Назланмак

Стамбул для Тэхёна пахнет острой нуждой быть рядом с ценным, засочившимся прошлым и чем-то, от чего нельзя избавиться по велению разума — словно в сердце вшита функция «быть верным до конца», не дающая скатиться вниз и стать тем, кто оставляет родного человека на самом дне без шанса на помощь.

Suzan Hacigarip — Kül

      Чонгуку совестно.       И окаменевшее нутро начинает терзать зверь совести только тогда, когда юноша оказывается у Тэхёна в квартире. Только после пережитого тягостного утра, которое, как надеялся Чонгук, никогда в жизни не наступит.       Погребение матери случилось так быстро, что он даже не запомнил ни речи имама, ни того, как Хосок после церемонии помог ему спуститься с холма. Да, Тэхён устроил джаназу в том месте, в котором попросил Чонгук — рядом с Ильгизом.       Юношу не волновало ничего, кроме места упокоения его матери, потому что как только Тэхён открыл ему такую важную и дорогую часть своей жизни, юноша воспринял это определённым знаком от Всевышнего. Посланием, которое писалось вместе с госпожой Пынар — Чонгук не сомневается, что она одобрила бы такой выбор сына.       И даже за то, что он решил не сообщать её родителям, она бы не ругала. При мысли об этом губы юноши трогает печальное подобие улыбки, но сразу же тухнет, оставляя лицо сдержанным.       Совесть снова взывает к нему, и уже здесь, вне гуляющего вокруг холма холодного ветра, Чонгук может корить себя за то, что не пролил ни единой слезы. Удивительно, как так вышло, ведь он особенно чувствительный человек, чья душа не стремится быть сильной и запросто может дать хозяину воли. А сегодня он, слушая молитву имама и мысленно прощаясь с главной женщиной всей своей жизни, не проронил ни одной солёной капли на крышку её гроба.       Вырос?       Вряд ли.       Просто она не хотела бы.       Чонгук знает, что будь мама рядом, взглянула бы с укоризной — не той, что упрекает в слабости, а той, что по-доброму насмехается.       Такой она была — его султанша — не утратившей умения хотя бы изредка улыбаться даже в самые тёмные времена.       Только такой он её и запомнит.       Её Чонгук, её сын, её сердце.       — Тебе нужно поесть, — тихо сбоку.       В ответ юноша лишь качает головой, что наливается тяжестью и пульсирует болью, которую Чонгук начинает различать только сейчас, хотя она с ним с самого рассвета.       — Не давлю, но хотя бы пару ложек, — Тэхён с мягкой настойчивостью двигает по столу тарелку негустого супа ближе. — Отдохнёшь?       Снова отрицание. Слова где-то глубоко внутри, стёртые в порошок и не способные вырваться из глотки даже пылью. Мужчина понимает и ласково прижимает Чонгука за плечи к себе. Целует в кудри, дышит чужим горем и молит высшие силы, чтобы хотя бы этим жестом смог перенять на себя эту боль, ощутимую даже через касание.       — Давай-ка, — он помогает юноше избавиться от стягивающего пиджака, скидывает свой и подтягивается на кровати выше, к изголовью.       Укладываясь спиной на подушки, не отводит глаз от ссутулившегося Чонгука, зовёт настойчиво по имени и когда тот оборачивается, хлопает ладонью по покрывалу рядом с собой.       Обвивает обеими руками, когда юноша ложится рядом, прижимает крепко-крепко, снова сыпет поцелуи в густые волосы, нашёптывая что-то нераздельное. Немного неуклюже, но Тэхён покачивается из стороны в сторону, убаюкивая. Не перестаёт ладонями гладить слабое тело. Едва ощутимо, а позже настойчивее, передавая свои тепло и сожаление сквозь ткань рубашки и кожный покров — настолько глубоко, насколько может.       Вот бы этими руками до ноющего сердца достать. Так же пригладить, так же утешить. Хотя бы ненадолго заставить утихнуть, чтобы дать передышку от болезненных толчков, что не поддерживают жизнь, а отнимают.       Тэхён старается. Будет стараться изо всех сил и до последнего дня, ведь он как никто другой знает, какими шрамами это самое сердце будет исполосовано всю оставшуюся жизнь.       — Плачь, если хочешь, уже можно, — шепчет мужчина, чувствуя, как Чонгук сам жмётся крепче к его груди.       Да, джаназа окончена, можно — тем более здесь, в руках самого близкого человека, который у него остался, только вот не выходит. Юноша хотел бы избавиться от груды камней, заваливших его осиротевшую душу, так бы стало на долю легче.       Но не получается.       Он отплакал всю горечь утраты в день её смерти. Отплакал там, на холме, когда слёзы лились всю ночь до восхода солнца, что тогда казалось в разы тусклее, чем всегда. И даже тогда, когда последние тропы на его щеках ссохлись, стянув кожу, ему казалось, что это однозначно не всё — был уверен, что в день похорон у него случится не одна истерика.       И ничего.       Стыдно.       Не так должен горевать родной сын.       От этой скоротечной мысли горло мгновенно сжимает тисками. Только от этого осознания его пронзает спазмом, а глаза припекает.       — Я не заслуживал её.       Хрипло, на чужом языке.       Тэхён хотел бы возразить, хотел бы закрыть ему рот, чтобы Чонгук не плевался такими глупостями, но он прекрасно его понимает. Ведь после смерти Ильгиза он чувствует себя так же по сей день.       И потому молчит, давая возможность проговорить вслух всё, что должно быть сегодня высказано и похоронено вместе с госпожой Пынар.       — Даже сегодня не могу оплакать её, как положено. Лью слёзы только от того, что сын я — никудышный.       Челюсти сжимаются от злобы. Чонгук разгневан на самого себя настолько, что даже не замечает, как уже острее и острее впивается в тело мужчины, которого обнимает в попытке не остаться одному.       — Ей так сильно досталось в жизни, — голос подобен орудию, что вот-вот лишит жизни. — И я был послан ей, чтобы стать опорой, которой у неё никогда не было. А я даже с этим не справился.       Тэхён игнорирует жгучий укол, боль от которого расползается по его естеству от услышанного.       — Она так и не узнала, каково это — быть под защитой.       — Ты заблуждаешься, мой шафран, — мужчина наощупь находит заплаканное лицо Чонгука. — Защищать — не означает давать отпор кулаками. Защищать — не равно спрятать. — Тэхён гладит чужие слёзы так, как гладил бы собственное дитя. — И я знаю, что твоя мама думала точно так же.       Он приподнимает за подбородок его лицо, нежно заглядывает в глаза, что дрожат и мерцают влагой. Лезет своими чёрными глубже, пробираясь через стены тоски и печали, пролезая и замещая собой уничтожающее чувство вины и продолжает:       — Ты спасал её каждый день. Ты оставался рядом, когда миллион раз мог уйти. В этом и было её спасение — один только её взгляд на тебя, и было ясно, что только в тебе её покой. Ей не нужно было, чтобы ты бросался на отца, заслоняя её собой. Кроме того, чтобы ты в конце каждого дня желал ей «Доброй ночи», ей ничего не было нужно.       Чонгук не дышит, поначалу не внимая сути. Глядит в ответ, не моргая и позволяя слезам безбожно катиться вниз.       — Она видела, как ты растёшь в самых трудных условиях, но остаёшься человеком с добрым сердцем. Вот что самое главное для любой матери. И только в твоей не очерствевшей душе и было её спасение. Поэтому ты был героем для неё каждый день. Каждый. Божий. День. Чонгук. — в каждом слове — уверенность сказанного. — И не оскверняй память о ней мыслями об обратном.       Юноша опускает веки, впервые за последние дни ощущая, как узел убивающей тяжести, сжимающий до невозможности дышать, ослабевает. Тэхён настолько верит в то, о чём говорит, что это невольно передаётся и Чонгуку — в очередной раз его спасает этот мужчина, находясь рядом.       И в этот миг Чонгук начинает осознавать, о чём именно ему сейчас твердят.       Кажется, даже сможет поверить.       — Ты — всё, что у неё было на протяжении её жизни. И должен и дальше оставаться для неё её Чонгуком, а её Чонгук не заставил бы мать печалиться мыслями о собственной никчёмности. Так ведь?       У юноши сил остается лишь на кивок в чужих пальцах.       — Мой сильный мальчик. Так-то лучше. А теперь прошу тебя, поспи немного. Ложись, как удобно.       И Тэхён немного отодвигается, чтобы дать Чонгуку пространство и возможность устроиться на кровати так, чтобы было удобнее, но только юноша вцепляется в его туловище мёртвой хваткой и поднимает к нему свои влажные орешины.       — Здесь. Только здесь удобно.       Он не дожидается ответа, только лишь немного сползает и укладывает уставшую голову на тэхёнову грудь. Обнимает рукой поперек живота и прижимает к себе, словно плюшевую игрушку, которая с детства помогает уснуть. И сам не замечает, как под ласковый шёпот и неторопливые поглаживания, проваливается в сон.       Тэхён не смыкает глаз и лежит в одной позе уже пару часов точно, но не смеет даже всколыхнуть воздух в спальне случайным неровным выдохом или движением своего мизинца, потому как бережёт и без того поверхностный сон Чонгука. Дышит им, опустив веки и прислушиваясь к мерному дыханию, что греет его грудную клетку. Кажется, что даже если сейчас начнётся любой из всех возможных природных катаклизмов, мужчина не даст этому дому рухнуть, лишь бы его Чонгука не будили.       За всё время знакомства с ним Тэхён ни разу не задумывался о том, как так вообще случилось. Как их связала жизнь? В отличие от Чонгука, который поначалу задавался этими вопросами ежечасно, надеясь на то, что сумев найти ответы, он сможет найти и решение, которое отрежет их друг от друга.       По-детски наивно, по-доброму смешно.       Их? Друг от друга? Они судьбой оба помечены, её алыми знаками, красными нитями, всем, чем только можно быть предназначенными друг другу — они на звёздном полотне рядом друг с другом вышиты.       Какого же решения Чонгук ждал?       Тэхён изначально знал, что это навсегда.       И это кажется куда наивнее и забавнее, чем попытки Чонгука пойти против судьбы.       Мужчина буквально с первого взгляда на разносчика кофе в корне изменился, продолжая держать лицо невозмутимым. Только ему одному известно, как в то мгновение его сердце сделало невероятный кульбит прямо в груди и стало сразу же принадлежать этому мальчишке, что не замечал ничего и продолжал держать блюдце с кофе.       Тэхён в ту минуту готов был выпить все до единой чашки кофе в мире. Лишь бы из его рук.       И ему ни разу не приходилось задаваться вопросами, как и когда? Почему и зачем?       Но его мучает всегда лишь один вопрос: «Выживу ли я, если Чонгука рядом не окажется?»       И Тэхён из раза в раза сглатывает один и тот же ответ, заставляющий дрожать.       Сейчас, когда он прижимает спящего Чонгука к своей груди, клянётся в первую очередь самому себе в том, что будет рядом денно и нощно. Столько, сколько потребуется, чтобы он был в порядке, чтобы смог ужиться с горечью утраты и никогда не сомневался в том, что он в этом мире не продолжит существовать в одиночку.       Тэхён у него есть сейчас и будет всегда потом. В любой из дней. В любую из ночей. В каждой секунде и мгновении.       Во всём и со знанием — Чонгуку есть на кого опереться. Есть, кем быть обожаемым и залюбленным.       Есть, кому вверить своё подорванное сердце.       В кармане вибрирует мобильный, вынуждая отвлечься от глубоких размышлений, и Тэхёну приходится изловчиться, чтобы достать его, не разбудив Чонгука. Поднимать трубку даже не хочется, но спустя несколько дней гнев мужчины поугас, да и очевидно, что без острой нужды отец не звонил бы, прекрасно помня, на какой ноте они расстались в день никаха.       — Слушаю, — тихо отвечает Тэхён, надеясь, что юноша на его груди поспит ещё немного.       — Тэхён, прошу, приезжай, — голос Хакана звучит умоляюще, с долей отчаяния, что заставляет Тэхёна несколько взволноваться.       — Это ещё зачем? Ты разве не понял, что ноги моей в твоём доме больше не будет?       — Вряд ли есть кто-то ещё, кто сможет помочь справиться с ней, — через телефонные линии слышно, с каким трудом мужчине даются эти слова.       Тэхён очень много думал с тех пор, как забрал Чонгука в тот вечер с собой. Мыслями он то и дело постоянно возвращался к сестре, которая после такого, очевидно, совсем сошла с ума. И как бы не было тяжело это признать — он всё ещё переживает о её состоянии. Будет до конца жизни, несмотря на всё то, что между ними творится, на то, что рушит их отношения и семью в целом. Как бы и что бы между ними ни было, Бану остаётся его сестрой — той самой девчонкой, за которой он присматривал всё своё детство, позабыв о себе. Чувство ответственности, возложенное на него когда-то давно, никак не просядет, не станет менее грузным и тучным, и Тэхён не может избавиться от попечительства даже тогда, когда рядом с ней уже полноценно отец и мать.       Он просто знает, что именно он — вправду единственный, кто с ней совладает. Даже сейчас, когда между ними стоит Чонгук, и прежних отношений уже никогда не будет.       — Насколько это терпит?       — Я собирался звонить тебе ещё вчера вечером...       Тэхён медленно выпускает воздух через ноздри и, жмуря глаза, отвечает:       — Буду скоро.       Его ужасно нервирует вся эта ситуация. Есть стойкое ощущение того, что Бану пора определить в клинику — её состояние крайне опасно, потому как это практически грань между призрачной, шаткой адекватностью и очередным срывом. Тэхён всё ещё помнит нездоровый блеск в сестринских глазах, который в них плескался в день никаха, и будь он проклят, но это явно что-то стороннее. Всем своим нутром Тэхён чувствует, что Бану уже совсем потеряла себя и могла добраться до чего-то, что совсем помутит её слабый разум.       Нужно выдохнуть и унять нервы. Для этого нужно немного — всего-то вновь прикоснуться к спящему клубочку и прижать к себе поближе. Ощутить тепло сквозь одежду, прислушаться к ровному дыханию и пустить пальцы в ароматные пряди, что растрепались на его собственной рубашке.       Всего пара минут терапии Чонгуком, и Тэхён вновь в себе.       — Езжай, — почти неразборчиво.       — Тебе нужно ещё поспать, мой шафран.       Мужчина прижимается губами к макушке и задерживается подольше, зная, что как только он выйдет за порог квартиры, то сразу же безумно затоскует по этому человеку.       — Я обязательно сделаю это, когда ты вернёшься, — Чонгук потирается кончиком носа о тэхёново солнечное сплетение и замечает, что это заставляет мужчину задрожать. — Но ты нужен отцу.       — И откуда ты у меня такой понимающий? — лёгкая улыбка, мало-мальски скрашивающая ожидание не очень-то приятной встречи. — Не хочу оставлять тебя одного сегодня.       — Я справлюсь.       Чонгук поднимает голову, глядит на Тэхёна снизу вверх ещё сонными глазами, и тот теряется. Словно зверёныш, впервые вышедший на охоту без сородичей. Его обезоруживает прекрасно ленивый вид Чонгука, что кажется повзрослевшим и действительно до жути понимающим всё, что угодно. Тэхён невольно облизывает губы, выдавая каждую свою мысль, но не даёт им обоим большего — до ужаса хочет поцеловать, но не хочет напирать с этим в день, когда они похоронили госпожу Пынар.       Поднимая к потолку глаза, дабы уже перестать сходить с ума от этого нежного лика на своей груди, Тэхён выдыхает:       — Я почти повёлся, как и всегда. Но нет, одного я тебя точно не оставлю. Позвоню сейчас же Хосоку, уверен, что и ему пойдёт на пользу время с тобой, — он вспоминает, как парень едва сдерживал слёзы на джаназе. — Скажи пока лучше, что тебе привезти?       — Себя.       Тэхён поджимает губы, съедая улыбку.       — А из еды?       — Ответ тот же.       — Поспал и стал другим человеком, — усмехается Тэхён, оставаясь благодарным за то, что Чонгук хотя бы ненадолго отвлекается. — Это не может не радовать.       Спустя пятнадцать минут он уже суёт ноги в ботинки у входной двери.       — Я совсем ненадолго, — тянет Чонгука за талию к себе, коря себя за то, что выдержки уже почти не осталось. — Обещаю, — губами хочет прижаться к чужим, но целомудренно целует в щёку и пальцами крепче стискивает кожу на боках, уже начиная скучать.

⌘⌘⌘

      Тэхён находит отца в гостиной, когда за окном уже смеркается. Дома непривычно тихо, отчего кажется, что отец в доме и вовсе один. Но интересоваться, так ли это, нет желания.       Хакан даже не сразу обращает внимание на то, что кто-то возник на пороге комнаты и нервно постукивает пальцами по роксу, на дне которого виднеется тёмная алкогольная полоска.       — Где она?       — У себя. Я запер её в комнате, — отец ввиду стыда не поднимает глаз.       — Расскажи подробнее, — Тэхён присаживается в кресло напротив, даже не скидывая тонкого плаща, потому как не собирается задерживаться.       Хакан отпивает виски, тянется к пачке сигарет, хотя до этого дня именно он всегда запрещал кому бы то ни было курить в доме и даже гостей заставлял делать это на террасе. Когда он делает первую затяжку и переводит замыленный взгляд на сына, Тэхён сразу же отмечает посиневшие ямы под глазами и то, какими безжизненными в принципе они стали за прошедшие несколько дней.       — А что ты хочешь услышать? Как Бану накрыла истерика, когда ты отнял у неё Чонгука?       — Мне кажется, или у тебя нет права говорить со мной в таком упрекающем тоне? — на лице Тэхёна чистейшее раздражение.       — Прости, — спесь слетает быстро. — Но просто мне казалось, что это очевидно. Её унимало несколько человек. Я, твоя мама, мои друзья, — Хакан потирает пальцами глаза, с ужасом вспоминая эти дикие сцены.       Рассказывает дальше о том, как истошно Бану кричала, казалось, на всю округу; как вырывалась из рук четырёх человек, пытающихся поднять её в комнату, чтобы увести, наконец, ото всех глаз, остававшихся тогда в гостиной. Отец делает небольшую паузу в минуту, глотает последнее из стакана и продолжает: они с матерью вкололи ей успокоительного, просидели с ней всю ночь, боясь, что действие лекарства закончится быстрее, и произойдёт новая вспышка истерии, но до утра Бану проспала, изредка бормоча что-то во сне.       — Всё стало значительно хуже вчера после обеда. Было очень странно, что на следующий день после никаха она затихла, словно ничего и не случилось, но я решил оставить всё как есть, пока было относительно спокойно.       — Не перестаю тебе удивляться, — ухмыляясь, сквозь зубы проговаривает Тэхён. — Это уже было тревожным звонком, а ты даже не удосужился позвонить её лечащему врачу? Я тебя больше не узнаю, о чём ты вообще думаешь?       — Мне есть о чём думать кроме этой взбалмошной девчонки, — внезапно агрессирует Хакан, метнув в сторону сына недобрый взгляд.       — Например?       — Например о том, как теперь...       — Не продолжай, — улыбка ещё шире расползается по лицу Тэхёна, но это лишь защитная реакция — ему сразу же становится ясно, о чём речь. — Теперь нужно думать, как людям вокруг объяснять то, что я — гей?       Так забавно, что именно это сейчас так сильно заботит отца, когда вернее всего было бы печься о любимой дочери и её психическом состоянии.       — Почему ты никогда не говорил мне об этом? — Хакан снова становится тише, опускает глаза в пол.       — Для чего? Я давно живу в другой стране, моя ориентация тебе здесь никогда никак не мешала, к чему эти разговоры были?       — Да хотя бы для того, чтобы мы были ближе друг к другу... Мне не было стыдно, когда ты заявил обо всём и при всех, нет, — Хакан качает головой, будучи честным. — Но мне было горько от мысли, что я об этом узнал... вот так. Вынужденно.       — Уверен, что беседы о моих предпочтениях не помогли бы стать ближе. У тебя совсем недавно был шанс — когда ты мог встать на мою сторону, на ту, где здравый смысл, как минимум. Когда я просил тебя не выдавать Бану за Чонгука, м? Поверь, твоя поддержка в этом могла сблизить нас куда больше, чем разговоры о том, с кем я сплю.       Хакану нечего ответить на это. Он задумывается о том, что конкретно помешало ему мыслить трезво и оценивать ситуацию правильно, но найти ответ очень трудно. Никто никогда не спрашивал его о том, что творится в его голове и сердце, когда у него там полный хаос, в котором его вертит из стороны в сторону, а он выстоять не может. Идёт на поводу у дочери и её безумства только потому что чувство вины за её полупустое детство сжирает день ото дня. Он наивно полагает, что давая Бану абсолютно всё, что просит её сумасшествие, он искупит свои грехи перед ней. Станет отцом чуточку получше, вызовет хотя бы каплю уважения и неподдельной любви. Услышит, что его не винят ни в чём, что считают папой, каких каждому бы. И будет знать, что ему нечего стыдиться.       И в то же время он прислушивается к сыну. Точнее, хочет прислушиваться, пытается даже, но стремление выслужиться перед родной, да ещё и больной дочерью уничтожает любую попытку встать на сторону Тэхёна.       Головой, пусть запотевшим, но всё ещё разумом Хакан понимает абсолютно всё, но вот отцовское нутро всё равно тянется к умасливанию дочери, и он даже уже растерял способность сопротивляться и оставаться взрослым мужчиной с холодной головой.       А сейчас, особенно сейчас, когда Бану превосходит уже сама себя в своём безумстве, Хакан уверен в том, что если идти поперёк, то это выльется в катастрофу, с которой он не сможет справиться ни за что в жизни. Кто знает, что воспалённый мозг дочери выкинет сегодня? Вчера она беленится до сорванного голоса и лопнувших капилляров в белках, а сегодня скромно улыбается и держит ладони на уровне груди, кланяясь отцу и желая «Хорошего дня». На таких качелях удерживаться очень сложно, а ещё труднее — не сойти с ума самому, тем более, когда поддержки со стороны жены практически нет. Фидан — неплохая женщина, и у неё вполне доброе сердце, только вот её чутьё оказалось куда проворнее, и мать быстро поняла, что с этой девчонкой бороться смысла нет. Ей будет помогать только принудительное лечение, нахождение в клинике, а методы Хакана никогда не будут работать и приносить пользы. Фидан, как и Тэхён, пыталась поначалу вразумлять мужа, говоря о том, что потакать Бану в каждом её желании — глупо. Но кто бы там слушал? Совсем скоро женщина перестала даже пытаться влезть в голову Хакана, абсолютно точно понимая, что поддерживать его слепое поклонение дочери она не станет.       Фидан всегда была кнутом, а Хакан пряником, не умеющим быть с детьми строгим, когда это было нужно. И потому сейчас его отцовский авторитет растоптан — у Бану уже много-много лет, а у Тэхёна всего с неделю.       — Но чего уже об этом говорить, верно, господин Хакан? — Тэхён устаёт от затянувшейся паузы.       — Тэхён, прошу тебя, не обращайся ко мне так, — в голосе отца сквозит сожаление. — Я... я никогда не был достаточно хорошим отцом для вас обоих, — неожиданно он сползает на пол и неуклюже подбирается к сыну. — И в этот раз я ошибся. Очень крупно, только сейчас могу понять. Прости меня.       Тэхён отворачивается, когда его щиколотки обвивают руками. Ему тошно видеть отца таким. До боли в сердце жаль слышать эти незнакомые прежде ноты слабости в родном голосе. Сжав челюсти, он тянет руки вниз и укладывает их на плечи Хакана, что начинают мелко подрагивать.       — Встань сейчас же.       — И не подумаю, пока ты не простишь меня. Я должен был послушать тебя. Примкнуть к твоей правде. Но не смог противостоять своей слабости, не смог воспротивиться дочери, хотя и понимал, что это всё крайне неправильно, — голос дрожит вслед за телом, а в уголках глаз поблескивают первые слёзы. — Итог ведь один, но только цена у него гораздо выше, чем могла бы быть.       — Тут ты прав, конечно, — как же горько. — Вставай, ну же, не ставь меня в идиотское положение, отец...       Язык немеет на последнем слове, ведь внутри Тэхён всё ещё до страшного рассержен на Хакана, и вряд ли сможет простить своего рода предательство, но он всегда был благодарным ребёнком и сыном своего отца — он попросту не может заставлять его унижаться так сильно, когда отец и без того уже жалок. У него горит душа, когда он глядит на эту картину, развёрнутую внизу, и ему нужно загасить этот жар, пусть даже через собственное сопротивление.       В отличие от отца, Тэхён — человек сильный, и ему куда проще пойти на уступку, снова назвав отцом и перетерпев при этом свои внутренние шипы, а значит он сделает это, ведь несмотря ни на что не сможет никогда до конца отринуть этого человека и выбросить из своей жизни.       Тэхён слишком благодарен ему за всё с самого детства, минуя минусы.       У него слишком порядочное сердце, и это практически порок.       — Я готов делать всё, что ты скажешь, — Хакан всё же несколько ослабляет хватку и поднимает голову к сыну. — Знаю, что только ты можешь помочь.       — Вот бы ты понял это немного раньше, — устало выдыхает Тэхён и чуть шевелит ногой, чтобы дать понять — пора заканчивать.       Хакан кивает, с покорностью принимая такое неприкрытое снисхождение со стороны сына, немного отодвигается, но продолжает сидеть на коленях напротив Тэхёна.       — Сегодня она разгромила свою комнату.       Тэхён кивает.       — Хотя вчера была тише воды, — продолжает отец, склонив голову как на покаянии.       Тэхён кивает снова.       — Я не уверен, но это будто какая-то новая форма безумия...       — Что ты подразумеваешь под этим? — но он уже догадывается.       — Помнишь, как в детстве ей пришлось провести в клинике два месяца?       Тэхён кивает в очередной раз.       — Как раз тогда у них в школе была подготовка к спектаклю, — губы Хакана кривит тоскливая улыбка. — И Бану так злилась на нас, потому что очень хотела сыграть в нём. Помнишь, как мы решили устроить праздничный ужин, когда она вернулась с лечения?       — Да. Как и то, что тебе пришлось срочно уехать по рабочим вопросам.       — Именно. Я до сих пор помню утро следующего дня, когда её накрыло истерией. Хотя казалось бы, она только-только из клиники, ещё даже действие не всех препаратов сошло на нет, какая может быть вспышка?       — Ты пропустил то, что для неё так много значило. Она ведь была ещё совсем ребёнком, — Тэхён знает, что отец знает это прекрасно, но не может удержаться от цепляющей за живое щепки.       — Тогда, когда я стоял на пороге её комнаты и смотрел, как эта худая малышка разносит свою комнату, рвёт книги и выбрасывает из окна все свои вещи, думал только о том, что должен подать в суд на клинику. Думал о том, что врачи два месяца халтурили и вовсе не занимались моим ребёнком. Иначе я не мог объяснить то, что видел и то, что так сильно меня тогда ранило.       Тэхён тоже отчётливо помнит то утро, ведь он сидел в соседней комнате и ждал, когда же отец снова признает поражение и позовёт его, чтобы тот помог успокоить сестру.       — Но сейчас я чётко осознаю, что дело было не в клинике, а во мне. Только знаешь, сейчас разница в том, что...       Хакан ненадолго умолкает, пытаясь правильно сформулировать то, что он вчера видел, а ещё точнее то, что он ощущал, когда пытался безуспешно утихомирить Бану.       — Ну?       — Тогда она крушила всё в порыве ярости. Она злилась на меня, лично на меня, на то, что я её возвращению предпочёл работу. Это было очевидно, да и она не удерживалась от колких выражений в то утро. А сегодня это было... не со злобой. Она даже не кричала, она... смеялась.       Тэхён хмурит брови, чуть изгибая шею. Смеялась?       — Она пинала мебель, но как-то лениво... что ли. Смеялась... то тихо, то становилась громче, то снова просто содрогалась почти беззвучно. Выглядела безумно... После того, как она выбросила абсолютно все свои вещи из окна, как и в тот раз, она уселась на голый матрас и снова залилась смехом...       Рассказывая всё это, Хакан ощущает крупные мурашки, скатывающиеся по спине и необъяснимое чувство тревоги. Страха. Словно сейчас всё это повторится снова, и это обезумевшее существо бросится на него, хохоча не своим голосом.       — А ты... просто стоял и смотрел?       Тэхён знает, что только лишь от одного этого вопроса отца пронзит чувством стыда за собственное бездействие, но он не может не задать его. Сколько он помнит жизнь в родительском доме, столько Хакан был лишь наблюдателем. Именно Тэхён, будучи точно таким же ребёнком, как и Бану, набирался храбрости и мог элементарно подойти к сестре, если та кричала в момент истерики или царапала свою кожу до крови. Задумывался ли хотя бы раз его отец, чего это стоило Тэхёну? Или он считал, что для ребёнка это достаточно легко? Подходить к девчонке, которая абсолютно непредсказуема и даже его, самого близкого ей человека, может отпихнуть с нечеловеческой силой? Делать вид, что тебе не страшно, натягивать улыбку, чтобы ей же успокаивать Бану и без слов говорить «Всё хорошо, я здесь»? Не слышать ухающего до боли сердца, когда прижимаешь её к себе и молишься, лишь бы её детские ноготки сейчас не впились в твои щёки, намереваясь разодрать?       Хакан хотя бы раз, стоя в стороне, думал об этом?       Нет.       Но Тэхён не затаивает на отца обиду за это. Уже слишком поздно.       — Я пытался.       В ответ на это на лице Тэхёна проскальзывает усмешка.       — Честно, пусть ты и не веришь, — Хакан потирает напряжённую шею. — Как только я услышал, что наверху что-то творится, помчался в её комнату. Увидел, как она... чёрт, это не она мебель била, понимаешь? — он поднимает глаза к сыну — в них прослеживается искреннее переживание. — Она себя об эти углы швыряла. Себя так пыталась изувечить...       «Лишь бы хоть что-то почувствовать», с горечью думает про себя Тэхён, зная её, как никто в этом мире.       — Я попытался схватить её, чтобы прекратить это истязательство... Но она в моих руках вытянулась в такую тугую струну, что я опешил — откуда в ней столько силы? И она поначалу жмурилась, а потом распахнула глаза так резко, что я дёрнулся. И... Тэхён, я никогда таких у неё не видел. Ни разу... — последнее он произносит шёпотом, потому как перед глазами тут же вспыхивают безумные радужки, оборачивающие неестественно блестящие зрачки. Расширенные донельзя, подрагивающие, ненормальные.       — Ты не обыскивал дом?       — Что? — всё ещё без голоса.       — Не искал ничего запрещённого?       — Что ты такое говоришь? — тут же кривится Хакан, пытаясь подняться с ковра. — Бану прекрасно знает, что ей такие вещи категорически запрещены. Она ведь всё ещё принимает лекарства.       — Думаешь? — Тэхён вскидывает на секунду брови. — Она хотя бы раз делала это при тебе?       И следующему в ответ молчанию Тэхён поражается больше всего, потому что он всегда проверял, пьёт ли сестра свои разноцветные капсулы. Всегда ходил с ней по утрам на кухню, где они вместе отсчитывали нужное количество — только с ним Бану могла это делать, пусть поначалу мать и противилась такой традиции. Перед тем, как спуститься утром вниз, Тэхён ждал, когда же к нему зайдёт мама, чтобы напомнить, сколько таблеток Бану положено выпить. Фидан опасалась, ведь несмотря на всю ответственность и вроде бы как уже достаточный возраст Тэхёна, они оставались для неё детьми. А потому всегда приходила на кухню за ними следом, осматривала блистер и благодарно кивала Тэхёну, пока Бану шарила в холодильнике.       — Поначалу да, — пытается оправдаться Хакан. — Но через время я ослабил контроль за этим.       — Есть ощущение, что здесь нужен был ещё кто-то, кто мог бы и тебя контролировать, — цокает в конце Тэхён, закатывая глаза и всё ещё поражаясь такой беспечности. — Но сейчас нет времени обсуждать твои промахи, нам нужно тщательно всё обыскать. Я уверен, что она прячет что-либо здесь, дома.       — Нет, я всё ещё не верю в это, — отшатывается отец, когда Тэхён встаёт с кресла.       — Отсюда все проблемы, — вздыхает мужчина в ответ. — Она сейчас у себя в комнате?       — Да, в какой-то момент она совсем угасла, я воспользовался этим и сунул таблетку её снотворного.       — Хотя бы на это мозгов хватило, браво.       — Тэхён...       — Не вздумай стыдить меня за такой тон, — раздражается он. — Это я ещё сдерживаюсь.       Хакан больше не отвечает, потому как понимает — сын прав во всём. Абсолютно. И лишь идёт следом на второй этаж, едва переставляя по ступеням ноги.       В комнате Бану душно, влажно, будто её срыв по-прежнему витает в воздухе и не может раствориться. Девушка свёрнута эмбрионом на матрасе, мерно дышит, это то, на что Тэхён сразу обращает внимание. Первым делом он распахивает окно, позволяя прохладе проникнуть внутрь и остудить градус. А после, не теряя времени, начинает шарить абсолютно везде: начиная от ящиков и заканчивая изнаночными поверхностями, к которым можно приклеить что угодно скотчем. Но ничего, пусто. И Тэхён даже не удивляется — его сестра была бы не его сестрой, если бы прятала это здесь. Он выходит из спальни и на пару минут застревает в коридоре, прикидывая.       Как же сразу не догадался?       На чердаке они любили зависать вместе, прячась от родителей, когда разбивали дорогие мамины статуэтки или ломали во дворе ветки отцовских кустарников.       — Ну не могла же ты... — бормочет сам себе под нос и направляется в сторону лестницы, не следя даже за тем, идёт ли отец следом.       Внутри пахнет их детством. Смехом, что звучал живо и громко, разносясь через распахнутое окно по всему двору и за его пределы. Пахнет мамиными духами, которыми маленькая Бану любила пшикаться, зная, что Фидан её обязательно за это отчитает. На чердаке нет запахов затхлости, нет ощущения покинутости и опустошения — напротив, очевидно, что место не забрасывают и исправно здесь появляются. Это читается в полупустых чашках кофе, внутри которых ещё даже не успела образоваться корочка плесени поверх коричневой жидкости; это ясно по бутылкам любимого лимонада Бану, который она пьёт по сей день — здесь его целые упаковки. Видно, что здесь девушка проводит очень много времени, когда родители думают, что она в своей комнате.       Здесь.       Тэхён оглядывается, прислушивается к своей памяти, и натыкается на то самое воспоминание, в котором они прятали билет на самолёт, коим отец должен был наутро улетать в командировку.       Пальцы загораются фантомным ощущением плотного прямоугольника на коже, который он клеил той ночью на обратную сторону мольберта Бану.       Он по-прежнему в самом конце чердака и сразу же привлекает внимание, поскольку сколько Тэхён помнит это место, мольберт всегда был накинут выцветшим покрывалом, а сейчас же отдаёт светлым пятном в полуосвещённом пространстве. Сомнений быть не может.       И как только он пускает руку к задней стенке, тут же нащупывает шуршащий свёрток, держащийся на скотче.       Тэхён заходит за мольберт и прикрывает глаза. Небольшой крафтовый пакет приклеен прямо поверх того самого билета, о котором мужчина не вспоминал до этого момента.       И от того, что это выглядит буквально как протест спустя столько лет, его мутит. Тэхён нехотя окунается в те самые дни и ночи, которые они вместе проводили здесь, обсуждая то, как им не хватает отца. Как хочется, чтобы он почаще бывал дома, и как классно было бы, если бы в мире можно было закрыть всё небо целиком. Тогда бы их папа не летал в другие города и страны так часто, а больше бы времени проводил с ними — разве им нужно такое небо, в котором отца больше, чем с рядом с ними?       Тэхён прижимает к груди раскрытую ладонь, прикрывает область сердца, а через мгновение сжимает рубашку вместе с кожей до боли, потому что ему действительно сейчас очень больно. Только в эту минуту, когда он таки открывает глаза и, не мигая, всматривается в пакет, понимает, насколько же одинока его сестра. Его Бану, что спустя столько лет остаётся недолюбленным ребёнком, застрявшим в том времени, когда Тэхён ещё находился с ней рядом и замещал всех и всё, что только могло её радовать.       Ощущение тотального одиночества пропитало каждый сантиметр этого чердака, и теперь оно пробирается вглубь мужчины, лезет туда, куда ему категорически нельзя соваться своими напористыми пальцами, намереваясь показать всю свою глубину и тем самым взрастить в нём чувство вины. Он оставил точно так же, как и родители делали это всё её детство, хотя обещал, что в нём Бану всегда сможет найти что-то честное, родное и то, куда можно прийти всегда.       А на деле?       На деле он буквально из её рук выдрал то самое, что его сестра для себя обожествляла и в чём находила пусть больное, но счастье. И да, где-то очень глубоко в душе, на самом её дне Тэхёну совестно и горько от того, как сложилась их реальность, бывшая когда-то давно общей, но иначе он не мог.       Не смог бы никак по-другому.       Ведь «по-другому» — без Чонгука. А такого исхода быть не может абсолютно.       Поэтому сейчас Тэхён, силясь обуздать чешущуюся неприязнь, раздражающую слизистые изнутри, быстро собирает себя в кучу и отрезвляет голову одним дёрганым движением шеи в сторону.       — Метамфетамин, — он уже разворачивает свёрток, не замечая, как Хакан продолжает таращиться в билет, о котором он никогда не вспоминал. — Думаю, что больше мы не можем просто наблюдать, тебе так не кажется? — с ехидством Тэхён оборачивается к отцу и в глаза сразу бросается слёзная пелена, подрагивающая на нижних веках мужчины.       — Я ведь тогда всё равно полетел, — шепчет Хакан, не уводя взгляда от выцветшего билета. — А она столько лет хранит его тут и... Тэхён...       Но в ответ упрямое молчание — что тут сказать? Раньше нужно было думать, а сейчас эта эмоциональность и слёзы только вредят, потому как затуманивают разум и не являются союзниками — напротив, то и дело подталкивают к принятию неверных решений.       — Получается, что в последнее время она постоянно... — отцовский язык немеет.       — Употребляет, да, — устало выдыхает Тэхён, заматывая крафт обратно и суя в карман пиджака. — Мне так показалось ещё в день никаха, уж больно она была не похожа на себя. Что ж, раз мои догадки подтвердились, не вижу смысла тянуть.       — Каждый день она смотрела на этот билет и помнила, что я улетел... — Хакан медленно впадает в неестественное для себя состояние и даже не замечает того, что говорит сын.       Он гладит подушечками скотч, удерживающий воспоминание многолетней давности, говоря сам с собой, чем начинает выводить из себя. Теперь-то Тэхён, глядя на то, что осталось от отца, который раньше хоть и был мягким, но всё же в нужные моменты умел собраться, понимает, что сопротивляться Бану этот человек никогда не мог. И не сможет даже теперь, зная, что его дочь принимает запрещённые вещества, а это в разы сильнее обостряет её расстройство.       Тэхёна тошнит до прогорклой кислятины на корне языка, но он игнорирует свои ощущения и выуживает сотовый из брюк.       — Смотрела и ненавидела меня каждый день всё сильнее и сильнее, — всё продолжает стенать Хакан, не сдерживая слёз.       Тэхён, пытаясь говорить громче, чтобы заглушить этот скулёж, уже объясняет всю ситуацию лечащему врачу Бану и спрашивает, что делать со всем этим великолепием.       — Я сейчас же отправлю к вам нашего лучшего нарколога, он поможет поставить капельницу, чтобы вывести наркотик из организма, — отзывается господин Айдын. — А дальше уже к нам.       — Надолго в этот раз?       — Не могу сказать, для начала нужно полностью разобраться с последствиями наркотического воздействия, а после уже проводить анализ её психического состояния. А это всё не так быстро, господин Тэхён, вы же понимаете.       — Адрес наш помните? — тяжкий выдох скользит по невидимой линии связи вслед за вопросом.       — В документах всё есть. Ждите, в ближайшее время специалист подъедет.       — Благодарю, доброго вечера.       Не успевая вернуть телефон в карман, Тэхён делает пару шагов навстречу к отцу, а после влепляет размашистую пощёчину. Хлёстко, до обожжённой кожи, которую и без этого щипало от слёз.       — Прекрати уже истерику. Бери себя в руки, потому что нам предстоит нечто куда похуже этого сраного билета.       Хакан, придерживая горящую щёку одной рукой и не мигая, глазеет на сына, но, приходя в себя от удара, кивает и снова становится собой, хотя многочисленные мысли, сбившиеся в жалящий рой в его голове, ещё где-то на подкорке.       Они спускаются в гостиную, проверив перед этим Бану, продолжающую спать у себя в спальне во всё той же позе. Тэхён всего на мгновение задерживается на пороге, но этого хватает, чтобы в груди снова неприятно заныло.       — Если бы ты не позвонил, я бы всё равно пришёл, потому что мне кое-что от вас нужно, — Тэхён плюхается в своё излюбленное кресло и тянется к бутылке на столе, плещет в стакан отца, достаёт с нижнего яруса второй и льёт себе тоже порцию.       — Пей давай, тебе это нужно, — кивает он на рокс и берётся за свой. — Так вот, ситуация, конечно, значительно усложнилась, благодаря тому, что сегодня выяснилось, но тем не менее. Мне нужно, чтобы Бану и Чонгука согласно нашим обычаям развёл тот же имам, что женил.       — В каком это смысле? — Хакан по-прежнему туго соображает.       — В самом прямом, — Тэхён делает ещё один глоток, и это сейчас — единственное, что ему помогает сохранять хладнокровие во всём этом сумасшествии. — Брак ведь пока только мусульманский, до официальной росписи, благо, не дошло. Поэтому и развести можно только согласно нашим обычаям, верно?       — Да, ты прав. Для этого нужно пригласить имама, который проведёт церемонию развода перед Всевышним... — задумчиво тянет отец, а после опустошает стакан.       — Теперь, правда, придётся оттянуть этот момент, пока Бану не придёт в себя хотя бы частично. Но я ставлю тебя в известность уже сейчас, чтобы потом это не стало каким-то сюрпризом для вас обоих. Надеюсь, это понятно?       Пока Тэхён наливает ещё одну порцию отцу, тот стеклянными глазами разглядывает сына и не перестаёт удивляться. Надменный, звучащий так холодно и отстранённо, словно Хакан для него — никто. Пустое место, до которого нет никакого дела. Даже если и так, он ведь сам виноват, и осознаёт это очень хорошо, а потому перестаёт питать воздушные надежды на то, что отношения между ними когда-либо смогут снова стать прежними. Или хотя бы отдалённо похожими на что-то родственное, близкое.       Хакан смотрит на сына, задумывается несколько глубже, и к непониманию и сожалению примешивается одно достаточно яркое чувство, которое, казалось бы, в такой ситуации испытывать очень сложно.       Гордость, приправленная горсткой зависти.       Тэхён борется за своё счастье изо всех сил, плюя на всех и всё, что может встать и встаёт напротив них. Не обращает внимания на голоса людей вокруг, которые со дня никаха осуждают и презирают за его ориентацию, а Хакан уверен, что его сын уже достаточно слышал в свой адрес, выходя на улицы Стамбула за эти дни. Тэхён не жалеет собственных отношений с сестрой, что были выстроены много-много лет назад и являлись довольно трепетными все эти годы, пока между ними двумя не встал Чонгук. Но если быть точнее — не встал, а стал лишь заложником неадекватной сестры человека, в которого влюбился.       И Хакан, опуская даже тот факт, что Тэхён не держится за отношения с отцом, завидует ему. Да, возможно, это тоже не очень-то адекватно, но вот только ничего тут не поделать — он действительно завидует. По-доброму, по-отцовски. Ведь он никогда таким не был: всю жизнь Хакану не доставало твёрдости и веры в собственные решения, чтобы жить так, как хотелось только ему. А Тэхён не сомневается. Он точно знает, что и кто ему нужен, и потому идёт напролом, делая всё, чтобы достичь своей цели. Таким Хакан всегда хотел быть, только так и не научился быть сильнее, чем он есть, к сожалению.       — Я не смею тебе отказать в этом, тем более это ведь не просьба... И я хочу, чтобы ты знал, — отец поднимает к Тэхёну глаза, надеясь на то, что в сыне осталось хотя бы что-то, что их связывает. — Отныне я только на твоей стороне. Всё, что ты скажешь, я сделаю. И я очень надеюсь, — тут его голос слышно хрустит и ломается, — что ты сможешь... меня простить. Когда-нибудь.       Тэхён незаметно чуть сильнее сдавливает рокс пальцами, а челюсти его смыкаются крепче, чем было до этих слов. Ему по-прежнему странно и неприятно видеть отца таким раздавленным. Но и он пока не готов к прощению, не уверен, что когда-то правда сможет. Поэтому ему сейчас нечего ответить, кроме банального «Всё будет хорошо», хотя это отнюдь не так. И следом по дому разносится звонок, который спасает от дурацких разговоров, полных неловкости.       С Бану врач заканчивает быстро, потому как она не просыпается даже от врачебных манипуляций, и уже внизу даёт наставления на предстоящую ночь.       — Может пытаться вытаскивать иглу — не позволяйте. Могут быть приступы агрессии — старайтесь минимизировать триггеры и сразу же колите успокоительное, я оставил всё необходимое на столе в гостиной, напоминаю. Если вдруг что-то непредвиденное и критичное, номер на визитке, которую я вам дал. Не стесняйтесь звонить глубокой ночью — я приеду. Вроде ничего не забыл.       — Огромная благодарность, господин Бурхан, — пожимает руку молодого юноши Хакан. — Как только утром она проснётся, я вам отзвонюсь.       — Всё будет в порядке, не волнуйтесь, — дежурная фраза. — Вам тоже следует отдохнуть. Доброй ночи.       Тэхён шагает в гостиную, допивает свой виски и берёт свой телефон, чтобы позвонить.       — Тебе тоже уже пора? — отец возникает рядом.       — Я останусь сегодня здесь. Извини, не могу доверить тебе элементарный контроль за капельницей.       Остро. Даже хуже полученной чуть ранее пощёчины. Но заслуженно, и Хакан не упирается.       — Хосок? — Тэхён не ожидал его услышать, ведь единственным истинным желанием к этой минуте было услышать сахарный голос Чонгука.       — Да, я. Чонгук уснул с полчаса назад, я не стал его будить из-за твоего звонка, но если нужно...       — Нет, нет, не вздумай. Пускай отдыхает. Как он?       — Держится, — голос Хосока не лжёт, хоть и звучит тоскливо.       — А ты сам?       Хосок до этой минуты не ожидал, что его состоянием поинтересуется ещё кто-то, кроме Чонгука. На мгновение он зависает, но после подбирается:       — В порядке. Спасибо.       — Очень надеюсь, — искренне. — Как Чонгук проснётся, передай, что мне нужно сегодня остаться в родительском доме, это важно. Не хочу, чтобы он беспокоился, когда не увидит меня рядом после сна.       — Обязательно. Доброй ночи.       Тэхён сбрасывает звонок, тягостно выдыхает, ведь он так сильно надеялся услышать его. Хотел его голосом успокоить свои расшатавшиеся нервы, хотел снова бабочек в груди от одного лишь «Тэхён» его губами.       Соскучился.       И поскорее бы наступило завтра, ведь он сможет снова вдохнуть аромат Чонгука, которого хочется обнять уже сегодня.

Стамбул для Чонгука пахнет могильной землёй, ядовитым отчаянием, смешанным со скорбью и чем-то пока что не очень доступным — как та самая возможность быть исцелённым, маячащая где-то далеко впереди и дразнящая тем, что ты ещё в самом начале и обязан терпеть.