которой в доме Барыша за все прошедшие двадцать два года внушали обратное и буквально физически выбивали из него эту правду о себе, норовя превратить в бесхребетное, неразумное существо. И Тэхён обязан показать юноше то, что с его мнением не то, что можно всего-то мнимо считаться, а его должно уважать и принимать.              — Я… — Тэхён не совсем готов к собственным открытиям, потому слова даются с трудом. — Привык действовать иначе. Привык решать любую возникшую проблему сразу же, не разбирая, что будет потом и как. А с тобой… — пальцы сильнее сжимают чонгуково плечо, боясь сейчас остаться без него. — С тобой я не могу так. Только и думаю, что о твоих чувствах.              — И напрочь забываешь о своих, — выдыхает Чонгук, тоже абсолютно неготовый к подобным речам — ему грудь рвёт. — Себя же сейчас мучаешь глупым чувством вины, когда я совершенно так не думаю обо всём. Прошу, — юноша нащупывает кончиками пальцев подбородок Тэхёна и немного отстраняет от себя, чтобы заглянуть в тоскливые глаза, — не думай, что я виню тебя. Ни за что.              Чонгук поражается перемене, которая предстаёт пред ним: Тэхён, что держался уверенным хозяином положения, готовым вот-вот кинуться на любого, кто попробует помешать забрать своё, сейчас держит лицо обнажённым и не имеющим ситуативной маски, оно выражает лишь то, что истинно на душе — отчаяние, смешанное с толикой печали и самобичевания за промах. Юноша не жалеет его, наоборот — восхищается пуще прежнего, потому как его поражает эта искренность и открытость перед ним одним.              Ему доверяют всё, что на сердце лежит не только поверхностной радостью, но и мрачной тяжестью. Чонгуку не боятся этого открыть — только Чонгуку и позволено видеть это, чувствовать это, проживать с ним вместе, сидя плечом к плечу и глядя глаза в глаза.              Лишь перед Чонгуком Тэхён есть Тэхён.              И эта простейшая правда выворачивает наизнанку тронутыми швами, заставляет содрогаться, но не позволяет отпустить — побуждает выразить благодарность засочившейся нежностью.              Юноша тянется губами, ему жизненно необходимо сейчас почувствовать Тэхёна ближе. Теплее, мягче. Ощутить снова своим, желанным и желающим в ответ. Целует неуверенно, просто жмётся губами, закрывая глаза и придвигаясь ещё ближе, дрожа от ощущения мужчины на своих покровах. И едва слышно стонет в ласку, когда на его талию по-хозяйски укладывается горячая ладонь и сжимает сквозь ткань, таща к себе, хотя они и без этого уже вжаты друг в друга достаточно плотно. Тэхён ощущает сладкий тянущий спазм внизу живота, а ведь к нему всего-то губами прижались, не проникли языком — Чонгук хочет, но оттягивает.              Он двигает губами и кончиком языка размыкает чонгуковы, лезет внутрь, соприкасается с чужим, юрким, ждущим, и заигрывается сразу же, желая усадить Чонгука на свои колени. Но разум ещё трезво брыкается на задворках, и мужчина понимает, что это может быть слишком сейчас — лезть со своими желаниями после такого эмоционального дня.              Даже сейчас он на первое место воздвигает Чонгука, влезает под его кожу и сердечную мышцу и силится только его понять. Ему хочется предугадать, обидит ли юношу его напор, и не допустить, если ответ «Да».              — Извини, — сипло выдаёт он, размыкая поцелуй и ластясь в ладонь, что по-прежнему на его лице.              — Это последнее извинительное слово на сегодня, — Чонгук ставит перед фактом горящими губами, а сердце в груди внезапно замирает, когда он замечает тэхёнов взгляд.              Он лежит прямо на запястье юноши, что обнажилось из-за задравшегося рукава рубашки.              Уродливый фиолетовый браслет вспыхивает жгущей болью, взвинчивая внутри Чонгука желание как можно скорее одёрнуть руку, но Тэхён не позволяет — перехватывает сразу же коршуном чуть ниже, чтобы не сделать больно.              Всё, что юноша может — отвернуться, стыдливо опуская глаза. Стыдно не за замаранное издевательством тело, а за свою слабость.              — Это отец? — Тэхён звучит глухо, пока внутри него извергается вулкан гнева, ведь он прекрасно знает ответ.              Чонгук кивает, не в силах вымолвить ни звука, потому как от подступающих слёз его горло пережимает неимоверно сильно, а ком внутри выпускает шипы и вонзает их в слизистые, протыкая насквозь.              — Расстегни рубашку, — просит, не моргая и не отводя глаз от запястий Тэхён.              — Только здесь, — не своим голосом отвечает юноша, съёживаясь. — Больше нет ничего.              — Следы как от наручников, — сквозь зубы. — Ты…              — Не произноси… Только не твоим голосом такие вещи. Да. Всю прошлую ночь я просидел на цепи.              Он снова пытается убрать руку, хочет выдернуть её из чужой, хочет, чтобы Тэхён перестал вглядываться в это уродство, но мужчина не отпускает. Он для того и сверлит глазами, чтобы вбить эти пятна под веки, а после эти же картинки выжечь на коже того, кто это сотворил. Но ему приходится сморгнуть это внезапное наваждение, когда Чонгук с мольбой в голосе просит:              — Пожалуйста, отвернись.              — Я сделаю всё, о чём попросишь, но помни, что это не делает тебя каким-то другим в моих глазах, мой шафран, — шепчет Тэхён, всё ещё объятый ненавистью к Барышу и пытающийся сдержаться в присутствии Чонгука.              Он изо всех сил своих удерживает себя от того, чтобы не вскочить и не помчаться к этому выродку прямо домой, чтобы лично задушить голыми руками, глядя прямо на самое дно его ублюдских зрачков. Тэхён переводит взгляд на нежное лицо, тронутое смесью стыда и горечи, и только любимые черты и подрагивающие перед слезами губы помогают ему остаться здесь, потому что он сейчас нужен только здесь и нигде больше.              На каждом судорожном вздохе и выдохе Чонгука он необходим ему.              — Спасибо, — шелестит юноша, но давится последней буквой, когда Тэхён бережно подносит его запястье к лицу и невесомо касается губами болезненных участков. Проходится по кругу, а после меняет руки, не переставая пристально вглядываться в пунцовеющее лицо Чонгука, неспособного отвести взгляда.              Тело натягивается тетивой, а позвоночник простреливает томительным ощущением, которое схоже с возбуждением по всему телу, только это нечто иное, нечто непонятное и… Захватывающее.              Чонгук тонет в чернеющей мгле, что тащит в свою глубину, мерцая и переливаясь вкраплениями неподдельного обожания, и со скачущим сердцем принимает то, что сейчас перекатывается по его телу от происходящего.              Медленно осознавать, что он готов весь остаток своей жизни добровольно совать руки в те самые кандалы, если за ними будут следовать тэхёновы поцелуи, порхающие по изуродованной коже лекарственным благословением — пугающе. Но вместе с тем так чертовски правильно, будто Чонгук только и рождён для того, чтобы благодаря подобным страданиям награждаться самым высшим и ценным — Тэхёном.              — Это уже не впервые, — неожиданно юноша решается на правду, чувствуя, что способен на это. — Я так же был прикован к трубе в чулане несколько лет назад, но только… — голос ломается, но отступать уже некуда. — Только тогда я сидел там неделю. А до этого в детстве, тогда — две…              Внутри Тэхёна звонко. Слышно, как с каждым словом и каждой надломленной нотой задушенного голоса в мужчине откалывается часть души и осыпается стеклянной крошкой, которая обязательно забьётся в каждую впадину, а после будет натирать и делать больно.              — Наверное, меня можно осуждать, — Чонгук топит взгляд в их переплетённых пальцах, немигающе глядит на то, как Тэхён гладит и растирает каждую его фалангу, успокаивая. — Ведь я — слабак. Нет, не нужно разубеждать, — он тут же пресекает мужчину, замечая, как тот уже раскрывает рот.              Держит свои ладони в чужих, покоящихся на тэхёновых коленях и чувствует, как в солнечном сплетении разливается то самое редкое ощущение себя… Дома. То, что он может говорить о том, что калечило плоть и душу столько лет, ново и непривычно до ужаса. Эта возможность кажется нереалистичной даже сейчас, когда признания слетают с губ, а Тэхён не отталкивает. Кажется, будто вот-вот его язык отвалится, а горло разорвёт изнутри и больше он никогда не сможет выговориться, будет наказан немотой, как в сказках, а обнажённая правда заточит его в стену прямо в этой спальне снятой тэхёном квартиры. Но даже такая перспектива не вселяет страха — он и вовсе отступает, а Чонгук впервые ощущает, что может рассказать.              Ведь он даже с матерью никогда не обсуждал самых мрачных периодов, даже когда ему было тринадцать, и его запястья впервые узнали, что такое ломота, ссадины и синяки, не сходящие месяц.       

Barış Diri — Derinden

      — Я не всегда был таким безропотным, — откровения так и сочатся, а он не прикрывает брешь, позволяя себе, наконец, хоть немного облегчить душу. — Бывало, я пытался противиться своей судьбе.              Тэхён не перебивает, боясь спугнуть чужую решимость поделиться и ответами посылает свои успокаивающие поглаживания ладоней.              — Мне было тринадцать. Сейчас, когда я изредка, но вспоминаю те дни, понимаю, что ничего не мог сделать, ведь был ребенком… но тогда я верил в себя куда сильнее, чем сейчас…              Последнее особенно остро впивается в сидящего рядом мужчину, потому как осознавать такое — пока невозможно. Чонгук, в первую встречу казавшийся таким буйнонравым, резким, буквально выпячивающим своё твёрдое нутро вперёд, на самом деле всё ещё робкое дитя, что тронуто жестокостью.              Пусть для кого-то это обличие — уродство и порок, минус на грани с патологией, но только не для Тэхёна. Для него настоящий и раскрытый нараспашку Чонгук ценнее миллиона самых сильных мужчин всего человечества. И он им искренне восхищается, если залезть совсем глубоко, в сердечное недро.              — Будучи подростком, мне казалось, будто я смогу всё, и взбунтовать против отца — плёвое дело. Особенно сильно мне так казалось в тот момент, когда я своими глазами увидел, как он… ударил мать.              Тэхён снова пытается утихомирить в себе взревевшее желание сорваться к дому Барыша и вытрясти из него всю душу.              — Как сейчас помню её перепуганные до смерти глаза, коими она смотрела на меня. Не на отца, — Чонгук давится голосом, но не останавливается, потому как его попросту прорывает. — На меня. Представляешь, — болезненная усмешка режет тэхёнов слух, — ее тогда испугало то, что я вижу это, нежели то, что это в принципе происходит. Даже когда ей самой было невыносимо плохо и больно, она думала лишь о… моих чувствах.              — Она — твоя мать, Чонгук, так и должно быть, — мужчина запечатывает сказанное в его волосах, касаясь губами. — Госпожа Пынар — самое настоящее сокровище.              — Так оно и есть. И думаешь, я мог стерпеть эту картину? Чудом каким-то сдержал себя, чтобы не кинуться на него в первую же секунду. Мне просто нужен был план, я хотел не мимолетной расправы, я желал, чтобы это совсем кончилось… понимаешь? — он с надеждой оборачивается к Тэхёну, страшась того, что его сейчас осудят за те жуткие желания в таком юном возрасте.              Но в глазах напротив ни тени осуждения. Ни проблеска порицания. В них бескрайнее понимание, и как-будто бы… потворство. Чонгук не ждёт ответа вслух, потому как в глазах читает абсолютное согласие.              — Матери я не говорил, что собираюсь сделать, жалел. Она бы отговаривала, попрекала, знаю я её — всегда, когда я обретал смелость высказываться в адрес отца с пренебрежением и ругательствами, она смотрела с укоризной и просила умолкнуть. А его даже поблизости не было в такие моменты, — он берёт недолгую паузу, сглатывая воспоминания. — Знаю, что она ненавидит его всем своим сердцем, но только никому не показывает и терпит. Всю жизнь терпит и терпит, а я уже в тринадцать не мог.              Мужчина слышит, как голос уже натружен и натянут, поэтому молча уходит на кухню и возвращается со стаканом воды, дает Чонгуку время отдышаться и даже просит передохнуть, но тот упрямо решает продолжить, потому что знает — он больше никогда не сможет вернуться к этой теме. И не захочет.              Она будет похоронена здесь и сейчас, у единственного человека, которому это доверено.              — Я… — сглатывает собственный порок. — Захотел… удушить.              Пауза виснет, словно отягощённый мешок, и у обоих не достаёт смелости, чтобы её нарушить. Чонгуку страшно, потому что он в собственном греховном желании не сознавался даже матери. А Тэхён по чужой дрожи понимает, что должен только к себе ближе прижать, и слова пока излишни.              — Не видел иного выхода. Знал уже тогда, что мать не уйдёт. Никогда, будет с ним до конца, потому что такова её доля, она так всегда мне говорила. Переубеждал, уговаривал, рыдал — без толку, она хоть и кажется слабой, но если верна своему решению, то это непоколебимо, уж поверь. И тогда… тогда я сделал это.              Он упрямо смотрит в ковровое покрытие, на котором живо проступает та самая ночь, когда решимости ему было не занимать, а желание положить мучениям конец было превыше всего и всех. Среди тёмно-синего ворса начинает вырисовываться отцовская спальня, в которой Барыш мирно спал и не подозревал о том, что над ним вот-вот будут вершить суд. Чонгук всё отчётливее в темноте начинает различать его лицо: мирное, будто бы даже похожее на человеческое, имеющее где-то в спящей глубине что-то довольно светлое, но юноша помнит, что это было обманом.              — Мать тогда полночи возилась с его портовой формой, латая дыры, потому она была в гостиной и ничего не могла заподозрить. Я был уверен в том, что всё получится, — голос снова сохнет, но Чонгук не обращает внимания на стоящий рядом стакан воды. — Я схватил подушку матери и уселся сверху, а после… Всё было так быстро, ведь я надеялся на свою юркость, на скорость движений и руки, что не должны были подвести. Я заткнул его лицо и надавил так сильно, что было мочи.              Ему до смерти страшно повернуться. Он погибнет в ту же секунду, если заметит в любимых глазах хотя бы намёк на презрение и отвращение от услышанного, а потому продолжает, не смотря на Тэхёна, у которого в груди сердце прекращает свой бег и молчаливо ждёт продолжения.              — Я не учёл того, что нужно было хотя бы связать ему руки, но разве мог я взять во внимание абсолютно всё, имея за спиной только тринадцать лет жизни? У меня перед глазами словно пелена была, я даже не рассматривал варианта, что что-то пойдёт не так, что отец… сможет сопротивляться. Был уверен, что он задохнется очень быстро… — на глаза наворачиваются горячие слёзы, что сразу же сбегают вниз и обжигают щёки. — Тэхён, молю, скажи хоть что-то.              — Взгляни на меня, — с хрипотцой просит мужчина.              Но Чонгук лишь мотыляет головой, разбрасывая хрустальные слёзы и уже коря себя за такие чудовищные откровения. Может быть, это всё слишком?              Но Тэхён абсолютно всё понимает, не упрашивает. Молча сползает с кровати и устраивается на коленях прямо перед юношей. Снова.              Снова глядит снизу вверх с не поддающейся объяснению преданностью, обвивая заботливыми руками дрожащие колени, как нечто, что нужно сберечь от нахлынувших эмоций.              — Продолжай, я готов выслушать всё до последнего слова, мой шафран.              Чонгук ломается окончательно, когда к нему вот так — с принятием. И позволяет себе распахнуть собственные тёмные углы совсем, без утайки.              — Он проснулся не сразу, но довольно быстро. Конечно, я… прижимал его собой, но что мой вес против него? Пока он пытался стащить меня с себя, хватал за бока и бёдра, я всё это время сильнее вдавливал подушку. Он извивался, как червь, но мои руки в тот момент будто налились свинцом и я… — он сглатывает очередные слёзы, потому как роковые воспоминания вспарывают внутренности. — Я был сильным… всего пару мгновений, но был, Тэхён, клянусь…              Тело Чонгука сотрясается, а сам он даже не прилагает усилий, чтобы держать в узде эмоции — разве можно удержать то, что сжирало тебя годами, кусало каждый день болезненными клыками памяти? Невозможно, когда тебе буквально в ладони вкладывают осязаемую возможность быть собой во всех проявлениях, беря твои руки в свои и тем самым говоря: «Сюда, вложи сюда всё, я это всё с тобой разделю».              Тэхён это твердит не губами, а сердцем, что через кончики пальцев в чужих отдаётся.              — Не вышло, конечно же, — Чонгук нервно и криво улыбается, но мужчину это не отталкивает. — Он повалил меня на пол и…              — Я догадываюсь, не продолжай, если тяжело, — предостерегает Тэхён, замечая, как дёргаются кисти в его собственных, а голос глохнет, не давая продолжить.              — Мне тяжело это вспоминать рядом с тобой, Тэхён, — он едва поднимает глаза к мужчине. — Но и вместе с тем так просто, что я не могу понять, что чувствую, — совсем шёпотом.       

Dedublüman — Senin İçin

      Когда вынимаешь на свет нечто очерняющее, поначалу боязно. Страх облепляет подобно муравьиной колонии, напавшей на особенно сочную и длинную деревяшку, которую надобно утащить и преподнести королеве, впивается в каждую клетку намертво, заставляя верить, что теперь это ощущение неконтролируемого ужаса навсегда укоренится внутри. Но как только ты миришься с этим осознанием, чувства меняются: страх уступает место подобию тревоги, имеющей совсем немного воздействия — уже ведь главное выкорчевано, уже явлено на обозрение, уже вся грязь на столе и чему быть, того не миновать, так чего тревожиться?              А после всё поглощается пустотой. Как-будто ненадолго становится абсолютно наплевать на то, какими будут последствия. Подумаешь, твоя правда кого-то заставит с отвращением на тебя глядеть. И что? На Чонгука так всю жизнь глядят, не в новинку. Подумаешь, проклянут самыми жестокими словами, называя тебя больным ублюдком, решившим задушить живого человека? И что? Будто желание убить другого — не присуще людям в целом, убивают всегда, каждый год, каждый день и не по разу, так что здесь страшного? Подумаешь, возненавидят за твою же ненависть. И что? Чонгук чужой и так пропитан, лишняя сотня граммов этой тяжести хуже не сделает.              На любое последствие пустота подбрасывает лёгкие оправдания чужой реакции и преподносит их так, что они не кажутся чем-то смертельным, не кажется, что они могут сделать больно.              На миг Чонгуку кажется, что презрение Тэхёна не пройдётся по нему наживую и не оставит ни единого шрама.              Но ещё через мгновение он лопает эту временную пустоту, как мыльный пузырь, заставляющий глаза слезиться пуще прежнего и сразу же понимает — его это сломает. Вытащит по одному каждый орган, перережет каждую вену, каждый сосуд, проткнёт сердце насквозь и оставит вместо него зияющую дыру размером во вселенную.              Отторжение на грани с отвращением в секунду уничтожат Чонгука, если хотя бы мимолетная их крупица мелькнёт в радужках любимого человека. И сейчас юноша чётко осознаёт, что чувствует.              — Я люблю тебя.              Губы дрожат, глаза подёргивает от слёз, а руки в миг холодеют. Чонгук не отрывает стеклянных глаз от Тэхёна, что обращается мраморным изваянием, состоящим не из крови и плоти, а из немой неожиданности, наслаиваемой на восторг. Чистейший, долгожданный, мажущий по сердцу бальзамом, предназначенным для того, чтобы его орган всегда питался одним лишь Чонгуком и бился для него исключительно. Для мужчины тех сокровенных слов в морской глади было с лихвой, они до сих пор трогают душу и заставляют практически плавиться от удовольствия, которое он испытывает, когда эхом воспроизводит их в своей памяти. А то, чем его сейчас одарили, совсем и навсегда обозначает его, как принадлежность Чонгуку. Его не то, что собственность — его истинное, предначертанное. А признание — лишь способ дать узнать об этом, и Тэхёну больших никаких знаний не нужно и не будет никогда нужно.              Всё, что ему нужно знать о них двоих — он сейчас слышит, вырезает на сердце, улыбаясь благодатно, и прошивает красными нитями, чтобы крепко-накрепко внутри.              Чтобы Чонгук в нём — намертво. А он для Чонгука — живо, горячо, любя. Ведь только это имеет смысл. Как сейчас, так и отныне после.              — Так странно, что я говорю это сейчас, когда… — нервозный смешок пробирает его, ведь он так и не получает ответа, и ему просто-напросто страшно. — Когда сознаюсь в том, что душил своего отца. Но как раз сейчас…              У Тэхёна щемит сердце, потому что видеть Чонгука, пытающегося оправдаться за своё признание, ужасно неловко. И он, наконец, выходит из оцепенения, тянет к себе чонгуковы ладони, прижимает эту невинную дрожь к своим губам по очереди, а после глядит проникновенно снизу вверх, перехватывая бегающий взгляд.              — Как раз сейчас ты доверяешь мне полностью, Чонгук, — заканчивает за него мужчина и не сразу верит в то, что сам же произносит.              Потому что доверие Чонгука — то единственное, чего ему хотелось с самого начала. С их первой встречи, когда он предложил работу, он до одури желал, чтобы юноша доверился ему и согласился без раздумий. Да, это желание чересчур глупое, незрелое и невозможное, но Тэхёну уже в тот день это было необходимо так сильно, что после даже пугало.              Ни вспыхнувшая почти что сразу влюблённость, ни желание угодить, ни почтение, ничего и близкого к этому всему ему не нужно было так сильно, как безоговорочное доверие в чём бы то ни было. Чонгук стал первым и единственным человеком, от которого Тэхёну нужна была полнейшая уверенность в том, что этому мужчине можно вверить всё, что угодно. Тайны, страхи, себя — всё до последнего вздоха. Ни для кого до него не хотелось быть тем, с кем безопасно. Тем, кому можно выплакать самую болючую рану. И тем, перед кем можно и нужно быть любым абсолютно — радостным или расстроенным, счастливым или раненным, обнажённым или застегнутым на миллион молний, своевольным или постыдно слабым — л ю б ы м.              — Сам, неожиданно для себя понимаешь, наконец, что действительно чувствуешь ко мне, когда вот так делишься со мной самым порочным. Для меня это куда сильнее признания в любви, мой шафран, — Тэхён бережно обнимает чонгуковы бёдра и укладывает своё лицо на его колени, приобретая самый беззащитный вид изо всех возможных.              Видит, что Чонгук явил своё признание не для того, чтобы в ответ что-то услышать, но так хочется тоже душу открыть, пусть всё и так очевиднее очевидного.              — Я тебя, — сжимая кожу сквозь брюки, — всем своим существом. Всем сердцем, что снова умеет биться, — и глаз до одури влюблённых от Чонгука не отводя. — Я тебя люблю всем, чем только могу, мой шафран. И выучусь ещё сильнее, потому что ты достоин куда большего, чем то, что у меня к тебе по венам бежит.              Юноша перестаёт дышать, ведь слышать такое — всё равно, что прыгать с огромного каменного плато в каньон — до подкинутого сердца волнительно, страшно и превосходно одновременно. Чонгук даже с несколько мгновений ковыряется внутри себя и пытается понять, какие же слова, что оба сегодня с глубины подняли, сильнее швыряют из стороны в сторону и лишают рассудка: собственные сокровенные или чужие благословенные?              У него нет ответа на этот вопрос.              — Тебе не нужно стараться сильнее, потому что то, что ты даёшь мне — уже чересчур.              Чересчур, потому что он до Тэхёна сжился с мыслью о том, что он — создание, не пригодное для любви. Не достоин, не заслужит, не вымолит. И потому даже самое малейшее проявление элементарного внимания, не говоря уж о чем-то большем, для юноши уже как что-то, что можно окрестить простым «слишком». Так как ему воспринимать ту безграничную любовь и поклонение, которыми Тэхён его одаривает без причин? Как ему принимать это просто так, понимая, что от него ничего не просят взамен? Не заставляют заслуживать, не заставляют умолять о хорошем отношении к себе, как это обычно бывало дома, когда он ещё ребёнком пытался?              Как Чонгуку принять то, что Тэхён любит его беспричинно и всего-то за то, что он просто есть?              Со слезами, что сейчас скапливаются в уголках глаз против его воли.              Сквозь пелену он пытается разобрать, что где-то внизу делает мужчина и различает, как тот стягивает с запястья тонкую алую нить, на которой всего одна небольшая бусина цвета охры. Тэхён обвивает ей чонгуково запястье, клацает застёжкой и поднимает обратно глаза к любимому полотнищу, что тронуто влагой.              — Эта бусина — моя сегодняшняя ошибка. В тот день, когда ты посчитаешь, что необходимо нанизать ещё одну, подобную этой, выбрось этот браслет точно так же, как и меня из своей души. Потому что, если я ещё хоть раз так оступлюсь, у меня не хватит совести оставаться рядом с человеком, перед которым я не могу держать слово.              Звучит, как клятва. Данная так просто, будто это вообще представляется возможным — забыть Тэхёна, выкинув для этого какую-то несчастную нить. Только Чонгук, гладя подушечкой указательного пальца тэхёново отсутствие в виде охристого шарика, открывает для себя одну простейшую истину — ни его разум, ни уж тем более сердце никогда не смогут избавиться от этого человека. Даже если из-за его ошибок весь браслет будет унизан бусинами, а для новых места не останется.              И второе, что Чонгук познаёт так же быстро и просто — Тэхён никогда этого не допустит. Его клятва вместе с этим подарком выжигается под кожей в районе запястья и горит достаточно долго, пока не возникает желание этими оклеймёнными руками коснуться самого нужного.              Юноша обхватывает родное лицо и вынуждает глядеть на себя без шанса отвернуться.              — Я знаю, что здесь больше ни единой бусины не будет, — он шепчет святую правду. — Точно знаю, что ты не допустишь. И… я так соскучился…              Тэхён не может удержаться от улыбки, вызванной тем же самым — он тоже истосковался до жути.              — Я сегодня всё невпопад, прости, просто…              — Не нужно оправданий. Для того, чтобы честно сказать о том, что внутри никаких «просто» не требуется, мой шафран.              Чонгуку ещё предстоит выучить эту правду. Как и то, что не нужно оправдывать своё желание поцеловать, и уж тем более просить об этом человека, который также грезит об этом беспрестанно. Юноша подтягивает Тэхёна ближе к себе, и тому приходится подняться на коленях, чтобы их лица, наконец-то, оказались чересчур близко. Мужчина опускает невольный взгляд на дрожащие губы, что норовят попросить, и шепчет:              — Знал бы ты, насколько я сильно скучал по тебе, сошёл бы с ума.              Так тихо, так тонко. Забираясь вглубь и пуская по телу волну мурашек, что колятся везде, но вместе с тем наливают тело приятной истомой. И у Чонгука больше не остаётся душевных сил, чтобы сдержать свой порыв — он придвигается лицом ещё ближе, чтобы сократить в ноль расстояние, прижимается и большими пальцами оглаживает мягкую кожу, что натягивается от улыбки в поцелуе.              Тэхёну мало, ему нужно куда больше, чем эта святая робость, но он позволяет Чонгуку привыкать к собственной напористости и смелости, кои теряются в нём, когда дело доходит до таких интимных вещей. Нельзя сказать, что юноша был робким, когда первым входил когда-то в душевую или ублажал Тэхёна в заведении, ведя себя довольно развязно и непривычно для него самого, но то, как он ведёт себя именно в таких — сокровенных — моментах, лишает мужчину рассудка куда сильнее и быстрее, нежели смелый и уверенный в своих действиях Чонгук.              Сколько проходит времени, прежде чем Тэхён всё же размыкает губы и проникает языком в чужую горячую влагу, никто не знает и не может отследить, потому что время, которое они проводят вместе, как всегда кажется слишком быстротечным, так в моменте и растягивается в неумолимую вечность. Долгий сгусток ускользающего времени, которого не хватает никогда, чтобы насладиться друг другом без задних мыслей.              Чонгук сегодня словно расстроенный инструмент, который с жестокостью надломили и вот-вот бросят пылиться на чердак, но Тэхён именно тот, кто обязательно вдохнёт в него новую жизнь и заставит звучать по-новому, во сто крат ярче, чем прежде.              Он целует жадно, напористо, потому что ему чертовски мало, и всегда будет крайне мало этого медового привкуса на кончике языка, уже поднимается несколько выше, и юноше не остаётся ничего, кроме как подобраться на постели повыше и опереться на локтях, позволяя мужчине нависнуть над ним не тучей, а самым горячим стамбульским солнцем, что вроде норовит испепелить, но вместе с этим так ласково греет, что Чонгук хочет вечно ощущать себя замёрзшим — лишь бы его никогда не лишали этого способа согреться и унять в необходимом тепле окоченевшее из-за других сердце.              И он вот-вот совсем задохнётся из-за долгожданной близости, из-за смелости чужого языка, в открытую заигрывающего с его собственным, из-за жара чужого тела, который он ощущает даже без прикосновений — даже не пожалеет, если с минуты на минуту погибнет в этой ласке, сводящей с ума, но только его этого так внезапно лишают, что на миг лицо Чонгука приобретает растерянный вид.              — Прости, — извинения сегодня въедаются в язык мужчины. — Не та ночь, чтобы я вот так напирал…              — Ты сам совсем недавно сказал, что не нужно оправданий, — юноша буквально дрожит от отсутствия Тэхёна, который невозможно близко дышит в его губы. — Не думай ни о чём, прошу. Да, я сегодня расшатан, но это никогда не касается тебя. В каком бы состоянии я ни был, только ты один… — он даже не знает, как правильно сформулировать. — Только в тебе всегда нуждаюсь, что бы со мной ни было, Тэ. И ты не пользуешься, не улыбайся, — Чонгук видит эту мягкую улыбку, что на самом деле рисуется подтверждением тревожащих мыслей. — Я сам… хочу. Тебя хочу.              Самое мягкое в жизни «Тэ» звучит в перепонках мужчины, но не глушит всего, что сказано после, и естество пробирает разрядом от того, насколько юноша сейчас звучит… взросло. Осознаёт, насколько он тронут сегодня ранами, но вместе с тем очень чётко понимает собственные желания и может отделять одно от другого.              Это восхищает, потому что это же и даёт Тэхёну понять — Чонгук всё тот же, его затрагивают, но не ломают до конца, и эта его способность оставаться стойким и в то же время чувствительным к одному Тэхёну вызывает уважение на грани с поклонением, потому как мужчине это вряд ли доступно.              — Чем я заслужил тебя? — на выдохе.              — А я?       

Koyu — Sert Kaya

      Вопрос обезоруживает, на него нет ответа и вместе с тем их столько, что у Тэхёна даже не поворачивается язык, чтобы хотя бы один вымолвить. Вместо этого он снова захватывает его губы и целует более жадно, глубже, пытаясь добраться буквально до сердца, чтобы и его расцеловать и ни единого миллиметра не оставить. Чонгук хватается за тэхёнову талию и тем, как сильно сжимает, подкрепляет свои слова о честном желании быть сегодня совершенно близкими, не стыдясь и не боясь открываться. Тянет на себя, потому что хочет глубже им дышать, целовать напористее, хвататься за все его сантиметры сильнее, ведь так маломаломало.              До невозможности сейчас мало Тэхёна, его бы вместо крови по венам, только даже в этом случае Чонгук не будет уверен в том, что он насытился этим мужчиной, что хватит и больше не будет такой непреодолимой нужды в нём.              Совсем опешивает, когда его неожиданно и уверенно седлают, нависают сверху и, разомкнув губы, выдыхают:              — Захотелось хотя бы раз побыть на твоём месте, — усмехается горячими словами в чужие губы.              Юноша не сразу понимает, о чём ему говорят, и вообще, всё, что он сейчас осознаёт — ему снова нужны эти дразнящие губы на своих, ему нужен голод, с которым его целуют, а не вся эта болтовня, но сейчас ему отчего-то не достаёт смелости, чтобы сократить несчастные сантиметры и взять всё это самому. Даже когда Тэхён вот так ёрзает на его бёдрах, словно выпрашивая ласки, Чонгук ощущает себя подвластным ему, вынужденным ждать — ему это нравится. А потому он поднимается чуть выше, чтобы прижаться к груди мужчины своей, и смотрит такими покорными глазами, что у Тэхёна сводит острой судорогой всё естество.              — И как тебе на нём? — хрипло интересуется, не моргая, Чонгук.              Сверлит своими ореховыми глубинами, порабощая ещё сильнее.              Будто бы той власти, которую он над мужчиной имеет — недостаточно.              — Непривычно, — сужает глаза Тэхён, гладя указательным пальцем точёную скулу медового оттенка. — Но чем дольше я сижу вот так… — голос глохнет, замедляется. — Чем дольше мне кружит голову запах твоего желания… тем сильнее я понимаю, что…              Он сам не до конца осознаёт, что хочет сказать. Чувствует ли, что его мысли сейчас путает сам дьявол, ставящий на колени перед этим молодым человеком? Он явно становится сумасшедшим, но он действительно так чувствует и не может смолчать, потому что…              — Что мог бы оказаться на твоём месте полностью.              …себя ему посвящает, полностью.              — Что… это значит? — Чонгук сдвигает брови к переносице, не понимая сути.              — Может быть, ты никогда не думал об этом, — Тэхён нервно облизывает губы, всё ещё не разобравшись в том, с чего его мозг прострелила эта мысль, но продолжает, — но если ты вдруг когда-нибудь захочешь…              И куда только сейчас вся его самоуверенность девается? Мужчина явно теряет себя, когда рядом Чонгук, и это пугающе… нравится. Обоим.              — Я… Чёрт, — с его губ слетает смешок, потому что впервые за всю свою жизнь он чувствует не то, что смущение — он обескуражен своим же раболепием перед этим человеком. — Я просто хочу сказать, что готов… Поддаться тебе, если тебе когда-нибудь захочется… — от чонгуковых раскрытых губ смещает взгляд к немигающим орешинам. — Взять.              Чонгук не моргает. И вовсе не дышит. Теперь суть сказанного отчётливо впивается в его мозг и делает там дыру.              Сумасшествие.              В чистом виде без примесей нормальности.              Он никогда о подобном не думал. Не представлял, чтобы мог… Нет, это выше его понимания. Он стеклянными глазами сверлит покорённое лицо и в это мгновение…              Чёрт, да. Он представляет. Всего на секунду.              До ужаса растянувшуюся секунду, за которую перед глазами мелькают скоротечные картинки чего-то подобного. В них Чонгук различает, как стоит сзади, как собирается сделать это… Нет, внутри скрипит. Трещит, пуская по телу вибрацию и дрожь, которые Тэхён ощущает каждой клеткой своего тела и усмехается.              — Не говори, что представил, мой шафран.              Проклятье, как же быстро чонгуковы щёки заливает горячим румянцем. Сознаться в этом смерти подобно, но и отрицать до ужаса глупо, ведь всё очевидно.              — Сам не ожидал, что скажу такое, но… Я просто весь для тебя, Чонгук. Хочу, чтобы ты знал.              Он и так в курсе, знает уже досконально эту простую и в то же время волнующую истину, а подтверждать это такими заявлениями — сверх меры. Сверх всего.              Тэхён не нуждается в ответе, знает ведь, что юноша постыдится сказать что-либо, поэтому не теряет больше времени и снова жмётся ближе, губами зарывается в полотно кожи на шее и млеет, когда Чонгук покорно запрокидывает голову и подставляется сильнее, теснее. Сквозь пьянящие ощущение он силится объять то, что ему только что в сознание сунули, и с ужасом осознает, наконец, насколько же глубоко его… Любят. Доверяют. Боготворят. Это туманит голову, заставляет содрогаться сильнее, чем от прикосновений и ощущения горячих губ на своей шее.              Теперь эта правда и готовность Тэхёна абсолютно на всё рушат последнюю тонкую заслонку в юноше, которую он невольно держал запертой. В нём и без этого никогда не было сомнений на счет обожаемого мужчины, а теперь даже для любых возможных, способных даже теоретически когда-нибудь возникнуть, места нет и не будет. Все укромные уголки юной души, которые могли окраситься в тёмные тона из-за любой допущенной в будущем Тэхёном ошибки, полнятся преданностью до последней капли крови и последнего тэхёнова вздоха, переполняющими Чонгука до краев, и он окончательно и бесповоротно вшивает себя в чужое нутро. Селится там, словно верноподданный прислужник, готовый петлять за ним до конца, отдавая всего себя без остатка. Как есть.              Так отчаянно, так опрометчиво и совсем бессознательно — Чонгук не отрицает, но иначе вовсе не может.              Он. Его. Весь.              Все эти мысли, что кажутся дюже невероятными, невозможными, но уже имеющими под собой вес и силу, наслаиваются на почти исчезнувшее ощущение собственного горя — того, что было с ним за эти дни, того, что с ним сегодня ещё смогли сделать. И этот симбиоз из неподдельного восхищения и глубинной тоски разрывает изнутри, растягивает существо во все стороны, лишая возможности дышать.              Или же это губы Тэхёна, что уже мажут по ключицам?              Не разобрать.              Можно лишь признаться в том, что сегодня он нужен Чонгуку. Как доказательство всего того, о чём этим томным вечером было сказано, и как самая действенная лечебная настойка, таблетка, пластырь — форма не важна — главное, что каждую душевную рану своими прикосновениями залатает, это неоспоримо.              Тэхён же в эти минуты словно на ментальном уровне перехватывает чонгуковы мысли и желания, но всё просто — потому что в его голове то же самое. В кончиках его пальцев, что сжимают тонкую талию, абсолютно то же самое — ему Чонгук нужен сегодня до невозможности сильно. Нужен, чтобы мужчина без адски горького сожаления мог снова верить в то, что он не рухнул в нужных глазах — он всё ещё теплится в чужом естестве и от него не отворачиваются из-за ошибки.              Без этого знания он погибнет, без преувеличения.              — Чонгук, — задушенно обращается, отрываясь от мёда на ключицах.              Трудно объяснить, что конкретно он читает в глазах, которые к нему юноша поднимает, но это что-то, что не даёт Тэхёну продолжить. Не позволяет спросить, всё ли между ними как раньше, потому что это что-то — немой ответ на неозвученный вопрос. Как вообще можно понять, то что они уже настолько сплетены, что чувствуют друг друга на кожном уровне, на атомном и вообще всевозможных, даже ещё не изученных? Знают вопросы друг друга наперёд и так же обгоняя, дают на них ответы без слов.              Мужчина еще с пару секунд вглядывается в полнейшее принятие себя, отражённое в переливающихся осенними оттенками глазах, а после решает не портить их близость уже никому ненужными вопросами.              Снова облизывает пряный привкус на высохших ключицах и тащит к себе ближе, словно завоёванный трофей. Прикусывает слегка выпирающие косточки, вынуждая Чонгука прошипеть от неожиданности, но по тому, как юноша сразу же жмётся ещё теснее, понимает, что тому это однозначно понравилось. Повторяет, вгрызаясь несколько сильнее и даже в моменте думает сдерживать себя, ведь в его глазах Чонгук — не тот, с кем можно грубее, с кем можно более развязно и слишком голодно, только вот настолько сильно влечение к нему, что тяжело оставаться нежным.              — Останавливай меня сразу же, если делаю неприятно, — предупреждает, шепча в ярёмную впадину.              — Не… буду, — дрожа. — Хочу знать, каким ещё ты можешь быть со мной, — в глазах тотальное подчинение.              И Тэхёна рвёт на атомы только от одного такого взгляда.              В его голове больше ни единого вопроса.              А по венам начинает вскипать неконтролируемое желание, которое даже человеческим трудно назвать. И всё из-за этого проклятого взгляда, который всегда громче любых слов и объяснений — личная особенность Чонгука одними лишь своими беличьими заставлять верить во что угодно и ни на сотую не сомневаться в том, что он может поддаться как сейчас, так и насовсем.              — Мне кажется, я способен на страшные вещи, — это звучит шуткой, но юноша слышит ту самую ноту, которая даёт понять — ни хрена это не шутка.              — Например? — Чонгук уже томится без его поцелуев, пускает пальцы в густые волосы и довольно уверенно прижимает Тэхёна к своей груди, прося.              Кожа снова воспламеняется, когда напористые губы проходятся жадными поцелуями длинной тропой от начала одной ключицы до конца другой. Вот бы можно было эту нить ощупать, воссоздать физически и себе на шею повесить, как напоминание о лучших ощущениях. Юноша медленно перебирает пряди пальцами, подставляется и желает большего, но всё ещё ждёт ответа на свой вопрос.              — Ещё немного и я буквально… — затяжной поцелуй в изгиб плеча и шеи. — Откушу. Прожую, проглочу и потом всего… Чёрт, — его слова теряются в коже, а хватка на талии ослабевает.              Сегодня он весь — слабость, которую Чонгук видит впервые, но которую не думает прогонять или порицать. Наоборот, ему льстит то, что Тэхён не стесняется ломаться перед ним. И будь его воля, он бы хотел, чтобы так было чаще — чтобы никаких больше у обоих стен и замков. Но мужчина знает точно: сегодня первый и последний раз, когда он именно такой перед ним — ему нельзя больше давать слабину, даже здесь, в близости и ласках — он обязан быть всегда тем Тэхёном, которого Чонгук узнал изначально.              — Видимо, сегодня расшатан не ты один, прости, — мужчина мягко гладит чонгуковы бока. — Просто не думал, что когда-то смогу говорить даже о самых безумных картинках в своей голове.              — Какими бы они ни были — они уже все мои, — сносит с ног Чонгук, сам того не подозревая, ведь снова ляпает то, что всего лишь думает. — И я хочу всё, что хочешь ты.              Ему приходится взять лицо Тэхёна обеими руками и поднести к своему так близко, что губы щекочут чужие, раскрытые.              — Перестань так много думать обо мне, Тэхён. Хотя бы раз подумай только о том, чего ты хочешь, — сипло, не своим голосом. — Сжимай… — юноша опускает глаза, смущаясь. — Кусай, грызи… Всё хочу, потому что это ты.              Тэхён мешкается. Перед ним загорается зелёный свет ослепительной вспышкой, которую он даже не ждал, но что делать с такой свободой? Не будет ли он наутро жалеть о том, что дал волю поглощающей с головой страсти, которая будет напоминать о себе тёмными вспышками по всему медовому телу?              Пока он думает, его сомнения кончиком носа стирает Чонгук, потираясь и уже изнемогая без ласки. Его ладони, всё ещё лежащие на тэхёновых щеках, накрывают сухие горячие, а после довольно резко опускают вниз и заводят за спину, вынуждая несколько прогнуться ему навстречу. Юноша распахивает глаза, но вовсе не от испуга — от предвкушения, которое Тэхён глотает и жаждет ещё больше этой покорности.              Он прижимается к нему грудью и слегка напирает, чтобы уложить на спину, не отпуская рук, нависает, ощутимо сжимая тонкие запястья под копчиком и облизывает чонгукову щеку снизу вверх от скулы до самого виска. Сменяет голодную жадность и жест охотника, облизывающего свою добычу на секундную нежность и целует в волосы на виске, спускает губы к ушной раковине и проходится языком по хрящам. Желает укусить — он до боли хочет вгрызться в это тело под ним и буквально растерзать, но медлит, не давит, даёт привыкнуть к тому, каким может быть. И когда он таки прикусывает упругий выступ на верхушке, Чонгук под ним вздрагивает, не удерживая на губах полувздоха. Тэхён на миг замирает — не больно ведь, он уверен, что не сжал зубы чересчур сильно, так почему такая реакция? Он сам на подобное никогда не реагирует так чувствительно, решает повторить.              Дальше не полувздох — практически стон, когда мужчина снова прикусывает хрящик и задерживается зубами на нём чуть дольше пары секунд.              — Скажи мне, что не знал о том, какой чувствительный в этом месте, — ухмыляется Тэхён, понимая, что нащупал эрогенную зону.              — Зачем? — Чонгук краснеет, пытаясь отвернуться, будто в темноте его румянец возможно разглядеть.              — Хочу знать, что я первым открыл это местечко, — облизнув губы, мужчина улыбается.              — И последним, — выдыхает юноша, а после прикусывает нижнюю губу, но мечтает снова ощутить чужой укус в районе уха.              — Это я и без тебя знаю, мой шафран.              — Хватит болтать, — его смущает очевидность.              А Тэхён сыпется от этого нетерпения. И возвращается к ушку, но уже не прикусывает, а обхватывает губами мочку, которую так приятно ласкать изнутри языком. Дальше медленно бредёт к шее, к своей любимой шее, от которой всегда веет пряным ароматом, хранящим нотки мёда, солнца и счастья, от которой всегда исходит не тепло, а жар, говорящий о том, насколько же ее обладатель чувственный и живой — всегда призывает к действию. Один только вид этой бархатной, залюбленной солнечными лучами кожи стелет перед глазами Тэхёна пелену и заставляет машинально сглатывать. Всегда, как только глаза сами туда устремляются — всегда вспыхивает желание залюбить не меньше солнца своими губами, а иногда и пометить зубами, грубостью, жадностью, настолько впиться, чтобы добраться до глотки, скользнуть в неё целиком и обосноваться где-то глубже.              Сегодня же стопов нет, а потому мужчина таки не держит себя в руках и после первого нежного поцелуя, берёт более напористо губами — прихватывает плотнее кожу, натягивает, всасывая и заходит чуть дальше, когда ощущает, как Чонгук извивается. Он тянется шеей ближе, позволяя делать это, он хочет ощутить сегодня всё, а поэтому не будет останавливать и останавливаться сам. Тэхён с громким звуком отлепляется от измученного участка, что уже затянут алым и станет более тёмным наутро, и сдвигается немного правее, ближе к середине, снова припечатывается губами, но через мгновение заменяет их зубами. Не прикусывает — ведь это слабовато, а практически вгрызается, не сдерживая собственного удовольствия. Он полустонет в мягкую роскошь под своей грубостью и усиливает нажим, когда слышит над собой такой же глухой стон.              Проклятье.              Слышал же уже, как звучит Чонгук во время секса, слышал, как крошится его голос, слышал, как из его уст вырывается удовольствие, но пока что не смог привыкнуть. Настолько сладко, настолько сводит с ума, что Тэхён готов всю жизнь ласкать этого юношу, лишь бы не переставать слышать это.              Никогда помыслить не мог, что чей-то голос способен настолько сильно лишать рассудка.              — Не больно? — шепчет в свою же метку.              — Ещё хочу, — жалобный выдох.              Но он не договаривает, что хочет ощутить такие укусы каждым сантиметром своего дрожащего тела. Хочет искусанные ключицы, хочет грудь в отметинах, хочет чувствительный живот в засосах, хочет руки и ноги пометить его зубами, хочет бёдра в синяках, хочет любой грубости и почти что животного, похотливого проявления желания на себе. Везде. Без исключений.              Пусть Тэхён хоть под кожный покров и меж органов влезет и там все изгрызёт — Чонгук хочет. Совсем себя не узнаёт, слетает с катушек, да, но, боже, он так всего этого хочет, что готов разрыдаться в это мгновение.              Хочет и получает, разве ему могут отказать? Не этот мужчина, что прямо сейчас снова опускается зубами в чувствительные ткани и мучает до отметин, оставляет целую россыпь укусов, словно добравшаяся до кости собака, что голодала несколько дней. Тэхён вытягивает руки Чонгука из-под спины и тянет наверх, делая это бережно, чтобы не надавить на изувеченные запястья и проговаривает в приоткрытые губы:              — Не опускай.              — Издеваешься?              — Нет, с чего бы?              — Но я ведь хочу…              — Да? — Тэхён перехватывает толику смущения в голосе и смакует её.              — Хочу тоже трогать тебя…              — Обязательно, мой шафран, но когда я вдоволь тебя… Изучу.              Чёртов Тэхён. Чёртов насмешливый тон. Чёртово возбуждение, что усиливается от этих слов. Чонгук снова мелко дрожит и выжидающе наблюдает за тем, что делает мужчина дальше.              Он опускается ниже. Стекает по нему подобно таящему квадратику льда, что ласкает прохладой, только вот разница в том, что мужчина до невозможности горит, от него буквально исходит какая-то нечеловеческая волна жара, что опаляет Чонгука даже сквозь слои одежды. Которая уже, к слову, ужасно натирает и мешает, кажется лишней и ненужной, ведь она не позволяет соприкасаться кожей к коже. Препятствует тому, чтобы смешивать запахи друг друга, сливаться в одно, становиться друг другом. И юноша в который раз забавляет своей нетерпеливостью, когда хрипло бросает:              — Раздень.              Он елозит под губами мужчины, что уже аккуратно расстёгивает рубашку и метит поцелуями грудную клетку. Мечется, как при температуре под сорок, как в невыносимой лихорадке, когда любое касание к телу обжигает не в переносном смысле и травмирует до боли чувствительную кожу, которую хочется с себя содрать.              Сейчас ему хочется, чтобы это с ним сделал Тэхён. Всю до последнего сантиметра заживо снял и покрыл собой вместо неё — стал его не второй, а первой кожей, которая будет принадлежать только ему и до последнего вздоха. Нормально ли это желание? Не очень-то. На долю секунды Чонгуку думается, что оно даже довольно извращённое, но не думает от него открещиваться — пусть дико, но абсолютно все желания, что к Тэхёну и из-за Тэхёна — благословение, а не порок.              То, что он может испытывать к кому-то подобное — подарок, о котором он уже никогда не смел мечтать, а потому даже самая странная жажда кажется правильной.              И то, что сейчас Чонгуку желанно ощутить неторопливые губы ещё ниже, в районе живота — тоже правильно. Только вот мужчина несколько замедляется, снижая напор, мучая и мучая, пока зацеловывает солнечное сплетение и пальцами оглаживает бёдра где-то внизу.              — Прошу, раздень, — повторяет, теперь краснея.              Тело отзывчиво до неверия, оно сейчас сгусток оголённых проводов, и даже страшно подумать, что будет с ним дальше, когда его и вправду разденут. Но Чонгук не думает — не способен вообще, ибо в голове расплывчато и горячо, перед глазами всё рябит из-за возбуждения, а лицо пылает от звука собственного голоса, что отдаётся в комнате тихими вздохами на каждом поцелуе. Тэхён упрямо игнорирует просьбу, хотя слышит прекрасно, просто интересно проверить, осмелится ли в третий раз попросить, переступив собственное смущение?              По тому, как юноша поджимает губы и едва прогибается в спине навстречу мужчине, Тэхён понимает, что нет — теперь Чонгук вымаливает языком тела, а он чересчур очарователен, и отказать слишком сложно, как и всегда.              — Настолько хочешь остаться без одежды? — насмешка, приправленная удовольствием, скользит по коже.              — У меня тело горит, — Чонгук выдыхает, когда следующий мазок губ приходится на область в районе пупка.              — А у меня сердце, так что же теперь, вырвать его?              Он бросает это так просто, словно эти слова не значат ничего, но юноша на пару секунд перестаёт дёргаться и поднимает голову. Их взгляды тут же встречаются, потому что Тэхён был уверен в том, что Чонгук отреагирует, и ему жутко любопытно взглянуть, что же именно проступит на румяном лице. Ни единого слова не вырывается из приоткрытых чувственных губ, которые мужчина разглядывает с любовью, ни единого звука не слышится, кроме всё ещё тяжёлого дыхания обоих. Только лишь узор обожания проступает в Чонгуке, и мужчина любуется им довольно долго, прежде чем решает снова вернуться к изучению чувствительных зон.              Он смещает руки с бёдер на талию, сжимает и приникает к животу губами, словно прикладываясь к святыне. Поцелуи хаотичные, то здесь, то там, и ни один Чонгук предугадать не может, а потому от каждого вздрагивает, как от первого. Тэхён кончиком языка углубляется в ямку пупка, поначалу невесомо и довольно невинно, но стоит ему прижаться плотнее губами и задвигать языком, вылизывая, как юноша протяжно стонет и открывает для себя ещё одно своё особо чувствительное место.              Если бы можно было целиком влезть в тэхёнову сердцевину, можно было бы ощутить, как становится тепло и трепетно, когда он отыскивает что-то, что делает Чонгуку настолько приятно. Не только физически — всяко. Но сейчас изучать каждый сантиметр этого восприимчивого и отзывчивого юноши особенно сладко — до приторной дымки в горле.              Чонгук теряет контроль довольно быстро и опускает вниз руки без разрешения, чтобы запустить пальцы в густые волосы, когда Тэхён уже сползает чуть ниже и зацеловывает низ живота.              Там и без этого всё уже стянуто до боли. Перетянуто плотным канатом возбуждения, от которого не избавиться. И как только мужчина целует в самое его средоточие, тяжесть усиливается в разы, а по телу выступают крупные мурашки, разбегаются по коже и щекочут тэхёновы ладони, по-прежнему держащие за талию. Чонгук непроизвольно выгибается, желая, чтобы его снова там губами обласкали, и Тэхён понимает — прикусывает зубами кожу практически у самой кромки брюк, после всасывает и сам невольно постанывает — настолько влюблён во вкус мягчайшей кожи. Глухое мычание побуждает юношу сильнее сжать волосы у самых корней, на что Тэхён отвечает еще одним засосом чуть правее, более грубым — синяк здесь будет более явным.              — Похоже, я могу не выискивать специально все твои особенные участки, — улыбаясь довольным котярой, проговаривает мужчина, отстраняясь и касаясь пальцами ремня на чонгуковых брюках.              — Почему? — в голосе непонимание и лёгкая толика страха — вдруг после этих слов всё кончится?              Тэхён на мгновение оставляет металлическую бляшку и поднимается выше, склоняется над самым его лицом, низко выдыхая:              — Каждый твой сантиметр — особый, — он мажет языком чонгуковы губы, подавляя желание вгрызться в них и искусать до крови. — Каждый так остро отзывается. И это сводит меня с ума, мой шафран.              Чонгук даже не знал, что он такой отзывчивый. Да и откуда? С тем парнем, в которого он был влюблён в старших классах, дальше поцелуев никогда не заходило, они даже никогда не позволяли себе трогать друг друга ниже пояса. Но, как он помнит, ни один поцелуй тогда, а их было достаточно, не вызывал ни разу того, что с ним творится, когда его целует Тэхён.              Ни разу и не близко. Тогда было всего-то влажно, забавно, ведь уже достаточно по-взрослому. Заводило, но так слабо, что не всегда можно было ощутить возбуждение в полной мере — никогда живот не скручивало так сильно, что хотелось буквально влезть рукой и хотя бы немного размять этот напряжённый сгусток внутри себя.       

Skit & Tijani — Sweat (original mix)

      С Тэхёном же любая ласка — фейерверк. Даже эфемерное касание подушечек его пальцев уже натягивает тело до состояния растянутой пружины, стоит ли говорить о большем? И о том, что это отнюдь не только физические ощущения — внутри ураганы, что вертят Чонгука из стороны в сторону, разрывают на части и заставляют практически отречься от себя — настолько он уже принадлежен другому человеку.              Пока эти мысли витиевато заполняют едва соображающую голову, Тэхён уже возвращается к ремню, расстёгивает и неспешно стягивает с юноши брюки, бросает куда-то на пол и пока оставляет в белье. Сегодня он намерен извести его донельзя, потому что до безумия скучал.              — Верни руки на место, пожалуйста, — мягко просит, бросая снизу вверх на него взгляд исподлобья.              Чонгук хочет ответить, что не выдержит не притрагиваться к нему, но то, как на него сейчас смотрят, совершенно не позволяет ослушаться, и он смиренно укладывает руки обратно над головой. Мужчина удовлетворённо кивает, хотя, если честно предполагал, что ему будут в этом сопротивляться. Его руки оставляют измятую талию и движутся ниже, гладят бёдра, изредка сжимая, в то время как кончиком носа он уже поглаживает кожу прямо возле резинки трусов. Из стороны в сторону, раздражающе медленно и нарочно втягивая сладкий аромат с шумом.              Это чудовищно смущает, и Чонгук хочет отстраниться, прикрыть эту зону и не дать мужчине зайти дальше, потому как он чувствует себя слишком беззащитным в эту минуту. Он двигает бёдрами, пытаясь увильнуть от лица Тэхёна, на что тот лишь гулко посмеивается и вибрацией своего голоса сильнее затягивает узел возбуждения в дрожащем теле. Проходит несколько минут такой призрачной ласки, прежде чем мужчина решается пойти дальше и касается губами участков вокруг выпирающих очертаний стоящего члена, затянутого теснотой. Поверх белья, не раздевая, заставляя Чонгука желать избавиться от этой ненужной тряпицы.              И он действительно этого жаждет.              Сам себя не понимает, ведь почти только что не знал, куда деть себя от смущения, а теперь хочет, чтобы… Там. Туда. Поцеловал. Порочно и непривычно, но вожделение настолько расползлось уже по каждой вене, что сопротивляться не получается. И не хочется абсолютно.              — Тэхён… — почти неслышно.              Ноль реакции, мужчина продолжает усыпать затяжными поцелуями все вокруг, иногда переползая на внутреннюю часть бедра, которая оказывается до безумия восприимчивой.              — Тэхён, — громче.              — Мм? — снова вибрирует буквально в сантиметре от самого напряженного.              — Ты пытаешь меня…              Он хотел бы сказать ещё что-то, но только вместо этого он давится своим же стоном, когда, наконец, Тэхён губами проводит по очертаниям головки. Не прижимается, а водит из стороны в сторону лицом, гладит губами, причём так, что эти соприкосновения практически не ощущаются, и это темнит рассудок. Чонгук ощущает себя подвешенным, балансирующим на огромной высоте без страховки и ждущим неминуемого падения с замеревшим сердцем. Только в реальности его орган тарабанит так, что грудная клетка уже отзывается тупой болью.              — Прошу, перестань, — он блеет, теряя голос от перевозбуждения, которое никак не унимают, а лишь сильнее распаляют.              — Перестать любить тебя? Нет, — каждая буква опускается на каменную плоть.              — Перестань так изводить… Анхх, — громкий стон не удерживается внутри, когда Тэхён обхватывает плотно головку губами и посасывает через ткань.              Он больше не может держать руки в стороне, ему необходимо ими за что-то зацепиться, потому как выносить затянувшуюся пытку уже становится физически невыносимо. Чонгук прихватывает покрывало по обе стороны от себя и тянет, едва прогибаясь. Розовые пятна стыда проступают на щеках, ему дико неловко за свои реакции, но тело сейчас ему совершенно не принадлежит.              — Знаю, что нравится, мой шафран, — тэхёнова улыбка щекочет прямо у основания члена, и юноша шумно выдыхает, жмуря глаза.              — Это слишком, Тэ, прошу…              Он уже чересчур явно ёрзает бедрами, намереваясь и вправду избавиться от напористых, гуляющих вовсю и везде губ, хотя мысленно сознаётся себе в том, ему нужно куда больше, чем эта малость. Ему нужно больше контакта, больше напора, жадности, просто потому что он слишком слаб, чтобы вынести крайне нежные ласки — его размазывает куда сильнее, чем от уверенности и плотности касаний, которые он помнит ещё с первой близости. От того, как медленно, как тягуче Тэхён всё ещё издевается над ним сквозь бельё, попросту не соображает. Он содрогается изнутри, а возбуждение вскипает пеной в крови и заставляет… скулить. Юноша издает хныкающие звуки, рьяно сжимая ткани, и Тэхён внезапно останавливается, испугавшись того, что что-то сделал не так.              — Чонгук?              — Я же прошу тебя, — жалостливо, умоляя о большем. — Сделай уже что-то, я…              Если бы мужчина не поднял голову и не всматривался в него с тревогой, он бы не заметил, как раскраснвшиеся щёки трогает слёзными тропинками. Чонгуку именно в этот момент становится стыднее всего за себя — он снова позволяет слёзы во время близости, и это не есть нормально, он уверен. Он откидывает голову назад, чтобы больше не смотреть на растерянного Тэхёна, который уже через мгновение берёт себя в руки и подтягивается к нему выше, чтобы взглянуть прямо в глаза.              — Никогда не перестану удивляться тому, какой ты у меня нежный, — тихо, утешая. — Прости, если я перестарался. Не мог и предположить, что это доведёт тебя до слез.              — Я и сам… растерян. Просто ты так сильно действуешь на меня.              Тэхён допускает улыбку, целует Чонгука за ушком и горячо шепчет:              — Жаль, что я не могу расплакаться так же, тогда смог бы показать, как ты влияешь на меня, мой шафран.              И он припадает к его губам, уже успев соскучиться по их пряному вкусу и сочной мякоти, целует глубоко сразу же, решая снова побыть более ощутимым, чтобы снизить градус чувствительности и немного заземлить Чонгука. Только вот не учитывает, что и это отнимает у юноши контроль и сознание, и снова млеет сердцем, когда слышит непроизвольные стоны, отдающиеся прямо в его губы.              В солнечном сплетении припекает жгучее желание ещё немного поизводить Чонгука, это жестоко — но ему снова хочется увидеть его хрупкие слезы, что могли бы катиться от уголков глаз к вискам, пока он топит затылок в подушке и ощущает жар ниже пояса. Но он одёргивает себя, потому как даже воспалённым от исступляющего возбуждения мозгом понимает — юноша не выдержит. Сегодня доводить его до ручки даже такими приятными вещами не стоит, хотя ему хочется вывернуть его всего наизнанку и сожрать всё, что он сможет.              Тэхён запускает руку под ткань белья и обхватывает горячую плоть плотным кольцом, сжимает и прижимает грудью к постели сильнее, потому что Чонгук снова весь елозит от удовольствия и умиляет своей нетерпимостью. Второй рукой мужчина хватается за шею и вдавливает в мягкость под ними, продолжая жадно целовать с намерением проникнуть в самое горло языком. Диковато, с животной страстью, но он слишком долго держал себя в узде нежности, и теперь ему необходимо куда-то выплеснуть всю свою одержимость.              Он чувствует, как его хватают за плечи, как буквально цепляются за них, ища большего сплетения, пытаясь слиться и быть ближе настолько, насколько это вообще возможно. Судорожно расстёгивая чужую рубашку, Чонгук едва дышит, пока они целуются и кусают друг друга, как ненормальные, а после, когда он стаскивает ненужный хлопок с подтянутого тела, может, наконец, обнять целиком, ощутить долгожданное пекло чужих покровов. Он радуется тому, что его губы ненадолго отпускают и он может уткнуться носом в шею, может вдохнуть этот терпкий запах так глубоко, что голову начинает кружить ещё сильнее, а в лёгких и без поцелуев теперь кончается кислород.              Но это ароматное счастье длится недолго, потому как Тэхён поднимается и ненадолго оставляет его лежащим в предвкушении. Возвращается он с уже знакомым Чонгуку тюбиком и поблёскивающей оберткой. Ему, конечно, очень приятно, что мужчина думает о чистоте и безопасности каждый раз, но в то же время его жутко злит этот проступающий кружок, потому как он считает, что это им вовсе не нужно. Для чего? Ведь они должны чувствовать друг друга каждой клеткой, а эта полупрозрачная ерунда будет только мешать этому, и юноша не желает даже такого препятствия между ними, ведь в нём нет нужды.              — Скажи, что не так, — Тэхён разглядывает задумчивое выражение лица, неторопливо избавляясь от своих брюк и откладывая всё в сторону, а после присаживается рядом.              — М?              — Ты сверлил взглядом презерватив, — мужчина кончиком пальца вырисовывает незамысловатые цветы на его бедре.              — Я не хочу с ним, — так неловко. — В прошлый же раз…              — Это в первую очередь для тебя, — Тэхён видит, как Чонгук мнётся на последнем. — Я, конечно, чист, но не хочу допускать случайностей.              — Случайностей?              Юноша хмурится, совершенно не понимая, почему нельзя просто согласиться и пойти дальше? Сам виноват, нехрен было разглядывать эту несчастную упаковку. А после его брови ползут обратно и немного даже вверх, когда Тэхён на ухо ему шепчет о том, что не хочет случайно залить его изнутри хотя бы каплей, если вдруг не сможет сдержать себя и закончить вовремя. А он явно не сможет, и Чонгук пунцовеет от такого откровенного ответа, больше не задавая вопросов. Бубнит, что ему плевать на это, что его не пугает лёгкий дискомфорт, если что-то как-то вдруг… И мужчина тает от этой самоотдачи, готовности слиться без помех и раздражающих факторов. Он несколько сомневается, но юноша тянется к нему сам и целует долго, а после повторяет просьбу не пользоваться презервативом, и Тэхён сдаётся.              Он ласково касается коленей и разводит ноги Чонгука чуть шире в стороны, так, чтобы можно было между ними удобно сесть, а после поднимает к юноше глаза и дотрагивается до резинки белья. Секунда. Не останавливают. И Тэхён медленно снимает, не отводя глаз, что определённо и ужасно сильно смущает юношу, ведь теперь он обнажён, но ещё совсем не привык быть таким, пусть это не в первый раз.              Мужчина прикасается к члену, что жмётся к животу, поглаживает любовно сверху вниз и обратно, продолжая смотреть. Его взгляд томный, пьянящий до вертолётов перед глазами, порабощающий и будто бы кричащий о том, что он полностью владеет как телом Чонгука, так и душой. Он отнимает ладонь и ищет ей бутылёк со смазкой, открывает и обмакивает пальцы.              — Согни немного ноги, — просит Тэхён и сам же сухой рукой немного приподнимает голень, показывая как.              Юноша послушно выполняет, чувствуя себя теперь более раскрыто и откровенно и, затаив дыхание, следит за каждым движением меж своих бёдер. Но мужчина не поднимается выше, и Чонгук недоумевает. И ещё больше он поражается, когда понимает, что сейчас мужчина будет делать.              — Нет, Тэхён, прошу…              — Тише, мой шафран, — шипят на него, опуская голову к члену и прихватывая чистой рукой.              — Умоляю, нет! Что ты хочешь?              — Ты же понимаешь, не спрашивай глупостей, — он первый раз мажет языком по головке и тут же слышит сиплый выдох. — Ты бы знал, как сильно я всё это время хотел попробовать.              — Боже, замолчи! — Чонгук закрывает лицо руками и кожей ощущает, как безбожно полыхает его лицо.              — Хорошо, я могу и помолчать, но только ты не позволяй себе быть тихим, ладно? Хочу слышать каждый твой вздох, каждый стон, всё, что может слететь с твоего рта, пока я буду ласкать тебя ртом.              Блядство.              Чонгук не ругается матом, но сейчас его разум подкидывает ему только это определение, потому что то, что творит и говорит этот невообразимый мужчина — блядство. Самое настоящее, разъедающее остатки самообладания и чего-то невинного, что ещё могло жить в Чонгуке.              Он весь содрогается, когда ощущает, как его обхватывают губами, как пробуют изнутри языком, как насаживаются чуть глубже, заставляя простонать от того, как же это хорошо. И пока юноша тонет в ощущениях, коих прежде не знал, сквозь толщу неги пробивается что-то плотное и тугое. Тэхён не останавливается и продолжает опускать голову, как можно ниже, но вместе с этим толкается пальцем в сомкнутое кольцо, чтобы подготовить. В этот раз ему хочется снизить градус дискомфорта на максимум, поэтому он не без удовольствия ублажает Чонгука ртом и понимает, что мог бы делать это постоянно, потому как это — нечто особенное для него. Прежде даже подобного желания с кем-либо не возникало, но с ним ему этого хочется не меньше, чем привычно брать.              Удивительно, как истинное чувство, созревшее в глубине сердца, порождает в человеке новое, стирает границы и привычные установки. Как позволяет стать свободнее и достойно принимать любое своё желание по отношению к другому, даже если раньше такие же желания казались бьющими по самолюбию и относились к категории «никогда».              У Тэхёна с Чонгуком теперь всё к списку «всегда» относится. И он счастлив сознавать это.              Подключая второй палец, он старается сильнее втянуть щёки, усилить вакуум и не прекращает ласку языком по уздечке, что определённо плавит юношу — по его участившимся стонам это считывается с радостью. Третий, всё жжётся, тянет, но ощущения глушатся тем сладострастием, которое в разы сильнее неудобств, и Чонгук даже не шипит, когда внутри него пальцы слегка разводятся в стороны.              Тэхён настолько увлекается, что теперь минет — не способ смягчить неприятное, а самое настоящее лакомство, которое ему нужно доесть до конца. И он, оставляя внутри пальцы, продолжает брать глубже, настолько, насколько у него получается в свой первый раз, наращивает темп и свободной рукой сжимает чонгуково бедро, желая довести до пика и услышать эти мелодичные звуки более громкими, честными, кричащими о том, как ему приятно.              Долго ждать не приходится, потому как ещё пара мазков языком и скольжения вниз-вверх, и Тэхён чувствует, как его рот полнится горячей, вязкой жидкостью, которую зачастую сплёвывают.              Но только не он.              Отказаться от такого ценного подарка? Нет уж. Он сглатывает всё, что в него пульсирует, поднимая при этом глаза к Чонгуку, вжимающегося затылком в постель и жмурящего глаза до мельтешащих пятен перед глазами. Он с трудом тянется трясущимися руками к мужчине, ласково перебирает его волосы, но не может опустить к нему размытого взгляда, когда более или менее приходит в себя.              — Хочешь ты этого или нет, но теперь я буду брать это чаще, — сдерживая лукавую улыбку, проговаривает Тэхён и целует внутреннюю сторону бедра. — До ужаса вкусно.              — Молчи, умоляю, — Чонгук хочет засмеяться, но невообразимое смущение овладевает им сильнее, и ему хочется прикрыться.              Только вот вместо одеяла он тут же ощущает на себе жар чужого тела и губы, что низко тянут прямо в его:              — Не помню, говорил ли это, но скажу ещё раз: ты невыносимо красивый после оргазма, мой шафран.              Юноша отворачивается и прикрывает рот тыльной стороной ладони, чтобы сдержать писк, вызванный неловкостью, пробравшей всё тело и смешанной с обласканным самолюбием.              — Могу ли я… — мужчина вытягивает губы вперёд, сдерживая усмешку, а после продолжает: — Взять вас такого прекрасного прямо сейчас?              Теперь смеха сдержать не получается, и Чонгук даже пугается собственного веселья в этот момент, потому что думает о том, что такое поведение в постели не очень-то допустимо, вдруг он своим хохотом сейчас собьёт весь настрой и всё испортит? Заставляет себя умолкнуть, но Тэхёну это не по душе, поэтому он бережно отнимает чонгукову ладонь ото рта и вынуждает взглянуть на себя.              — Не стесняйся своих эмоций. Смейся всегда, когда тебе этого хочется. Я ведь за твой смех душу продам, мой шафран.              — Ты решил меня уничтожить? Замолчи уже, заткнись! — шипит Чонгук, желая снова прикрыть лицо руками, но его по-прежнему держат крепко.              — Хорошо, только ты не дал мне ответа.              Юноша в этот раз не отводит глаз от чёрных, сияющих возбуждением кратеров, смотрит всего с несколько секунд, которые ощущаются столетиями, и жгучее чувство в груди подсказывает ему, что у него на все вопросы этого мужчины всегда будет положительный ответ.              — Возьми.              — Взять что?              Он определённо издевается, Чонгук втягивает побольше воздуха.              — Меня.              — Тебя что?              — Тэхён!              — Прости, просто хочу услышать эти два слова вместе, — Тэхён прикусывает его подбородок, а когда слышит заветное «Возьми меня», произнесённое с придыханием, тут же целует место укуса и перемещается к шее.              Снова рукой нашаривает тюбик, увлажняет пальцы и обмазывает свой болезненно стоящий член, а после довольно бережно входит, вместе с этим поднимаясь к губам и припадая с жадным поцелуем. Чонгук прямо в него стонет от пока ещё непривычного ощущения тугой заполненности и лёгкого жжения. Но к дискомфорту довольно быстро присоединяется ощущение удовольствия от каждого движения бёдрами и поцелуя, что не думает заканчиваться — Тэхён заигрывается с его языком, часто всасывает и подолгу не отпускает, заставляя юношу мычать и цепляться пальцами за его лопатки, перекатывающиеся под кожей. Продолжая толкаться, он отрывается от зацелованных губ и снова пробирается к уху, ласка языком которого заставляет Чонгука постанывать прямо на ухо мужчине. И от каждого такого томного вздоха Тэхён падает куда-то в бездну, где даже умирать не страшно после падения — они настолько звучные, настолько проникают внутрь его естества, что от каждого стона внутри распускается по цветку.              Сладко, головокружительно, трогательно и практически невыносимо.              Вот как действует голос Чонгука на него, особенно, когда он звучит так интимно и только из-за него и для него одного. Боже, сможет ли он вообще когда-либо привыкнуть к тому, как отзывается на этого юношу?              Он уже не раз задавался этим вопросом, ещё не раз задастся, но с самого первого и до последнего он знает лишь одно — он желает всегда только так отзываться. Всю свою оставшуюся жизнь хочет реагировать на Чонгука только так и не иначе, ему жизненно необходимо теперь постоянно ощущать всё это к нему — по-другому больше не сможет.              Чувство полнейшего счастья и нахождение с тем, с кем ему было всегда суждено, подкатывают к его горлу ком, а грудь распирает от эмоций. От этого переизбытка Тэхён сжимает пальцами чонгукову шею и ускоряется, потому как он действительно не выдерживает всего, что в эти минуты на него обрушивается. И как только он чувствует подступающий оргазм, вынимает член и изливается прямо на чонгуков живот, придушивая на пике и зубами чуть сильнее вонзаясь в хрящик. Чонгук под ним едва слышно скулит, с трудом дыша из-за пережатого горла, но ему так сильно нравится чувствовать каждую эмоцию Тэхёна в момент оргазма, что он готов вечность быть практически задушенным, лишь бы мужчине было так же хорошо, как и сейчас.              Он оглаживает его спину, бока, живот, пока Тэхён нависает над ним и постепенно ослабляет хватку, уже отпустив искусанное ухо. Получает затяжной поцелуй в губы и до слёз сияющий взгляд после, от которого сердце ухает куда-то глубоко вниз.              — Прости, если опять перестарался, — мужчина гладит кончиком указательного пальца горящие щёки и не видит в лице напротив неудовольствия. — Минутку.              Он сползает с Чонгука и тянется к тумбочке за салфетками, ласково утирает его живот, а после ложится рядом и подтягивает к себе ближе, по-прежнему чувствуя, как область сердца горит ярким пламенем и никак не остынет. Они долго лежат вот так, обнимаясь и лаская друг друга кончиками пальцев, пока пытаются обуздать всё, что трепещет внутри, но Тэхён решается на нежность ещё раз:              — Как же сильно я тебя…              — И я, — перебивает Чонгук, запрокидывая голову к Тэхёну, потому что услышать ещё одно «люблю» он пока не готов — его слишком от него ведёт. — Тебя.       

⌘⌘⌘

      Их совместное утро могло бы быть одним из самых трепетных и лучших, если бы не звонок, который будит Чонгука, спящего всегда очень чутко. Он не хочет отвечать. Он не отвечает. Что он сейчас услышит? Проклятия, которые слышать в девять утра будет особенно мерзко? Нет, он мысленно шлёт отца к чёрту и откладывает мобильный обратно на тумбочку, сползает обратно под одеяло, но раздражающая вибрация от входящего сообщения вынуждает снова взять телефон в руки.

      

      «Возьми трубку или очень пожалеешь».

             Ирод.              Чонгук тут же вздрагивает от очередного дребезжащего звонка и покидает спящего рядом Тэхёна, оказывается в ванной и принимает вызов.              — Если ты звонишь, чтобы облить меня помоями, то можешь класть трубку, — вместо приветствия проговаривает он.              — Если ты не вернёшься домой, то можешь позабыть о собственной матери, — отвечает в той же манере Барыш, заставляя Чонгука застыть и приклеиться к прохладной плитке под ногами.              — Что ты несёшь?              — Думаю, ты прекрасно помнишь, что было с твоей дражайшей матерью, когда ты впервые осмелился сопротивляться, — по голосу слышно, как мужчина на том конце провода скалится. — Так ведь, Чонгук?              Он сглатывает, и в горле становится дико колко и больно от огромного кома. Мечтал бы забыть, да только даже после смерти не сможет.              — Не допускай повторения своей же детской ошибки. Бросай свои извращённые пристрастия и поторопись домой, иначе…              — Приеду, — сквозь зубы и обрывая грязь, которую Барыш хочет выплюнуть через динамик ему прямо в ухо.              — Стоит ли говорить о том, что ты должен прямо сейчас оборвать ваши…              Нет сил слушать это, юноша сбрасывает звонок и прикрывает глаза. Он сжимает телефон так сильно, что его узкие борта впиваются в кожу до рези, а сам он не замечает, как темнота поглощает всё вокруг. Она всасывает ванную комнату в себя, затягивает Чонгука подобно болоту, что вцепляется намертво и тащит ко дну, и когда он медленно поднимает веки, то видит, что этот мрак не только его фантазия, но и пугающая реальность. От мысли, что ему необходимо и вправду закончить то, что является смыслом его жизни, сердце заходится настолько быстро и сильно, что складывается ощущение, будто бы оно делает это нарочно с целью пробить дыру в грудной клетке и избавить хозяина от мучений прямо сейчас.              Он дышит чаще, тяжелее, но кислорода с каждой секундой всё меньше хватает, а в груди плющом расползается едкое чувство, которое он достаточно хорошо помнит — комната кренится, приобретает пугающие черты и представляет собой опасность с каждой стороны. Чонгук сползает на пол, держась за умывальник, потом за тумбочку и прижимается спиной к её дверцам, а глаза его бегают из стороны в сторону. Ему необходимо следить за каждым сантиметром комнатушки, в которой он переживает паническую атаку, чтобы ничего и никто не могло внезапно оказаться здесь, испугать до сердечного приступа и навредить. Юноша обхватывает колени обеими руками и не ощущает, как по щекам бегут горячие слёзы, обжигающие нежные покровы. Парадокс, но когда в дверном проёме показывается силуэт Тэхёна, Чонгук не в силах его разглядеть, хотя до этого спутанное сознание было способно контролировать ситуацию и отслеживать всё происходящее вокруг.              Как его укутывают бережным объятием и прижимаются к волосам губами, юноша тоже ощущает не сразу. Через пару минут только оборачивается к мужчине и смотрит так, словно не узнаёт его вовсе.              — Сейчас всё пройдёт, нужно перетерпеть, — Тэхён поглаживает его руки, растирает предплечья, разминает плечи, что-то ещё шепча на ухо и успокаивая медленным темпом речи.              Когда Чонгук заземляется, а тревожное состояние постепенно рассеивается мутной дымкой, его изнутри гложет только чувство вины.              Перед матерью, перед Тэхёном — они оба страдают и будут страдать ещё долго и много из-за его неспособности быть сильным.              — Отец?              Чонгук кивает, не говоря ни слова. Глотка сдавлена спазмом отвращения к самому себе в который раз.              — Не поедешь.              — Поеду! — прорезается сквозь жжение в горле. — Я ведь так и не смог вчера рассказать тебе всего до конца. Я не могу не поехать…              И он, сдерживая слёзы, заканчивает экзекуцию, начатую вчерашним вечером. Ведает о том, как после его несуразной и дебильной попытки задушить Барыша, тот окончательно поехал и решил отыграться не только на ребёнке, но и на слабой женщине, что уже тогда подозревала о тяжёлой болезни, но никак не могла обследоваться из-за вечной работы днём и ночью у богатой семьи в качестве прислуги. Чонгук рассказывает, как крича и срывая голос умолял остановиться отца, что безжалостно избивал женщину прямо в той же спальне, где на его жизнь отчаянно покушались ещё с полчаса назад. Чонгук рассказывает, как вереща не своим голосом просил отца избить его вместо матери, просил именно его голову вдавливать в ковёр и именно на его руки наступать со всей силы. Но Барыш вытворял это с несчастной Пынар: на её руки он наступал и её руки он проклинал, ненавидя их за то, что именно они всегда приглаживали голову маленького Чонгука, именно они всегда кормили маленького Чонгука, именно они с самого детства были опорой маленькому Чонгуку.              Юноша трясётся в лихорадке от воспоминаний, но продолжает вываливать на Тэхёна весь ужас той ночи, когда Барыш после издевательств над Пынар повторил всё то же с самим Чонгуком, а после пообещал воткнуть в женщину нож при любой попытке снова покуситься на него. После тех слов, брошенных нечеловеческим, не лгущим голосом, он понял, что больше не имеет права из-за своего желания изничтожить этого недочеловека, подставлять жизнь матери под удар и рисковать ей.              — Это никогда не оправдает моей трусости перед ним, — жалкая правда губит изнутри, пережимая кровотоки. — Но даже когда я всего лишь смотрю на него с неприкрытой ненавистью, боюсь, что это станет для него красной тряпкой. Боюсь, что он снова сделает это… с ней…              Тэхён больше не может терпеть этого зверства, которое описано Чонгуком так ярко и больно, что мужчина видит всю эту адскую картину перед собой прямо сейчас. Ванная пропитывается запахами пота, унижения, телесных увечий и горьких слёз ребёнка, что смешиваются со слезами искалеченной матери. Мужчина сжимает в своих объятиях сейчас не юношу, который казался стойким оловянным солдатиком в первые дни, а того самого Чонгука, которому тринадцать и который уже в эти годы травмирован донельзя. Тэхён долго-долго держит его так в своих руках, много-много шепчет о том, что никакой он не слабый, а самый стойкий и сильный изо всех, кого он знает, а после помогает умыться и привести себя в порядок.              На пороге его дома мужчина хочет развернуть автомобиль обратно, но останавливает себя, потому что они обо всём уже договорились, а подвергать сейчас Пынар такой опасности и вправду будет опрометчиво.              — Скажи госпоже Пынар, что завтра вы едете в больницу насчёт операции, — он смотрит юноше прямо в глаза, говоря твёрдо.              — Я же говорил, что не приму денег от тебя, — возмущается мгновенно Чонгук, хотя на самом деле в глубине души он уже практически пришёл к тому, что он обязан это сделать.              — Во-первых, — закатывает глаза Тэхён, — я не предлагаю своих. Во-вторых, Барыш должен уже получить обещанные за вашу свадьбу деньги. Сомневаюсь, что вы с матерью их увидите, но мы всё равно с него их спросим, обещаю. А в-третьих, спешу тебе напомнить, что у тебя есть заработанные деньги, которые ты так и не получил.              Чонгук понимает не сразу. А после, когда до него доходит, не понимает, как мог быть настолько глупым, что вовсе позабыл о том, что он действительно честно заработал достаточно крупную сумму. Сейчас, в это мгновение, пока он, не отрываясь глядит на мужчину, думает о том, что вся эта работа моделью для его украшений была в какой-то прошлой, другой жизни. Можно даже сказать — чужой. А ведь с этого началось всё то, что сейчас необходимо с таким трудом защищать и отстаивать.              Но времени рыться в этом сейчас нет, потому как на пороге возникает грузное тело и складывает на груди руки, склонив голову набок в ожидании. Сквозь толщу стекла Барыш пристально вглядывается в Тэхёна, не пряча победной улыбки, что растягивает его и без того мерзкое лицо.              — Уезжай, — Чонгук хватается за ручку, намереваясь выйти побыстрее и проверить, не сделал ли чего с матерью отец.              — Ты уверен, в том, что я сейчас обязан тебя послушаться и не пойти с тобой? — Тэхён сгорает от мысли, что сейчас юноша вернётся в дом, и ему нужно будет продержаться там до завтра.              — Более чем. Это единственное, о чём я прошу тебя, пожалуйста, уезжай. Я справлюсь, а завтра всё будет хорошо. Ты мне сам это пообещал этим утром. Так ведь? — отчаянная надежда так и искрится в его зрачках.              — Не сомневайся. В этот раз я не подведу тебя, мой шафран.              Когда мужчина немигающим взглядом провожает Чонгука, торопящегося к дому, внутри него что-то ощутимо дёргает, но они обо всём договорились, и приходится держать себя в руках изо всех своих титанических сил, чтобы не ломануться следом и не засунуть обратно в машину. Барыш с сыном скрываются за дверью, и Тэхён разворачивает автомобиль, а после несётся по улицам Стамбула так быстро, как только может, игнорируя все красные огни светофоров.              — Тэхён? Какой сюрприз, я думал, ты позабыл об обещании вместе выпить кофе, — улыбается ему лучезарной улыбкой Джошкун.              — Разве я мог? Не откажусь сейчас, но только от чая.              — Точно, кофе терпеть же не можешь, как я мог запамятовать.              Юрист нажимает кнопку вызова на рабочем телефоне и просит напитки, а после складывает пальцы в замок на столе и улыбается.              — Ну? Что в этот раз привело тебя ко мне?              — Не думал, что мне это когда-то понадобится, но… — он на миг умолкает, но это не отнимает его решимости и желания сразу приступить к делу. — Ты ещё держишь связь с Гючлю?              Улыбка медленно сползает с лица господина Йылдыза и он отвечает не сразу, потому как в кабинет входит девушка, ставит перед ними дымящиеся чашки, а когда она оказывается у двери, юрист просит её не беспокоить их и не переводить звонков. Она послушно кивает и выходит.              Только после этого Джошкун с опаской отвечает:              — Да, держу. Что необходимо?

Стамбул для Чонгука пахнет развеянными сомнениями, познанием самого себя со всех сторон и неожиданно распахнутым прошлым — тем самым, что до этого всегда дремало на цепи в самом тёмном углу юной, израненной души подобно зверю, способному опорочить хозяина, а потому и сидящему взаперти.