Назланмак

Стамбул для Тэхёна пахнет ловким наказанием, напоминающим предупреждение, нахлынувшими болезненными воспоминаниями и чем-то незримо исцеляющим — как та самая терапия, что крошит твоё и без того ноющее сердце в мелкую пыль, но те самым помогает перенять на себя чужую боль без сожалений и с радостью. 

      Чонгуку не страшно.              Когда он переступает порог собственного дома, по-прежнему пахнущего маминой выпечкой, лекарствами и тяжестью отцовского взгляда, ему не страшно. Даже когда он ступает по лестнице и слышит позади себя грузные шаги Барыша — не страшно. Нет мысли, что этот человек пихнёт в спину, сможет сейчас же вновь опутать его запястья самодельными наручниками и швырнуть в промозглую комнатушку, где сыро, холодно и больно. Сейчас Чонгук точно знает, что отец ему не сделает ровным счётом ничего.              Ни-че-го. Даже если очень сильно хочет, даже если пальцы его до боли зудят, норовя вцепиться в чонгукову шею прямо сейчас, когда их разделяет всего одна ступенька — ничего он ему не сделает. Сын слишком хорошо знает своего отца, чтобы предположить, что может быть иначе.              Барыш — не человек, а лишь жалкое существо, которое, к удивлению, способно чувствовать и мыслить. И как только его острое, почти что звериное чутье мало-мальски улавливает угрозу, он трусливо поджимает хвост, наступает на глотку своим животным желаниям и отсиживается. Сейчас же он буквально каждой клеткой своего тела ощущает липкую тяжесть — ту самую неосязаемую угрозу, которую сумел прочесть в Тэхёне прошлым вечером. И потому он не посмеет и пальцем тронуть Чонгука, ко всему прочему, ему приходится с неудовольствием принять тот факт, что у него больше нет права на измывательства. Его сын отныне — муж, глава новоиспечённой семьи, в которой родственники его жены имеют достаточный вес, а это нужно учитывать.              Необходимо брать во внимание то, что, если Бану обнаружит на теле своего благоверного хотя бы одно подозрительное синее пятно, она весь дом вверх дном поднимет, это ясно. Следует помнить, что эта непредсказуемая девушка обязательно нажалуется своему отцу, попросить принять меры, а этот слизняк Хакан с щенячьей готовностью выполнит всё, что только возжелает его ненаглядная дочь.              Как Барыш считал, что женить сына на девушке из этой семьи — благо и манна небесная, незаслуженно свалившаяся на их бедные головы, так теперь он свято верует в то, что женитьба эта и проклятье. Ведь это довольно крепко связывает ему руки. Только вот почти сразу же после этих умозаключений на ум ему бегут следующие, которые возвращают ему на лицо улыбку и заставляют чувствовать себя лучше: пусть теперь у него меньше власти над этим сосунком, пускай, да. Только и ответственности, выходит, тоже. Нет смысла возиться со слухами, которые уже, вероятнее всего, ползут по их району с самого утра — теперь же это забота Бану и её родителей — это им теперь необходимо как можно скорее обелить репутацию как собственного сына, так и уже зятя, а ему-то что? Чонгук вчерашним вечером приобрёл новый статус, можно сказать, отделился от их с Пынар маленькой семьи подобно клетке, отпочковался и стал самостоятельной единицей, которая взяла на себя новые обязательства. Так какой с него спрос?              Пусть теперь с ним возится кто угодно, а его шея и спина больше не будут нести этот груз, который на протяжении стольких лет душил его со всех сторон и разжигал в груди ненавистное чувство изо дня в день.              — Чонгук, — но ему есть, что сказать напоследок.              Юноша оборачивается, не дойдя до спальни матери пары шагов.              — Мне глубоко наплевать на то, что ты как был грязным ублюдком со странными наклонностями, так им и остался, — усмешка подобна яду, разлитому в спёртом воздухе коридора. — Но пока родители Бану не заставят всех заткнуться об этом, не смей появляться рядом с Тэхёном на людях.              — По глазам вижу, как тебе плевать, — фыркает Чонгук. — Весь трясёшься от страха, что тебя будут обсуждать. Только знаешь, что? Мне тоже кристально начхать.              Барыш взвинчивается в секунду от этого бесстрашного голоса и уверенности в том, что его за эти слова и пальцем не тронут. Что-что, а сын его проницателен, и это выводит из себя.              — Напомню, что сегодня ты, скорее всего, должен будешь переехать к своей красавице-жене, — его улыбка мерзка и отвратна. — Мы говорили об этом с Хаканом, и да, так как я не в силах обеспечить тебя жильём, так сказал Хакан, то они не видят ничего страшного в том, что ты переедешь к ним. Уверен, это дочурка похлопотала, но меня это мало волнует. Так вот, — Барыш делает шаг навстречу, чувствуя себя единственным хозяином положения, — это я к чему. К тому, что матушка-то остаётся здесь. И если ты не собираешься выполнять мою отцовскую просьбу, то помни, что отыгрываться за тебя придётся ей.              Он бросает небрежный жест пальцами в сторону спальни, натягивает на лицо до ужаса равнодушную маску и клонит голову набок, буквально упиваясь тем, как сильно сейчас в глазах напротив плещется ненависть вперемешку с желанием вырвать язык и переломать ноги.              Но вместо тайных, мрачных желаний, не воплощённых в жизнь, Чонгуку остаётся только покорно кивнуть и повернуться спиной — ещё пара реплик, и его стошнит.       

TUANA — Aşk Olsun

      У матери душно. Воздух, без того густой и едкий, пронизан резкими отдушками её лекарств, мазей, которыми она бесполезно растирает грудь, ведь только так она в последнее время может уснуть, пусть они и не несут больше иной пользы. Чонгук не спешит к окну, чтобы хотя бы на сантиметр раздвинуть тяжёлые занавеси и пустить в комнату тонкую полоску дневного света, ведь он помнит, что мать давно перестала его любить, и ей теперь куда ближе искусственный ореол тёплого отблеска, источаемого настольной лампой у кровати.              Но юноша таки проходит на другой конец комнаты, дабы приоткрыть фрамугу и впустить в тёмное больное святилище хотя бы немного свежего воздуха, который разбавит эти сгустки всевозможных запахов, ведающих не только о тяжёлой болезни, но и об отчаянии и несчастии владелицы.              — Тебе не нужно было возвращаться, сынок, — подаёт голос мать из-под одеяла, подтягиваясь чуть выше.              — Я думал, ты ещё спишь, — у него не находится ответа сразу, поэтому ляпает первое, что в голову приходит.              — И это скоро будет, — с надрывом, что тревожит Чонгука сразу же. Что это значит? — Зачем ты вернулся? Отец пригрозил?              — Нет, мама, — ложь довольно легко сползает с губ. — Я пришёл тебе сказать, что завтра мы поедем к твоему лечащему врачу и назначим день операции.              — Милый мой, присядь.              Юноша хочет опуститься в кресло, но материнская рука, высохшая, обтянутая тончайшей кожей, подзывает к себе, едва удерживаясь в воздухе. Чонгук присаживается на край постели и щёлкает выключателем на лампе, чтобы хотя бы немного разглядеть лицо матери. Кажется, будто за прошедшую ночь оно постарело ещё на десяток, а то и более лет. Избороздилось морщинами в разы сильнее, глубже, пропиталось безысходностью, невозможной к восприятию вовсе. Всего-то за одну ночь.              Чонгук пытается сглотнуть внезапно подкативший к горлу ком, но тот застревает, и юноша чувствует, как глаза пекут.              Наблюдать так близко неминуемую старость родной матери, чувствовать приближение возможной скорой кончины — невыносимо. Настолько, что грудь заходится в болезненных толчках. Что за реакция? Странное, дико чужое и никогда прежде не ощущаемое предчувствие чего-то катастрофичного и неизбежного вспарывает солнечное сплетение. Не даёт дышать и заставляет приложить ладонь к груди, чтобы хоть как-то облегчить панику, овладевающую с каждой минутой сильнее и сильнее. Что-то происходит, что-то вне Чонгука и не зависящее ни от чего, кроме судьбы, и ему остаётся лишь в непонимании изучать женское лицо, что забрано старостью и мором.              — Это пройдёт, — шепчет она, потому как голос садится. — Пройдёт, мой мальчик, не будет болеть со временем.              — О чём ты говоришь? — слова матери ещё сильнее пугают.              — Я не хотела, чтобы сегодня ты возвращался. И, кто знает, может быть, если бы я не сказала об этом Барышу сегодня утром, он бы не потребовал вернуться. А так он сделал это назло мне. Всем нам, — Чонгук давным-давно не видывал на её лице хотя бы жалкого подобия усмешки, а сейчас она довольно чёткая и понятная.              Теперь ему по-настоящему страшно, как никогда прежде.              — Странно, как устроен человек, однако, — продолжает Пынар, касаясь ладони сына и уводя глаза к потолку. — Пока бодр и полон сил, зачастую не предчувствует бед. Не знает никогда, когда заболеет, когда ногу сломает. А когда он слаб и безоружен перед этой жизнью, когда каждый вдох под счёт идёт, тут-то и приобретает чувствительность.              — Мама, прошу, не говори так сложно, ты меня пугаешь до смерти, — взмаливается Чонгук, начиная крупно дрожать — такие речи никогда не ведут ни к чему хорошему.              — Не стоит бояться того, что ты не в силах изменить, милый мой. Я чувствую, что не доживу до завтрашнего рассвета, к этому веду, только и всего.              — Нет! Нет, нет, что за глупости ты говоришь, — бормочет юноша. — Я же сказал, что завтра мы поедем к твоему врачу и в ближайшие дни сможем подыскать тебе лёгкие.              — Нет. Не сможем, — Пынар улыбается так, словно вовсе не толкует о собственной кончине. — Я много думала с тех пор, как увидела твои влюблённые глаза впервые за эти несколько лет. И когда поняла, что я являюсь достаточной такой помехой тому, чтобы ты был счастлив, мне… Было больно, чего уж умалчивать. Времени молчать совсем не осталось, сынок, так ведь?              — Мама, — Чонгук не замечает, как слёзы уже бегут по его щекам неумолимо быстро, обжигая солью и падая на их ладони. — Мамочка, перестань, ты меня правда так сильно пугаешь! С чего вдруг такие разговоры? Завтра ещё обязательно будет, вот увидишь, мы…              — Послушай, — твёрдо, с нажимом, пытаясь перебить зарождающуюся истерику. — Послушай меня, больше ничего не нужно. Если бы не моя болезнь, нам не нужно было бы столько денег, верно? Не было бы нужды жениться не по сердцу, верно? Не было бы связанных рук и было бы возможно уехать, куда глаза глядят с тем, кого ты так сильно, верно?              — Ты не виновата ни в чём, о чём сейчас вообще говоришь?! — тоска медленно, но верно перерастает в раздражение, потому что Чонгук абсолютно не считает так, как его мать.              — Может быть, мой милый, может быть, — Пынар снова улыбается сухими тонкими губами. — Отрадно знать, что мой собственный сын не винит меня, но хочешь ты того или нет, я — причина всего, что происходит. К чему я это говорю?              Она умолкает, лицо её приобретает отрешённое выражение лица, а взгляд пустеет, словно женщина проваливается куда-то неизведанно глубоко, где ещё сама ни разу не бывала. Чонгук гладит любимые руки, а слёзный поток не перестаёт щипать кожу лица, и мать снова заговаривает, нащупав то, к чему она вела.              — Прости, мысли путаются, да и слаба я уже ужасно сильно. Вчера я увидела то, о чём мечтала с самого твоего рождения — твои счастливые глаза. Причём они засияли так ярко в тот самый момент, когда казалось, что твоя жизнь перечёркнута раз и навсегда. Я была восхищена, — она облизывает пересохшие губы и благодарно кивает, когда сын подаёт ей стакан воды. — Аллах-Аллах, как я была восхищена тобой, мой мальчик… Гордилась тем, какой ты сильный, когда поняла, что ты не утратил веры в лучшее, погрузившись на самое дно. Видел бы ты себя, когда взял своего господина за руку, Чонгук… Я никогда прежде тебя не видела таким, и в тот самый миг, когда вы покидали этот проклятый дом, я осознала, что меня здесь больше ничего не держит.              — Я прошу тебя, замолчи, — у Чонгука разрывается сердце от материнских речей, и от мысли, что он не может ничего изменить. — Ты должна знать, что тебе есть ради чего ещё держаться! Почему ты говоришь так, будто сдалась? — он смахивает ладонью нескончаемую влагу с глаз.              — Потому что я на самом деле сдалась, сынок. Я увидела то, что хотела. И, ты будешь смеяться когда-нибудь потом, вспоминая мои слова, но я прямо-таки тут, — она тычет себя в грудь их сплетёнными руками, — ощутила, что ты в этой жизни больше никогда не будешь брошен. Не будешь страдать так, как в этом доме. Уверена, что сам Аллах вдохнул в меня эту веру — веру в то, что с Тэхёном тебе по судьбе.              — Мама, — глухо стонет юноша, не справляясь с тем, что происходит, пока его лихорадит. — Ты ведь самая сильная женщина, моя султанша, ты не должна так говорить. Вот увидишь, завтра утром ты ещё будешь радоваться тому, как падают листья на улицах, когда мы будем ехать в клинику. Будешь ещё просить включить тебе ту старую песню, в которой поётся о булочках, украденных птицами…              — Обязательно буду, сынок, — Пынар выпутывает одну ладонь и прикладывает к сыновнему лицу, желая в последний раз ощутить родное тепло, которое поддерживало в ней жизнь все эти годы. — Я была тем самым якорем, что не давал тебе до конца отдаваться тому, что суждено. Ты разрывался между мной и любовью, между обязательствами и сердечными желаниями, а теперь… — а теперь и женщине крайне трудно договорить из-за подступающих слёз, которых она обещала себе не допускать.              — Не говори так, словно ты прощаешься, я запрещаю, — он больше не в силах что-либо слышать, не в силах ощущать её рук на себе, он от одного её еле живого голоса весь сам… умирает.              — Дай мне закончить… Ты метался из стороны в сторону, и как любящая мать я должна была подсказать тебе, в какую же верно будет направиться, а в какую забыть дорогу. Так вот, скажу хотя бы сейчас, что ты должен был избрать дорогу к нему с самого начала. Поверь, я бы не держала обиды, я, наоборот, была бы только счастлива видеть, как ты выбираешь самое верное, мой милый. Так что… сейчас, когда я уже подобралась к самому краю, я рада этому.              — Нет, нет, что ты такое…              — Знаешь, почему я рада? — Пынар вновь перебивает, потому что если она сейчас замолчит и не закончит, сердце её тут же разорвётся на части от одного только вида её плачущего сына. — Потому что я больше не буду тебя держать. Больше ты… — договорить крайне трудно. — …не будешь скован ответственностью за меня. Я очень долго цеплялась за тебя, а теперь мне пора отпустить тебя… сынок.              Последние слова тлеют почти неслышно, потому как силы иссякают, а жизнь внутри женщины постепенно рассеивается подобно утреннему туману, несущему после себя тёплый и ясный день.              И когда Чонгук целует мать во внутреннюю сторону её ладони, шепча последние слова о любви, Пынар уже опускает веки и даже кротко улыбается, ведь её всегда забавляло то, как её сын смущался, когда признавался ей в своих чувствах.       

⌘⌘⌘

      Тэхён думал, что навсегда оставил в прошлом свою тёмную сторону, но сегодняшним вечером ему пришлось обратиться к ней, чтобы защитить, наконец, своё. Он вспоминает, как чуть больше двадцати лет назад слонялся по таким же сырым и холодным улицам, какую сейчас напоминает небольшой закуток в порту Стамбула, и выискивал себе проблем, которые помогли бы обратить на себя внимание родителей чуточку больше.              Да, хоть его и омывали бесконечной любовью и заботой, ему всё равно не доставало доли искренности в этом. Большего участия. Хакан с Фидан слишком много работали, слишком много думали о том, как беспровально заботиться о дочери с диагнозом и сыне, который не до конца привык к тому, что его в принципе любят, что не заметили, как вся их нежность превратилась в механическую. Машинную.              Да, Тэхён, давай посмотрим твою любимую комедию. И он радовался, предвкушая тот редкий вечер, когда все дома и не торчат на работе. Но только отец то и дело отвлекался на телефон, а мать постоянно бегала наверх, чтобы проверить, спит ли Бану.              Да, Тэхён, в эти выходные мы обязательно съездим на пляж и проведём там все вместе целый день. И он радовался, представляя, как будет залезать отцу на плечи, а после прыгать с них в соль моря. Но только Хакан утром субботы что-то мямлил про внезапную деловую встречу с виноватым лицом и протянутой ладонью, сжимающей несколько купюр «на мороженое».              Да, Тэхён, я обязательно послушаю твоё сочинение по литературе, ведь ты так её любишь. И он уже прочищал горло, чтобы звучать более чётко и красиво, когда будет зачитывать свои собственные мысли по поводу прочитанного произведения. Но только Фидан кивала ему не с одобрением, а с безучастными глазами, потому как мысли её были лишь о том, как сильно может прогрессировать расстройство дочери.              Она же роднее.              Тэхён всегда ощущал это, пусть его и старались любить примерно так же. Но всегда было какое-то прохладное дуновение, всегда ему казалось, что он здесь временно и вообще — будто бы не заслужил того, что у него теперь есть. Он верил в то, что его любят, несмотря на занятость, родители всё же пытались выказывать своё обожание, пусть немного не так, как хотелось бы мальчику, но всё же. Но ему всё равно казалось, что он — временный.              И сейчас он думает и думает об этом, пока сидит на скамейке, ожидая полной тишины в портовых окрестностях.              Вспоминает, как именно ему довелось познакомиться с господином Джошкуном. Это было примерно в такой же склизкий вечер, когда ему было четырнадцать и он искал, куда бы себя деть. В тот день родители уверяли, что соберутся всей семьёй за ужином, Фидан обещала, что приготовит его любимый пудинг на десерт, а он терпеливо ждал, играя в своей комнате в приставку. Но теплота вечера с близкими людьми сменилась холодом одиночества, когда родители срочно увезли Бану в больницу — очередной приступ истерии, затянувшийся и перерастающий в безумие, от которого обычно спасал её лечащий врач.              Тэхён тогда специально искал себе приключений, ведь к тому времени он хоть и был чрезвычайно разумным не по годам, но всё же сохранял эту подростковую черту идти в сопротивление при малейшей обиде. И несостоявшийся ужин просто стал последней каплей, вынудившей вытворить что-нибудь этакое, лишь бы стать замеченным. Истерить до сумасшествия он не умел, потому искал нечто иное. Он слонялся по самым тёмным улицам, которые стал постепенно изучать и запоминать, как достаточно укромные, такие, в которых можно было бы спрятаться даже от своих мыслей и тревог. Но в тот вечер он искал не просто уединения, наоборот, ему необходимо было оказаться в эпицентре чего-то достаточно громкого, чтобы родители, наконец, услышали, что ему их не хватает.              Покурить? Напиться? Ничего из этого он не умел, да и в свои четырнадцать считал, что до таких глупостей лучше не опускаться. Тем более кто ему продаст-то? Он щупал, щупал, заглядывал буквально в каждый закуток стамбульских улиц, как собака-ищейка, вынюхивающая то, что просят, и бродил так достаточно долго, пока в одном из проулков не заметил кучку бродяг, жгущих газеты в баке и пускающих по кругу бутылку чего-то тёмного и вязкого. Когда мальчишка приблизился к компании, даже на расстоянии нескольких шагов ему в нос ударил резкий запах спиртного, и в тот миг ему уже не казалось, чтобы надраться — так уж и низко. В любом случае, это обязательно бросится в глаза, ведь он всегда весь такой хороший и примерный.              Но этого казалось мало.              Юный мозг соображал и прикидывал быстро.              — Эй, мужики, — обратился он к ним, внутри дрожа от волнения. — Могу я тут с вами погреться?              — Конечно, малец, мы огоньком всегда готовы поделиться, — протянул в его сторону руку достаточно взрослый мужчина со свалявшейся бородой и близко посаженными, водянистыми глазами.              Когда Тэхён подошёл к бочке ближе, он разглядел и довольно юных ребят, не намного старше него. Оборванцы, та ещё шпана — это было сразу заметно по тому, как они зыркали в сторону вылизанного, чистого и хорошо одетого ребёнка, которым каждому из этих бедолаг всегда мечталось стать.              — Ты что же, потерялся? — с издёвкой спросил один из них, чуть выходя вперёд.              — Нет, просто…              — Слушай, хоть мой отец и разрешил тебе тут погреться, но ясное дело, что ты здесь залётный, чё тебе надо?              Тэхён обомлел от такой грубости, возникшей молниеносно и отбивающей желание что-либо ответить, но после он захрабрился и, вобрав в грудь побольше воздуха, ответил с такой же наглостью:              — А ничё! Я просто замёрз, чё ты взъелся-то сразу?              — Какой, а! — тут же присвистнул ещё один мальчуган в то время, как взрослые вернулись к распитию дешёвого пойла и не обращали внимания на мальчишеские споры. — Шёл бы ты отсюда, пацан.              — А если не уйду?              — Тогда мы тебя сами отсюда выпрем!              — Тихо! — рявкнул тот самый мужчина, что и позволил Тэхёну пригреться у их бочки. Видимо, он здесь заправляет, подумалось мальчику. — Я ему разрешил, чё вы накинулись?              — Нам здесь таких выстиранных не надо! — тявкнул мальчуган, поправляя рваную шапку.              — Ильгиз, прекрати ты супиться. Добрее надо быть. Если он чище тебя, это ведь не означает, что лучше, м?              Ильгиз, как его назвал мужик, приумолк, больше не отвечал, но продолжал лютым волком смотреть в сторону чужака, будто бы следя и не выпуская из виду, чтобы в случае чего тут же накинуться. Вечер понемногу тянулся, Тэхён уже давным-давно отогрелся, но всё ещё не воплотил того, чего ему так хотелось изначально, а потому решил снова действовать и достаточно смело обратился к человеку с неприятными глазами:              — Не сочтите за наглость, но я бы тоже… хотел…              — Чего? — непонимающе нахмурился мужик, утирая капли алкоголя со спутавшейся бороды. — Этого что ль? — но сразу же догнал, когда проследил за юным пытливым взглядом.              — Да… Я никогда не пробовал, хочу понять, почему вам это настолько нравится, что вы растягиваете уже третью бутылку на четверых.              — Так хлебни, Аллах-Аллах, — и он протянул ему бутылку, полную ещё на треть. — Только сразу глотать надо, нечего по рту перекатывать и ко вкусу прислушиваться, это всё для дамочек, смакующих своё игристое в красивых бокалах. Мы тут — раз и всё, по горлу уже огнём бежит!              И мужик громко хохотал, содрогая тёмную улочку своим хриплым гоготом, пока Тэхён принюхивался и морщил нос. Но ничего не поделаешь, ему нужно было вляпаться, он ведь уже настроился. Он коснулся губами горлышка и уже на этом этапе почувствовал, как пары алкоголя неприятно оцарапали почти что детскую слизистую, но решился и одним уверенным движением перевернул бутылку, сделал пару больших глотков, чтобы уж наверняка и, скривив лицо до ужаса, отдал пойло обратно.              Горло и правда жгло страшно, будто там разъедало все покровы, но это длилось буквально несколько секунд, а после тепло скользнуло дальше, по желудку и ниже, а потом и вовсе казалось, будто оно расползалось по всему телу — в каждой вене бежало бурным потоком, согревая и давая странное, призрачное умиротворение.              — Ну? Как оно, малец? — прохрипел мужик, едва склоняясь к нему и обдавая спиртными нотами.              — Ничего так, — улыбнулся мальчишка, немного пьянея с непривычки. — Думал, это куда противнее.              — Эээ, не вздумай обижать нашу сестрёнку-бутылку. С ней всегда хорошо, уж поверь, сынок.              Мужчина по-отцовски хлопнул Тэхёна по плечам, одарил плывущей улыбкой и начал расспрашивать его о том, как он вообще тут оказался, почему не сидит дома в такое время, и мальчишка не заметил, как к их разговору подключились другие мужики. Они то и дело протягивали ему бутылку, а когда та была опустошена окончательно, распечатали новую и снова угощали Тэхёна, забавляясь тому, как он быстро пьянеет, как неловко и криво улыбается. Кто-то достал маленький приёмник и, пошерудив косую антенну, включил радио. Мальчишка отдался своим ощущениям — впервые за долгое время ему было невероятно легко, и он даже перестал воспринимать себя чужим здесь. Ему хотелось следовать за своими желаниями и потому он стал медленно двигаться в такт музыке, а после и вовсе танцевать так свободно, будто он остался совершенно один и может дать волю душе. Тэхён совсем не замечал, как на него таращились другие мальчишки, какое презрение и отторжение сквозили в их глазах, и ему было это абсолютно неважно, он продолжал танцевать до тех пор, пока приёмник не умолк.              Всё ещё настороженным оставался Ильгиз, сложивший на груди оборонительно руки и зыркающий из-под густых смольных бровей в сторону отца, что был достаточно мягок с каким-то чужим мальчишкой, в то время как ему самому доставались такие крупицы нежности от отца раз в году — и даже не в день рождения, а в день, когда он сдавал больше всего макулатуры и приносил выручку. Сам того не заметил, как ревностное чувство охватило с ног до головы, и квадратная широкая улыбка Тэхёна, порозовевшего от продолжающего поступать внутрь алкоголя, стала полосовать по нутру. Руки зачесались, а вопросы родного отца, обращённые с таким неподдельным интересом не ему, побуждали кинуться в атаку.              Что он, собственно, и сделал. Ильгиз шустрой рысью бросился в сторону мальчишки и сбил с ног сразу же, уселся сверху и стал тормошить за волосы, чтобы выбить все эти дурацкие пряди из уложенной причёски пай-мальчика. А после, не встречая особого сопротивления, начал раздавать тумаков по всему, чему приходилось: по лицу, шее, груди, плечам. Тэхён, пытаясь преодолеть эту дурманящую пелену пьянства, всё же нашёл в себе силы сопротивляться и стал отбиваться от разъярённого пацана, который выкрикивал что-то не очень разборчивое, продолжая избивать и прижимая к ледяной земле своим весом. Когда кровь, что засочилась из носа, стала размазываться кулаками Ильгиза не только по лицу, но и по всей одежде, а правый глаз уже несколько заплыл, отец Ильгиза прикрикнул на своё чадо и приказал остановиться. Мальчуган услышал не с первого раза, но всё-таки прекратил истязание и слез с Тэхёна, который разучился дышать и впервые в своей мирной жизни узнал, что такое уличная драка и чьи-то кулаки, проходящиеся по твоему лицу.              Пока он кое-как пытался подняться и унести ноги, слышал, как за спиной мужчина отчитывал сына за подобное поведение, в доводы приводя то, что хоть они и бродяги, но не дикари. Что там было дальше, мальчик не знал, поскольку уже уковылял с неблагополучного проулка, превозмогая нытьё и тупую боль во всём теле.              Протрезвел он практически сразу же — Ильгиз из него выбил всё спиртное.              Он не смог уйти далеко, ибо всё жутко болело и не давало двигаться быстро, поэтому Тэхён уселся прямо на бордюр у проезжей части и стал утирать кровь с лица, что на ветру стала подсыхать и неприятно стягивала кожу.              — На, с этим лучше, — буркнул знакомый голос, только уже не кричащий, а виновато тихий.              Ильгиз протягивал ему носовой платок, едва смоченный в чём-то не очень ароматном. Тэхён принюхался — всё то же вонючее пойло, и если минут пятнадцать назад он глушил его и хотел ещё, то сейчас рвотный позыв неумолимо подбирался к глотке.              — Обеззаразит лучше любого антисептика, — усмехнулся пацан, отворачиваясь.              Они сидели на бордюре плечом к плечу: Ильгиз так извинялся, не умея просить прощения языком, а Тэхён попросту не имел пока сил отстраниться и ему было куда проще, пока он вот так опирался на своего обидчика.              — Я вспыльчивый просто, — оправдывался потрёпанный ребёнок, которому оказалось тоже четырнадцать. — Не умею держать себя в руках, вот вечно и лезу в драку.              — Скажи хоть, за что я получил-то?              Тэхён уже более или менее привёл лицо в порядок, хотя оно по-прежнему очень пекло и горело от ссадин.              — Ты не виноват, если честно. Прости. Это всё мой отец. Он просто…              Но ему и не надо было договаривать, потому что сидящий рядом мальчишка уже знал этот тон, знал, что ему хотят сказать и тупо кивнул, не ожидая продолжения.              — Был слишком внимателен ко мне, но не к тебе, — улыбнулся с тоской Тэхён.              — Именно.              Оба замолчали. Оба принимали то, как, оказывается, похожи, не зная друг о друге особо ничего. И с того самого дня у них зародилась такая дружба, которую Тэхён не может ни забыть, ни повторить по сей день.              Он помнит, как после этой забавной ситуации он приполз домой побитой псиной, помнит, какими ошарашенными глазами его изучала мать, и как друг отца громко рассмеялся, завидя эту прелестную картину.              — Джошкун, перестань смеяться! — задыхался от возмущения Хакан, помогая Тэхёну избавиться от разодранной и испорченной одежды. — Моего сына впервые избили! Я найду этих хулиганов и…              — И что? Изобьёшь детей? — продолжал смеяться мужчина, которого Тэхён видел впервые: к ним не так уж часто захаживали гости из-за занятости родителей.              — Умолкни ты, Аллах-Аллах! Помог бы лучше!              — Да чего же не помочь, ты пойди вон лучше успокой Фидан, а то у неё от шока мигрень вот-вот начнётся. Я пока поболтаю с Тэхёном, судя по его недовольному взгляду в твою сторону, он сейчас тебе мало чего может рассказать.              Когда они остались вдвоём в кристально чистой гостиной, которую пачкал одним своим видом Тэхён, Джошкун, усмехнувшись, подлил себе виски и спросил:              — Ну, как считаешь, протест удался?              — Что?              Стало немного не по себе от мысли, что его могли раскусить так быстро. И кто?              — Да брось, — хоть Тэхён и был насторожен, но сейчас на лице этого человека он наблюдал лишь мягкую, понимающую улыбку. — Тэхён, который по рассказам Хакана успевает хорошо учиться, помогает заботиться о больной сестре и всегда ложится ровно в десять вечера, не мог вот так запросто ввязаться в драку.              — Много вы знаете, — пробубнил мальчишка, оставаясь стоять близ порога гостиной.              — Много, не много, а я ведь такой же был. Вечно отец пахал, как конь, а я всё пытался его внимание привлечь, хотя тоже был примерным сыном поначалу. Так что передо мной можешь не выделываться.              Странно, как приободряюще прозвучал чужой голос, как этот мужчина силился внушить подростку уверенность в том, что ему можно доверять, а самое главное, что его не упрекают в глупости с высоты взрослости и опыта. Может быть, потому Тэхён с того самого дня проникся дружбой со взрослым человеком, которая зародилась в гостиной.              И в тот самый презабавный, полный эмоций и воспоминаний вечер мальчишка приобрёл себе сразу двоих верных и надёжных друзей и больше никогда в жизни ни в ком не нуждался.       

Koyu — Bal

      Он вглядывается в солёные волны, что шумят где-то вдали, скользя меж лодчонок и огромных парусников, и глаза заволакивает немой печалью: воспоминания прошлых лет разбередили незаживающую рану, и теперь он чувствует, как в груди жжётся тоска по лучшему другу. Сколько раз они вот так выжидающе сидели в очередной подворотне, чтобы разобраться с обидчиками, ведь с того дня, как они подружились, Ильгиз дал себе и новому другу слово, что отныне он будет раздавать тумаков только лишь по заслугам и самым отпетым хулиганам, а не просто так направо и налево.              Сейчас Тэхёну хотелось бы услышать тот звонкий смех, который всегда подобно венику отметал тревоги и вселял уверенность, отнимал у него весь страх и позволял каждый раз отстаивать справедливость.       Но, как бы больно ни сжималось в эту минуту сердце, он здесь один. И пора бы освобождать голову от мыслей, способных помешать его задумке.              Мужчина забрасывает ногу на ногу и вглядывается в небольшое помещение, находящееся почти в конце пристани. И когда из-за потрескавшейся двери, отворяемой со скрипом, показывается тучное тело Барыша, Тэхён даже не меняет положения.              — Что же вы не здороваетесь? Мы как-никак вчера породнились, господин Барыш.              Отец Чонгука останавливается чуть дальше, уже практически пройдя мимо, и обращается прищуренным взглядом к Тэхёну, которого он никак не ожидал увидеть здесь, перед собой.              — Не в твоём случае язвить, Тэхён, — кривится Барыш, суя руки в карманы старой дутой куртки.              — Ну вы тоже не забывайтесь, — он убирает ногу с колена и садится ровнее. — Никакой не Тэхён я тебе, а господин, как и прежде, — голос теряет насмешливые ноты, и Тэхён встаёт, чтобы стоять лицом к лицу.              Пусть это и крайне трудно. Пальцы так и чешутся, желание сжать их в кулаки и прописать несколько ударов по этой наглой физиономии растёт и растёт с пугающей скоростью, но мужчина удерживает себя от такой глупости, ему неподобающей ни в коей мере.              — Таких, как ты, господином звать — над собой смеяться.              — И это успеется, не переживай. Скоро вместе посмеёмся. Я, собственно, чего заглянул-то, — Тэхён откидывает полы пальто и суёт руки в карманы твидовых брюк. — Завтра не только Чонгук покидает твой дом, но и госпожа Пынар.              — Чего? — опешивает Барыш, округляя глаза, от чего выглядит ещё более мерзким, чем он есть. — Ты что о себе возомнил?              — Завтра, потому что сегодня уже достаточно поздно, — Тэхён картинно смотрит в небо, чуть сощурив глаза. — Не хочу беспокоить женщину переездом на ночь глядя. Режим, как никак.              — Ты! — от такой манеры общения отца Чонгука пробирает раздражением с головы до пят, а после эта волна сменяется всплеском гнева, и он повышает голос. — Ты кто такой, чтобы распоряжаться моей женой?!              — Не только ей. И вашим сыном, если помните, — брови дизайнера подскакивают на долю секунды, и лукавая улыбка сама по себе возникает на его лице, когда он видит, как от злости Барыш напротив буквально багровеет.              — Ты думаешь, что вот так ставишь меня перед фактом, и я по доброй воле согласно кивну? Ха-ха, очень смешно, но как бы не так. Мою жену трогать не смей, или что, силой отберёшь?              — Именно, — Тэхён наклоняется к мерзкому лицу ближе, обдаёт обжигающим льдом чёрных глаз и уже не улыбается ни капли. — Ты ведь только силу и понимаешь, да, скотина?              Барыша несколько трясёт, потому как он никогда не знавал отпора в свою сторону, с ним никогда таким тоном не разговаривали, отчего по телу пробегает неприятный холодок, заставляющий съёжиться ещё сильнее.              — Я не привык просить дважды, а о том, чтобы трижды и больше, речи и вовсе быть не может, — цедит Тэхён, продолжая держать зрительный контакт. — Поэтому просто сообщаю, чтобы ты знал. И только попробуй хотя бы пальцем этой ночью женщину тронуть.              — Неужто ты такой глупец, чтобы поверить в то, что я стану тебя слушаться? С какой такой стати? Ты — мерзкое отклонение, выродок, совративший моего сына, не менее грязного выродка, так какое ты право имеешь так говорить со мной? — Барыш от гнева хрипит и плюётся слюной, сжимая и разжимая в карманах пальцы.              На это мужчина напротив лишь тихо посмеивается, не нарочно, но заставляя Барыша чувствовать себя на десятку рангов ниже, чем он.              — Хотел бы я пропустить такую грязь мимо ушей, но увы, — он вскидывает пару пальцев в воздух в коротком жесте. — Не могу.              Он уже и позабыл, каково это — отслеживать, как в глазах противника начинает разрастаться испуг, смешанный с шоком и непониманием, граничащим с неверием. Так и сейчас: он не отводит пристального взгляда от дёрнувшегося Барыша, который уже поворачивает голову на громкий, оглушающий грохот взрыва, прогремевшего где-то сбоку от них.              И как же отрадно питаться этим ужасом в глазах, в зрачках которых пляшут гигантские языки пламени, лижущие тот самый неприметный склад, из которого совсем недавно вывалился Барыш, закончив смену.              — Для тебя сделаю исключение — повторю. Тронешь ещё раз кого-то из них пальцем, то же самое случится лично с тобой, а не с твоим дохлым складом. Знаешь, — Тэхён с удовольствием разглядывает Барыша, который в эти минуты лишается кислорода и всё глядит и глядит, как всё сгорает дотла. — Я поначалу хотел просто сдать тебя полиции. Ну, знаешь, — Тэхён равнодушно пожимает плечами, — было бы очень интересно посмотреть, как тебя будут таскать по допросам, а по итогу упекут за решётку, но решил, что когда ты лишишься «товара», то твоя верхушка тебя быстрее и больнее сожрёт. Так что, наслаждайся.              — Ты! — рявкает Барыш, медленно выходя из оцепенения и кидаясь на него толчком в грудь. — Ублюдок! Ты что наделал?!              — Я? Ничего, ты же видел, что я всего лишь стоял здесь и беседовал. По-родственному, — издевается спокойствием дизайнер.              — Тебе это с рук так не сойдёт, будь уверен! Я тебя уничтожу!              Но то, что там дальше извергает разгневанный и беспомощный Барыш, Тэхёна уже не очень-то и волнует. Он щёлкает того по носу и, улыбаясь, обходит, а после шагает к выходу из порта, ужасно довольный собой, хотя и гася в себе желание вернуться и затолкать Барыша в догорающее здание, чтобы тот задохнулся и сгорел заживо.              Сам не замечает, как ноги несут его к набережной, где он раньше любил больше всего бывать по вечерам, когда город погружался в темноту ночных красок, разбавляемых огнями ещё кипящей жизни. Если бы не Ильгиз, он бы и не совался сюда, потому как считал очень скучным вот так торчать на лавке, ему казалось, что куда лучше дома порубиться в игру, но его новоиспечённый друг не рвался в гости к Тэхёну, сколько тот ни звал, а Тэхён всегда почему-то был готов уступить и покорно шёл вслед за Ильгизом к набережной. Он настолько не привык к дружбе, потому как всё своё детство проводил в уходе за сестрой, что теперь старался любым способом удержать человека, который мало-помалу, но становился его другом.              — Как же давно я не делал ничего подобного, а сегодня вспомнил, словно это было вчера, — с горечью выговаривает Тэхён в пустоту, уже найдя свободную скамейку. — Вспомнил, как мы с тобой так же ловко наказывали гадов в твоём районе, помнишь, Ильгиз?              Он хмурится. Непроизвольно. Всего лишь попытка сдержать слёзы, которых он не проливал столько лет. Пара затяжных выдохов, и всё приходит в норму — не дал себе воли, а значит всё под контролем. Ведь Тэхён привык контролировать абсолютно всё с тех самых пор, как Ильгиза не стало.              — Знаю, ты бы сейчас ляпнул, как гордишься мной, — усмехнулся он, лаская уставшими глазами морское полотно, что куда спокойнее, чем ещё с полчаса назад. — Но это было не так уж и сложно. Рассказать?              И Тэхён знает, что его самый первый друг, ставший ближе кого бы то ни было, самый преданный и верный, с радостью бы согласился услышать эту занимательную историю о том, как ему опять удалось провернуть всё так ловко.              Он про себя, мысленно, ведает другу о том, как после той самой ночи, когда впервые узнал о том, как Барыш обращается с Чонгуком, сразу же обратился к Джошкуну — только у него есть связи во всех слоях и сферах. Как же удобно, однако, быть первоклассным юристом и заводить нужные знакомства, усмехается про себя Тэхён, но продолжает. Рассказывает, как по рекомендации своего друга-юриста нанял человека, который всё это время следил за Барышем в попытке найти что-то, за что можно будет впоследствии зацепиться, как за что-то, на что можно будет с лёгкостью надавить или использовать против него с пользой. Только на то, что у этого гада за спиной может быть нечто, его очерняющее, Тэхён на самом деле не очень-то надеялся, потому как Барыш жутко трусливый — это можно понять по первому же взгляду, который он на тебя бросает при встрече. Да, потом он оперяется, гневается и смелеет, но истинная личина его — трусость.              И потому Тэхён не уповал на что-то достаточно провокационное. А зря. Когда ему принесли увесистую папку с доказательством того, что Барыш на самом деле является небольшим звеном в контрабандной цепочке, он опешил. Куча фотографий, полные досье на тех, на кого этот слизняк работает, всё-всё, с чем можно смело отправляться в полицию и разнести в пух и прах, если, конечно, у этой нелегальной крыши нет связей в органах, а они есть в любом случае. Возиться с этим всем не входило в планы Тэхёна, ведь ему самое главное, чтобы Барыш раз и навсегда отстал от Чонгука с матерью, а потому ему хватило с головой того, что ему предоставили.              Это были не наркотики, не какие-то драгоценные металлы, а с виду обычные запчасти, только не задекларированные, и если копнуть совсем глубоко, то можно узнать, что детали это производят в далёких районах других государств, где для их изготовления привлекают практически рабов, а сами запчасти после продают для подпольных лабораторий. С виду довольно просто, если не лезть в нутрянку, и Барышу это было только на руку.              Денег ему это приносило чуть больше, чем работа грузчиком в этом же порту, но вся забава в том, что заработка этого ни жена, ни сын никогда не видели. И у него ещё хватало совести требовать денег от Чонгука, жалуясь на свою скудную зарплату. Как же мерзко и низко, но так в духе Барыша, что ни Пынар, ни Чонгук не удивились бы, если бы прознали.              — Ты помнишь Гючлю? Того самого, которого мы с тобой в детстве так боялись, — короткий смешок падает куда-то в складку пальто, лежащую на коленях, а Тэхён не замечает, как снова обращается к Ильгизу вслух так, будто он сидит справа, как и всегда.              К упомянутому Гючлю можно было обратиться с любым делом. Абсолютно. Он был из того разряда людей, который всерьёз сможет разработать идеальный план того, как выстрелить в голову президента Турции, если нужно и за безумные деньги. Поэтому взорвать для него какой-то несчастный склад в порту, на который только прошлой ночью завезли свежую партию запчастей, особенно большую в этот раз, не составляло никакого труда. И только Джошкун мог обратиться к Гючлю, потому как из круга обычных людей, не имеющих с криминальной средой ничего общего, он был почти что единственным, кому Гючлю доверял и всегда старался помочь, так как однажды Джошкун очень сильно помог его дочери с разводом в её пользу.              Теперь Барышу придётся ой как несладко, когда с него начнут требовать вернуть всё до последней лиры за испорченный товар, который он обязан был оберегать и стеречь как зеницу ока. Тэхёну предоставили предварительные данные даже на эту поставку, и он точно знал, на какую сумму там привезено деталей. И он точно уверен — у Барыша таких денег нет. За исключением тех, что ему со дня на день перешлёт Хакан.              Теперь у Тэхёна только одна головная боль — собственный отец. Он сейчас же поедет к нему, пусть и обещал себе не возвращаться в дом человека, которому он больше не верит и никогда не сможет, но нужно прижать Барыша до конца, а значит нельзя позволить, чтобы деньги у него всё-таки оказались.              — Я обязательно ещё загляну, мой милый друг, — с нескрываемой печалью отзывается Тэхён, ласково поглаживая пустое место рядом с собой. — Только закончу все свои дела и прибегу снова с тобой поболтать, обещаю.              И он уже, было, садится за руль, чтобы направиться к своему бывшему дому, как в кармане вибрирует мобильный.              — Хосок? — с удивлением отвечает он, предчувствуя неладное и ощущая, как сердце дёргает вниз, словно крючок, который ко дну тащат.              — Вы очень нужны ему, приезжайте.       

⌘⌘⌘

      

Koyu — Ezberbozan

      Чонгук не ощущает реальности вокруг. Весь мир потух в одно мгновение — в то самое, когда мать закрыла глаза и оборвала все возможности ещё когда-нибудь хотя бы раз одарить сына согревающим теплом своего любящего взгляда. Слёз почему-то нет вовсе. Осознание так долго приходит, что юноша даже на задворках своего сознания глупо рыщет в поисках отсрочки. Можно принять происходящее немного позже? Можно пока ещё держать её за руку и воображать себе, что она просто спит? Можно ли ещё питаться теплом её кожи и представлять, что завтра она так же любовно коснётся его? Можно смотреть в родное лицо и знать наверняка, что веки вот-вот поднимутся, а сияние её преданности осветит его лицо?              Можно ли немного подольше чувствовать её ещё живой рядом?              Чонгуку большего не нужно.              Настолько он выпадает из времени и пространства, держа материнские ладони в своих, что не с первого и даже не с пятого раза слышит голос Хосока, пытающегося достучаться.              — Ну же, Чонгук, ты сидишь здесь уже столько времени, — вздыхает друг, касаясь пальцами его ладони и намекая на то, что пора бы уже оставить умершую женщину.              Хотя бы для того, чтобы выйти на свежий воздух и не сойти с ума.              — Я буду с ней всю ночь, — бормочет потрескавшимися губами юноша.              — Будь столько, сколько тебе нужно, — вмешивается Тэхён, стоящий у него за спиной и вглядывающийся в умиротворённое лицо Пынар, от которого уже отхлынул весь цвет.              Чонгук оборачивается, потому что, как это ни странно, даже в такой ситуации он может расслышать Тэхёна сразу же.              И только в это мгновение, когда он видит неподдельную печаль на любимом лице, когда чувствует его мерное присутствие рядом, дарующее ощущение некой безопасности, его глаза горят от влаги.              Осознание приходит только сейчас, и Хосок выходит из спальни, спускается в гостиную и выдыхает так протяжно, что, кажется, с этим выдохом он испускает собственную душу, обёрнутую горечью утраты.              — Будь столько, сколько пожелаешь, — вторит мужчина, касаясь нежности щёк, приправленных бегущими слезами. — Для прощания всегда нужно так много времени, мой шафран.              И Чонгука внезапно прорывает. Его не гнобят за страдание по собственной матери, как это однозначно было бы при Барыше, его не заставляют отлипнуть от родного человека, который больше никогда не раскроет своих ясных, умных глаз, как это пытался сделать Хосок, думая, что так будет лучше. Тэхён позволяет ему горевать столько, сколько требуется, и только сейчас юноша чувствует, как плечи сутулятся, гнутся вниз под тяжестью свалившегося горя. Он не стесняется себя, рыдающего в голос и продолжающего сжимать мамины руки. Он вообще ни о чём не думает, кроме того, что утеряно самое дорогое и любимое. Самая родная и незаменимая, единственная, кто любила и принимала его целиком и полностью.              И как же сейчас ревёт его юное сердце, как же изнемогает от боли раненая душа.              Чонгук заходится в громких, рвущих нутро рыданиях, утыкаясь лбом в её запястья, что уже холодны и совсем скоро задубеют. Плач перерастает в истерику, в которой он проклинает всё, что сгубило мать: чёртову болезнь, ненавистного отца, самого себя, что не уберёг и не успел помочь, хотя мог. Он кричит истошно, заставляя хлипкие стены вибрировать и содрогаться от стенаний сына, потерявшего мать, и Тэхён больше не может выносить того, что видит. Он прекрасно знает, что это такое — боль утраты, въедающаяся в каждый нерв и укореняющаяся на всю оставшуюся жизнь без шанса на выздоровление и облегчение. Смотреть, как отмирает какая-то незримая часть его любимого человека — аду подобно, а то и хуже, и мужчина обязан хотя бы как-то забрать это себе. Невозможно, не придумано и не будет придумано таких способов, но Тэхён должен.              — Иди сюда, — он тянет его к себе за голову, прижимает к животу и чувствует, как совсем скоро рубашка пропитывается неописуемо горючими слезами, а бока до боли сжимаются деревянными пальцами.              Тэхён гладит Чонгука по волосам, поджимая от переживаний губы так сильно, что физически это больно. Утешает мягким, тихим голосом. И совсем не важно, что он едва шелестит, сыпя слова на волнистую макушку, потому как юноша однозначно сейчас не вникает в суть, но Тэхён не умолкает — кутает интонациями, тембром, низкими вибрациями, гладя и гладя, изредка переходя на плечи и возвращаясь к волосам. Они застывают так надолго: Чонгук в бескрайнем отчаянии жмётся к Тэхёну, как до смерти перепуганный зверь, которого только что подстрелили в жизненно важную часть — в сердце, и Тэхён, прижимающий к себе так крепко, будто возможно через этот контакт на себя весь удар принять. Ах, если бы это было возможно… Он бы не думая согласился пережить горечь потери снова, лишь бы Чонгуку не пришлось никогда этого переживать.              Ах. Если бы.              Он немного покачивается из стороны в сторону, словно укачивая младенца и даруя ему умиротворение, и постепенно юноша затихает. Рыдания сходят до всхлипов, вырывающихся непроизвольно, отрывисто, а после и вовсе становится звеняще тихо в спальне, в которой навечно селится дух госпожи Пынар.              — Нужно немного подышать, — шепчет Тэхён, а после наклоняется и касается губами макушки, ожидая согласия.              Чонгук в его руках едва ощутимо дёргается, что означает покорность.              — Побудь здесь, пока мы не вернёмся, — просит мужчина Хосока, сидящего с красными глазами в гостиной — от рыданий, что доносились до него со второго этажа он и сам не удержался от эмоций. Хосок лишь кивает и снова устремляет глаза в пол.              В помутневшее сознание Чонгука даже не сразу проникает факт того, что его куда-то везут уже по ночному городу. И когда успело так стемнеть? Будет ли теперь для него всегда всё кромешной ночью? Тьмой, которую лишили последнего луча искрящегося света…              — Куда мы едем? Мне нужно к маме…              На самом нежном слове голос ломается и сглатывается, и Тэхён бросает на юношу встревоженный взгляд.              — Я покажу тебе кое-что.              — Мне нужно к маме, ты не слышишь? — ноты раздражительности. — Она там совсем одна. И отец сейчас вернётся…              — Он вернётся дай Бог к утру, а с госпожой Пынар, — да, его голос тоже на женском имени несколько меняется, — остался Хосок.              — Я должен побыть с ней ещё немного.              Слёзы вновь скапливаются в уголках глаз, слизистая пылает огнём, и Чонгук опять плачет, ощущая болезненный укол вины за то, что он сейчас куда-то тащится, хотя он обязан быть с ней, сидеть у её постели столько, сколько хватит времени для того, чтобы насладиться её лицом в последний раз.              — Я дам тебе столько времени, сколько захочешь, но для начала тебе надо выдохнуть. Поверь, мне есть, что показать тебе именно сейчас.              Едут долго, но Чонгук этого даже не замечает, потому как полностью отрешён и не разбирает того, что перед глазами проносятся автомобили, различимые в лобовом стекле, а огни города постепенно редеют, превращаются в сизую дымку, оставляемую позади.              Когда машина начинает подрагивать из-за гравийки под колёсами, юноша, наконец, заставляет себя вникнуть в пространство вокруг и поначалу не видит ничего, щурит в темноте глаза, потому как даже света фар недостаточно, чтобы понять. Но после, когда глаза немного привыкают, отходя от слёзной рези, Чонгук различает клубки ветвей, что неспешно мелькают за окном, видит, как тут и там волнами покачиваются холмы, сменяя друг друга в молчаливой ночи.              Нет ни единой догадки, куда его в такое время и в такой момент может везти Тэхён. Но он даже немного благодарен за то, что мужчина пытается ради него.              — Как же давно я не был здесь, — всё ещё держа руки на руле, но остановив машину, изрекает Тэхён. — Даже совестно.              Виновато поджимая губы, он выходит, больше не говоря ни слова и помогает выйти Чонгуку. Утирает влажные дорожки со щёк, потому как поднимается довольно пронизывающий ветер, и вот-вот от соли стянет чонгукову кожу. А после, оставив кроткий поцелуй на лбу, поворачивается и шагает куда-то в глубь темноты, оставляя потухший автомобиль позади. Юноша ёжится, чувствуя некоторую тревогу от происходящего, но верно идёт следом, не задавая вопросов. Голос проваливается, да и атмосфера ощутимо гнетёт, отчего любой писк застревает в глотке, не успевая дойти до губ. Поднимаются в горку, дышат всё чаще и чаще, но когда кажется, что ноги забиваются от долгого подъёма, внезапно оказываются на верхушке холма и останавливаются на пару минут, чтобы отдышаться. Чонгук внимательно следит за Тэхёном и ждёт, когда же они продолжат путь, но мужчина почему-то медлит, хотя очевидно, что уже передохнул.              — Тэхён? — удивительно, как это сейчас отводит мысли в другую сторону, противоположную той, на которой мирно спит вечным сном мать.              — Прости, идём, — рассеянно, но твёрдо. — Дай руку.              Он тянет ладонь назад, за спину, и юноша уверенно за неё хватается, крепко сжимает, будто чувствуя, что Тэхёну отчего-то сейчас поддержка нужна не меньше и продолжает шагать, ступая буквально по следам мужчины сверху.              — Вот мы и пришли, — Тэхён замирает, не отпускает руки и вглядывается вперёд себя.              С верха холма, окружённого у подножия густыми лесами, открывается изумительный вид на ночной Стамбул, от которого захватывает дух и пережимает сердце, и Чонгук невольно вспоминает их тайную прогулку в Кузгунджуке, только вот эта картина, что сейчас пред ним лежит, во сто крат невероятнее, потому как город буквально переливается всевозможными огнями и отблесками, кажется новогодней игрушкой в стеклянном шаре, которую даже страшно трогать.       

Anil Emre Daldal, Ege Sel — Kayboldum

      И когда взгляд скользит по роскошеству внизу, вскоре он натыкается на то, что совсем не вяжется с ошеломительным зрелищем — небольшое деревце крепко стоит на невысоком пригорке, покрытом ковром из мелких цветков нежно сиреневого цвета. Чонгук это всё видит отчётливо, потому как Стамбул своими огнями посылает не только волны рассеянного света даже сюда, но и словно маякует блёклыми сигналами, чтобы юноша уж точно заметил то, ради чего его сюда привезли.              — Хочу познакомить тебя с моим другом. Ильгизом.              Юноша не моргает, взгляд его прикован к этому самому холмику, что возвышается здесь бельмом, и от того, какую невообразимую тоску Чонгук слышит в голосе мужчины, у него подкашиваются ноги. Тэхён присаживается пред могилой на колени и протягивает дрожащую руку к цветам, что источают сладковатый, довольно приторный аромат, пробирающийся в лёгкие и оседающий там уже терпкой горечью. Пальцы плывут по цветочному ковру, оглаживают практически каждый лепесток. Ласкают того, кто под землёй мёрзнет столько мучительных лет, в ходе которых Тэхён не смирился, за которые не перестал скучать.              — Обещал приходить как можно чаще, но не всегда могу, ты уж прости, — с болью в надломленном голосе выдыхает он, даже на мгновение забывая о том, что Чонгук стоит рядом. — Я привёл любовь всей моей жизни, чтобы вас познакомить. Надеюсь, что вы найдёте общий язык, — болезненная усмешка трогает его подрагивающие губы. — Уверен, что так и будет.              Чонгук чувствует, что не должен вклиниваться. Он лишь стоит рядом и ощущает, как в груди сжимается больно сердце от того, что он видит — никогда прежде Тэхён не делился с ним настолько личным и… Больным. И от такого доверия он стоит, прикованный к земле и не способный пошевелиться, ощущая в груди такую благодать, что даже стыдно — чертовски стыдно чувствовать подобное, стоя перед могилой.              Но зато теперь Чонгук представляет, что творилось в душе и сердце Тэхёна каждый раз, когда юноша доверялся ему и обнажал нутро догола.              Кажется, только сейчас он осознаёт истинную суть любви.              В такой страшный для себя день, в такой жалящий болью момент.              Пока он роется в собственной голове и мыслях, пытается познать собственные чувства, которых в эту минуту в грудной клетке через край, Тэхён уже берёт себя в руки, помня о том, для чего и, что главное — для кого он здесь. Он поднимается с колен и подходит ближе к Чонгуку, прижимает за плечи к себе, укутывая сильным плечом и выдыхает всю скопившуюся за это время тяжесть собственного существования.              Он медленно уводит юношу в сторону, где стоит косая самодельная скамейка, которую Чонгук даже не замечал до этого момента. Когда они присаживаются, то спустя время он таки решается заговорить, потому что знает, как это сложно — начать.              — Кто здесь?              Вполне логичный вопрос, потому как ствол дерева абсолютно гол: ни имени, ни фамилии, ни дат. Ничего, ни единой засечки.              — Мой близкий друг. Единственный, что у меня был.              На языке колется вопрос о Чимине, ведь, как успел понять Чонгук, они не только работают вместе, но и довольно близко общаются, но он не рискует задавать его. Знает, что такое иметь одну, но родственную на всю жизнь душу.              — Мы подружились, когда мне было четырнадцать. В то время моя жизнь походила на какой-то короткометражный фильм — всё время казалось, что вот-вот моя новая жизнь кончится. Да, я уже достаточно жил у Хакана с Фидан, да, уже врос в их семью и стал их сыном, но внутри я ощущал себя иначе. Только сейчас понимаю, сколько на меня было навалено, хотя я был ещё ребёнком.              Чонгук ловит каждое слово, боясь прослушать, потому как в своё детство дизайнер его никогда ещё не пускал.              — Мы подружились в тот самый момент, когда дрались, я больше, чем уверен, — глухой смех звучит мягко, и Тэхён рассказывает ту самую историю, как встретил Ильгиза.              — Не могу поверить, что ты выпивал с какими-то бродягами, — Чонгук даже улыбается и в какой-то миг ему даже хочется рассмеяться, но внутри всё сжато, и улыбка — все, на что он способен сейчас.              — Я был недолюбленным, хотя казалось, что меня купают в любви. Точнее, так оно и было, только вот не в той степени, в которой родители должны были это делать. Для кого-то покажется это классным детством: утопать в подарках, которые спустя годы трезво расцениваешь откупом, оставаться часто одному дома и чувствовать себя взрослым, а потом понимать, что тебя обделяли вниманием, в котором ты нуждался, даже если подростковая натура кричала тогда об обратном. Нет, я не виню родителей, не имею права, ведь по факту они правда делали всё, что могли, но…              Чонгук уважает Тэхёна за то, что тот понимает абсолютно всё: причины, мотивы, следственные связи, осознаёт, откуда растёт его душевная пустота, которую он смог заполнить совсем недавно, но при этом не уподобляется ненависти или неблагодарности — это даже восхищает, но и ранит, потому как обидно, что детские годы твоего любимого человека прошли не идеально.              И в эту минуту истинных откровений юноша напрочь забывает о собственном прошлом, в котором с ним обходились в разы хуже и жёстче, потому как сейчас его душа тревожится только о важном, а то, что было когда-то — его больше не должно волновать.              Тэхён берёт небольшую паузу, и даже задумывается о том, что это до стыда эгоистично — пускаться в разговоры о себе и своём детстве, когда у Чонгука умерла мать, но когда он бросает на него задумчивый взгляд и отмечает, что юноша несколько отвлёкся от собственного горя, думает, что возможно, оно и к лучшему сейчас.              — Как странно устроена судьба, да? Ребёнок, купаемый в роскоши, нашёл близкую себе душу в мальчишке, что сдавал макулатуру и едва ли мог сносно питаться. Я столько думал об этом, думал о том, как всё-таки всё несправедливо в нашем мире. Знаешь, что казалось мне самым забавным? То, что когда я смотрел на Алима, так звали отца Ильгиза, то видел куда больше нежности, чем видел в глазах Хакана, когда он смотрел на меня. Знаю, он обожал меня, пусть по-своему, не так крепко или открыто, я в его душу не лез никогда, но взгляды Алима всегда меня поражали до глубины души. И я даже завидовал поначалу, но потом, когда мы стали дружить совсем близко, это чувство исчезло.              Чонгук хочет что-то сказать, правда, безумно хочет словами подбодрить мужчину, спустя столько времени решившегося быть открытее и пустил в своё прошлое, которое, оказывается, не столь прекрасное, как юноша себе представлял, но он слишком неопытен и понятия не имеет, что вообще можно и нужно говорить, когда тебе распахивают иную сторону своей прошлой жизни. Он молчит, но руками обнимает тэхёново плечо и жмётся к нему щекой, показывая своей лаской то, что он бесконечно внимателен и очень благодарен за эти разговоры.              — Как он погиб? — единственное, на что решается Чонгук, звуча тихо.              — В их районе в то время бродягами заправлял Рамин. Как сейчас помню его премерзкое лицо, напоминающее высохшую крысу с мелкими глазками, бегающими из стороны в сторону. Он давал планы на то, сколько макулатуры или пластиковых бутылок мужики должны были собрать к концу недели, отнимал практически всю выручку, а если кто умудрялся хитрить или не выполнял плана, жестоко наказывал руками своих мелких сошек. Такой уклад был в районе очень долго, может быть даже задолго до того, как я вообще появился на свет, я не знаю, но даже тогда уже было такое ощущение.              — Я слышал о таких районах, — задумчиво произнёс Чонгук. — Умут мне как-то рассказывал, что они с женой переехали в наш как раз из-за таких порядков в их прошлом, где они жили много лет. Не вспомню названия, но он рассказывал, что там начались стычки между бродягами, и стало довольно опасно жить простым людям. Потому и уехали.              — Вот и Ильгиз мечтал. Всё представлял, как подрастёт, как сможет увести отца оттуда и начать новую жизнь в более тихом месте, — Тэхён снова звучит тоскливо, а глаза полнятся картинками, на которых улыбающийся друг всерьёз рассуждает о возможности лучшей жизни где-то в другом месте. — И в какой-то момент это его желание переросло в одержимость, а он был достаточно резким, решительным, поэтому отговорить его было не под силу даже мне. У нас был план.              Чонгук с интересом слушает о том, как они придумали план, следуя которому казалось не таким сложным сместить Рамина с бочки: достаточно было подставить его так, чтобы все те, кто прислуживали ему, разуверились в его авторитете. И когда бы он остался совсем один, не поддерживаемый никем, ему бы ничего не осталось, как уйти прочь с района. Решили, что когда все мужики в конце недели отдадут ему полученные от сдачи деньги, Ильгиз нападёт на него, конечно же так, чтобы его не узнали. Он должен был отнять всё до последней лиры, чтобы потом, когда наутро он бы собирался раздать всем заслуженное, ему нечего было бы выдавать. Вот отсюда бы и начался крах Рамина, которого обвинили бы в воровстве бродяжьих денег и нечестности.              — Только вот мы не учли того факта, что двум пацанам отнять деньги у взрослого мужика окажется не так просто. Я стоял на стрёме, пока Ильгиз прятался на мусорном баке под пакетом — он собирался запрыгнуть на Рамина сверху, оглушить, чтобы тот даже не успел ничего понять, и дело с концом.              Дальше продолжать становится сложнее, потому что сознание мужчины воскрешает тот самый вечер в памяти и делает размашистый надрез на незаживающем рубце прошлого. Пауза затягивается, но Тэхён настраивается и, дрожа всем телом, идёт дальше.              — Я должен был быть внимательнее, — голос приобретает виноватые ноты, что вызывает у Чонгука мурашки по всему телу — когда Тэхён так говорит, это невозможно вынести.              Такой всегда для него сильный, а для себя — всегда безжалостен. Корит, обвиняет, считает всё недостаточным. И это больно до смерти.              — Я настолько был напряжён, что от страха пялился только в кучку, которая была Ильгизом, прятавшимся под пакетом, а ведь я должен был стоять у угла и следить, чтобы в этот закуток никто не свернул. Когда я увидел, как Ильгиз уже начинает шевелиться и срывает с себя пакет, то вместе с этим позади меня послышался громкий вскрик. То был Фируз — самая близкая крыса Рамина. Он начал кричать что-то в духе «Вы что творите?», звал Рамина, конечно же, тот сразу обернулся и кинулся в драку, не посмотрев на то, что это был пацан с его же района и на то, что это в принципе ребёнок.              Тэхён говорит всё быстрее и быстрее, как будто только это нужно для того, чтобы ещё раз прожить прошлое как можно быстрее и не утонуть в том бессилии, какое он чувствовал и тогда, а потому горло пересыхает, да и тело уже неслабо трясёт то ли от холода, то ли от того, что льётся из его уст, но он заставляет себя закончить.              — Нас четверых затянуло в драку. И что такое — двое детей против двух крупных мужчин? Я даже не помню, как среди нас мелькнул маленький нож, которым Рамин всегда нарезал хлеб, сидя у порога своей хибары. Но я очень хорошо помню… — как же больно хватает за рёбрами. — Помню, как Ильгиз вскрикнул. Коротко, громко, так звонко, что у меня заложило уши. В тот момент всё и прекратилось.

Anil Emre Daldal, Rana Türkyılmaz — Kaiboldun

             Чонгука трясёт не меньше. Он предполагал всё, что угодно, когда его взгляд впервые упал на могилу, но теперь ему кажется, что он услышал нечто неестественное. Несуществующее. Эта дикая история трогает его за живое так, как он никогда не ожидал себя почувствовать. И даже когда его собственный отец творил с ним чудовищные вещи, ему это казалось куда более правильным, нежели то, что пришлось пережить не только Тэхёну, но и этому мальчишке, что сейчас лежит в земле совсем неподалёку и никогда уже не сможет повзрослеть.              — Именно в ту ночь я принял решение уехать из Стамбула сразу же, как только появится возможность. И как только я достиг совершеннолетия, просто поставил родителей перед фактом. Оставаться по-настоящему одиноким в этом городе я больше не мог.              Последнее, что говорит Тэхён ещё очень долго отзывается эхом у Чонгука в голове, потому что хоть это и прозвучало без ощутимой горечи, именно это и было той самой глубинной болячкой, которую Тэхён прежде никому не являл. Ни одной живой душе.              Только теперь у юноши находятся слова.              — Знал бы ты, как сильно я благодарен тебе за это. Так странно, но услышать нечто подобное сейчас для меня было лучше, чем какие-то ненужные скорбные слова, — он хрипит, потому как он переполнен тем, что его распирает на части этой ночью. — И я… Восхищаюсь тобой. Пережить такое и взрослому-то не под силу порой, а ты… Человек невероятной силы, Тэхён.              — Как и ты, мой шафран.              Он не умеет принимать такую откровенную и слишком личную похвалу, считает её незаслуженной вовсе, тем более, когда она звучит из чонгуковых уст. А потому возвращается к тому, ради чего приехал изначально.              — Я хочу, чтобы ты знал, что это ты сильнее кого-либо. И он, — мужчина указывает раскрытой ладонью на могилу, хранящую погребённое детство, — погиб ужасной смертью, недостойной человека вовсе. А твоя мама… пусть и болела, но она ушла мирно, ушла, храня в сердце столько любви, сколько не каждому дано, и самое главное — она ушла любимой тобой. Ведь ты — всё, что у неё было и всё, чем она дорожила. И если дано вот так закончить свои дни, как ей, я считаю, что это — высшее благо. Всегда думай прежде всего об этом, тогда тебе будет немного проще принять её смерть. Поверь мне, ведь даже я научился жить с такой болью. А ты тем более сможешь.              Он касается подбородка, поднимает лицо Чонгука к себе и глядит в покрасневшие глаза, что уже снова полнятся слезами.              — И пока ты будешь учиться жить заново, я буду возле тебя. Даже если будут дни, когда ты захочешь предаться воспоминания и остаться один на один только с собой, я отойду в сторону, оставлю тебя до тех пор, пока ты не позовёшь обратно. Но помни, мой шафран, что даже в таком случае я буду возле тебя. С тобой. Рядом. Чтобы ты никогда не узнал, что такое истинное одиночество.              — Никогда не оставляй меня, — одними губами умоляет Чонгук, роняя слёзы, тут же стынущие на ветру.              — Никогда и ни за что, Чонгук, — также честно одним движением губ. — Никогда.              Чонгук ещё очень долго изливается слезами, уложив голову на колени Тэхёна и вглядываясь в могилу Ильгиза, а Тэхён ещё очень долго, практически до рассвета гладит измученную голову своего любимого, заново проживая ту самую боль, которую ничем и никогда не выправить, ни залечить.              Когда солнечный диск появляется где-то у кромки горизонта и постепенно разливает маслянистое тепло своих косых лучей, юноша уже смиренно приподнимается и оказывается в нежном, успокаивающем объятии надёжных рук, что никогда не оставят, как и было обещано. Сейчас Чонгук хочет лишь одного.              — Пообещай мне одну вещь.              — Любую.              — Похороним её здесь. Рядом.              Тэхён без раздумий кивает, не задавая вопросов.

Стамбул для Чонгука пахнет ожидаемым, но не принятым ударом судьбы, неожиданно оказанным доверием, граничащим с полной самоотдачей и чем-то, едва ли кажущимся выносимым — как ощущение необратимости круга жизни, в ходе которого ты должен учиться жить с самой нестерпимой утратой, но при этом точно зная, что рядом будет тот, кто сможет тебе в этом помочь.