Назланмак

Стамбул для Тэхёна пахнет дорогими слезами отчаяния, внезапно сбывшейся крошечной мечтой и чем-то запредельно противоречивым — как поверхностное равнодушное ничто, в момент краха напоминающее о том, что оно таки ещё живо в груди.

             Тэхён пялится в одну точку, сидя на диване в гостиной и скрестив пальцы на коленях. Слишком трудное утро: бессонная ночь и мешковатый ворох копошащихся мыслей в тяжёлой голове, изматывающих до самого рассвета без шанса на минуту тишины.              Как всё дошло до того, что сейчас есть?              Скажи Тэхёну лет десять назад, что их отношения с сестрой станут напоминать минное поле, где оба стоят на смертельных точках в метре друг напротив друга — не поверил бы. Рассмеялся и спросил бы «Кто? Мы?». Чушь.              Но то, как судьба разыгралась с их жизнями словно с игральными картами за покерным столом — больше, чем правда. Это садистская жестокость и несправедливость в одном флаконе, из которого не выпить оказалось нельзя.              И остаётся теперь лишь смаковать ядовитую горечь выпитого, а потом пускать по горлу обжигающую реальность, в которой Тэхён и Бану — чужее чужих.              Но как бы ни было отвратительно, Тэхён находит в себе силы смотреть дальше и глубже, и понимает, что если бы перед ним ещё раз встал тот самый труднейший выбор, как в день никаха — Бану или Чонгук, он бы всё повторил вплоть до последней секунды. Встал бы напротив Чонгука, смотрел бы в глаза Чонгука, взял бы за руку Чонгука, повёл бы за собой Чонгука, оставил бы себе Чонгука.              Выбрал бы Чонгука. Любил бы Чонгука.              Выбирает. Любит.              Тогда, сейчас, завтра.              Всегда.              И это — то самое, ради чего он готов разорвать отношения с кем угодно, стать никем для всех и исчезнуть из Стамбула навсегда так, словно его здесь никогда и не было — лишь бы Чонгук по-прежнему вверял ему свои ладони и душу.              Есть ли у Тэхёна отвращение к самому себе? Немного. Грызёт ли чувство вины? Самую малость. Чувствует ли он себя предателем? Часто.              Но это обязательно пройдёт, потому что чувства, испытываемые к Чонгуку, способны вытеснить всё это в нём, способны помочь избавиться от часов самобичевания за то, что он пренебрёг чувствами сестры и отрёкся от неё в угоду своему сердцу.              Это пройдёт. Растворится подобно старому засаленному пятну, которое мешает жить. Вот тогда-то Тэхён станет полностью свободным, нужно лишь стиснуть зубы и переждать — оно того стоит несомненно.              — Уже проснулся? Я же говорил лечь в своей спальне, почему не послушался?              Хакан уже присаживается рядом и ставит перед сыном чашку со свежезаваренным зелёным чаем, который Тэхён раньше обожал.              — Отключился, не успел до неё добраться, — лжёт Тэхён, потому что на самом деле у него не было никакого желания спать в своей комнате — это бы вызвало воспоминания, которые с недавнего времени он считает ненужными. — Ты заходил к ней?              — Я ночевал в её комнате, она не просыпалась.              — Славно.              Славно? Тэхён морщится от своего же языка, вставая.              — Думаю, лучше находиться поблизости, она может проснуться в любой момент, и мы не знаем, в каком состоянии она будет.              — Ты прав, но сначала выпей чай, — отец заботливо двигает чашку в сторону Тэхёна, который мешкается пару секунд, а после таки опускается обратно и берёт армуд.              — Спасибо, — достаточно мягкое, к удивлению обоих.              Хакан поджимает губы, ощущая плечами тяжесть неловкости между ними, которую пока ничем не вытравить. Когда с чаем покончено, мужчины поднимаются к спальне Бану и по очереди входят практически бесшумно, стараясь не разбудить лишними звуками. Отец занимает кресло у окна, в котором и провёл ночь в неудобной позе, а Тэхён совсем себе места не находит, чувствуя кожей, как всё в сестринской комнате поглощено отчаянием — его касаться не хочется, им пропитываться опасно, а потому он остаётся возле постели, где Бану лежит в более расслабленной позе, нежели ночью.              Взгляд тянется к капельнице, и Тэхён видит, что та уже пуста. Он подходит ближе, протягивает пальцы к воткнутой игле и осторожно вынимает, напрягаясь так, будто в него вот-вот могут внезапно вцепиться за такое вмешательство. Но Бану не дёргается, а только немного хмурит брови, елозит по постели и с бока переворачивается на спину.              — Как думаешь, она согласится ехать в клинику? — без тени надежды интересуется Хакан, таращась в окно бесцветным взглядом — таким же, какая сегодня погода за окном.              — Вряд ли. Придётся давить, потому что оставлять всё так больше нельзя.              — Я… — слабый голос прорезается сквозь пересохшие бледные губы, заставляя обоих мужчин обернуться к Бану.              — Тише, дочка, — подскакивает встревоженный Хакан. — Не торопись говорить.              Тэхён делает шаг в сторону и пропускает отца, который тут же подлетает к постели, опускается на колени и дрожащей рукой перехватывает ладонь дочери. Прохладная, не очень-то приятная наощупь из-за того, что кожа липко влажная, очень неживая и будто бы восковая, но Хакану всё равно — он тянет её к губам и целует долго, борясь со слезами.              — Ты очень меня напугала, моя милая, — севшим голосом мажет кожу. — Что с тобой происходит?              Сунув руки в карманы брюк, Тэхён наблюдает за этой драматичной сценой и, признаться честно, у него в груди тоже что-то достаточно болезненно дёргает — как нерв, который оголили и небрежно тронули грязными пальцами, но у него совсем нет намерения изображать своё сочувствие, приправленное сверху жалостью, и потому он предпочитает оставаться в стороне.              — Не задавай ей вопросов, на которые она не сможет ответить, — звучит холодно из его рта.              — Я… — Бану щурится от раздражающе светлой комнаты и слабо переводит взгляд на отца. — Поеду.              Тэхён усмехается — не верит.              — Что? Куда поедешь? — до Хакана доходит не сразу. — Ты слышала?              Девушка в ответ только кивает, потому как из-за вчерашних ненормальных приступов смеха у неё жутко саднит горло, а голос не хочет возвращаться целиком.              — Надо было заверить это документально, потому что уверен, что завтра она возьмёт свои слова обратно.              — Тэхён! — Хакан посылает в его сторону предупреждающий взгляд, просящий заткнуться.              Но Тэхён не собирается быть нежным и правильным, потому что отчётливо понимает, что с Бану такие вещи больше не работают. Ласковая помощь осталась в далёком детстве, когда изощрённая хитрость и увёртливость, взращённые в ней её диагнозом, были ещё не столь сильными, как сейчас.              — Я позвоню врачу в таком случае, Бану? — Тэхёну издевательского тона не занимать, и по тому, какой двусмысленный взгляд сквозь слабость в его сторону бросает сестра, он уверяется в собственном чутье.              — Звони, — голос дрожит, Хакан списывает это на её состояние, а Тэхён же на то, что ей неприятно принимать правила его игры.              Он выходит из спальни и испускает долгий выдох — так или иначе это всё сложно, как бы со стороны не могло показаться иначе.              Интересно, что Бану задумала? В то, что она добровольно и искренне соглашается ложиться в клинику на долгое лечение, Тэхён ни на лиру не верит. Чушь собачья. Она сможет пойти на это только в том случае, если…              Его прибивает к полу внезапной мыслью, что лежала на поверхности всё это время.              Нет.              Даже если его сумасбродная сестра никогда не согласится, он никогда не воспользуется единственным, что может повлиять и заставить.              Одно только слово Чонгука — Бану поедет в этот же день. Несомненно.              Но Тэхён не позволит ему переживать подобные вещи, потому как Чонгук — самый чувствительный и восприимчивый человек из всех, кого он встречал. Даже тот факт, что его помощь была бы во благо, не убережёт юношу от нервов и переживаний, а он уверен — Чонгук будет искренне волноваться даже о девушке, которая его на себе женила силой. Просто потому что у него до ужасного доброе сердце, неспособное оставаться равнодушным и уж тем более каменным даже к таким людям.              Он бы сказал — тем более к таким людям. Если Чонгук узнает о Бану абсолютно всё, то непременно проникнется, будет сочувствовать и сострадать, жалеть и сетовать на судьбу, но всё это — не его ноша. Не нужно заставлять его проживать чужую боль, ему ведь своей доверху, куда ещё-то?              Ни за что.              Тэхён дозванивается до лечащего врача с пятой попытки, ведёт недолгий диалог, а после возвращается в комнату.              — Тише, — одними губами просит Хакан, и Тэхён замечает, что Бану снова уснула. — Идём.              В гостиной отец предлагает позавтракать, но у мужчины нет аппетита, и он отказывается.              — Я переговорил с господином Айдыном. Он утверждает, что её согласие может быть обманчиво, поэтому не следует торопиться и привозить её сегодня же. Я с ним, конечно, не согласен, но всё же доверюсь его опыту.              — И что делать?              — Ждём сутки, сегодня приедет тот же капельник, что и вчера, оценит состояние. Может предложить ещё одну капельницу, уже менее активную, чтобы помочь мягко прийти в себя. А завтра будет виднее.              Хакан молчаливо кивает, невидящим взглядом прожигая тарелку, в которой уныло ковыряет вилкой. Подзывает прислугу, просит убрать — аппетит тоже исчез — и просит принести крепкого кофе.              — Я приеду тогда же, когда появится Бурхан. Ты будь внимательнее и по возможности не покидай её комнаты. Если вдруг что-то непредвиденное… — Тэхён старается не думать об этом. — Звони мне сразу же.              Снова кивок. Раздражает.              — Ответь, чтобы я видел, что тебе понятно.              — Да понятно, не делай из меня совсем уж идиота, — тоже раздражается Хакан.              — Не я его из тебя сделал, смею напомнить, — язвительная усталость. — Что ж, я поеду.              Выходя на крыльцо, Тэхён чувствует некоторое облегчение — этот дом с недавних пор не является безопасной гаванью, в которую всегда тянет вернуться, чтобы пригреться у родительских ног. Теперь же это — чуждая земля, к которой даже в самый тёмный день прибиться не хочется. Стены каждой из комнат давят, сужаются и норовят расплющить, запечатав в себе навсегда, но у него ещё достаточно сил, чтобы сопротивляться происходящему.              Тэхён смертельно устал от того, как на него за такое короткое время валятся разрушенные стены его бывшей стабильной реальности, и сейчас ему до дрожи в пальцах хочется только одного.              Жизненно необходимо одно.              Чонгук.              Его запах, его понимающий взгляд, его присутствие рядом, дающее силы на всё остальное.              И Тэхён ускоряет шаг, чтобы побыстрее оказаться рядом.       

⌘⌘⌘

      

Yalin — Deva Bize Sevişler

      Чонгук вешает смятое полотенце на сушилку и последний раз трясёт влажными волосами, а после лёгким движением руки отбрасывает их назад. Ночь была отвратительной: нервы, бывшие на пределе последние дни, совсем не давали передышки, наоборот, словно сильнее натягивались и накалялись, не давая сознанию отдыхать; перевороты с бока на бок и всегда неудобство; дурацкая подушка и жаркое одеяло; сопящий где-то рядом Хосок, который на каждый шорох вскакивал так, будто Чонгук — температурящий ребёнок, которому вот-вот придётся вызвать скорую.              И самое главное — Тэхёна не было рядом.              А без него спать, как оказалось, очень сложно.              Чонгук уверен, что будь он рядом, даже нервы бы ослабили тиски, и голова была бы не такой тяжёлой. Пусть он бы не поспал ни минуты, пусть бы так и не уснул за всю ночь ни разу, но хотя бы не ощущал тревогу в грудной клетке и дебильное сердце, что выло по своему, недостающему.              — Хосок, принеси мне…              Высунув нос за дверь ванной, он сразу же улавливает в воздухе перемену. Запах приторного одеколона друга полностью испарился, а вместо него пространство теперь заполняет та самая свежесть, от которой у Чонгука всегда щиплет нос и кружится голова.              — Что принести?              Тэхён, ни пойми откуда, возникает перед ванной комнатой, и то, что ему видится в эту приоткрытую щель, заставляет задержать дыхание.              Нет, Чонгук вовсе не обнажён, но его разрумяненное от горячей воды лицо, влажные растрёпанные волосы, что спадают на глаза, принявшие растерянный отблеск и приоткрытые от удивления губы, налитые розовым — всё это обезоруживает и напоминает о том, как сильно Тэхён скучал.              Он тут же пролезает в приоткрытую дверь, сгребает своё турецкое лакомство в охапку и прижимает к себе ближе, тут же носом тычась во влажный висок. К уху, в шею, мажет по щеке, второй — ластится как обезумевший и находит губы, которые Чонгук на эмоциях только что облизал, выжидая.              — Скучал, — с дрожью выдыхает Тэхён после короткого поцелуя. — Так сильно, мой шафран, я так сильно скучал.              У юноши слов не находится, кислорода и вовсе не хватает, и он вместо ответа касается тэхёновой шеи с обеих сторон, не боится заглянуть прямо в глаза и…              Тэхёну видно и без слов — Чонгук тоже до ужаса истосковался по нему этой ночью, ставшей какой-то особенно долгой, трудной и невыносимой друг без друга.              Юноша весь, как есть, попадает в рабство собственной дрожи и не стыдится этого, жмётся плотнее настолько, насколько это возможно и целует сам, чем заставляет мужчину затрястись в ответ. Любая инициатива, исходящая от Чонгука, темнит разум, и он превращается в размазанного пацана, из которого в этот момент можно выкрутить всё, что угодно.              Тэхён приподнимает юношу и с осторожностью выносит из душной ванной, так же аккуратно укладывает на ещё не заправленную постель и нависает сверху.              — Мне приходилось думать о своей сестре, — неожиданно выдыхает он, ненадолго оставляя сладость чонгуковых губ остыть. — О том, что теперь делать дальше, об отце и последствиях, обо всём и даже больше, чем я говорю, но… — нет сил сопротивляться желанию оставить смазанный поцелуй у крыла носа, что он и делает. — Но о тебе этой ночью я думал больше и дольше всего этого, мой шафран.              — Замолчи, — с писком просит Чонгук, не свыкшийся с тем, что его мужчина может выдавать подобное так внезапно.              — Прости за откровенность, — Тэхён вскидывает брови вверх и призрачно улыбается. — Но не могу молчать о том, что меня переполняет.              — Для меня тоже… — Чонгуку же, напротив, труднее отвечать тем же самым. — Тоже этой ночью тебя не чувствовать рядом было как-то особенно сложно. Почти невыносимо…              Но он таки открывается, и тут же ощущает прилив жара к щекам, потому что сказанное рассеивается в воздухе мелкими искрами и оседает повсюду, хоть и ложится исключительно на губы мужчины, склонившегося слишком низко.              Тэхён и вправду измучен. И сейчас, когда в сантиметре самое необходимое, самое успокаивающее и сердцу дорогое, тело буквально сбрасывает с себя всю защитную броню, наливается тяжестью, снова повинуясь гравитации, и мужчина вынужден лечь рядом, чтобы ненароком не уронить себя на юношу под собой.              — Что там дома? — тихо интересуется Чонгук, подползая к плечу и ныряя под него.              — Бардак полнейший, — тяжкий вздох. — Но я всё решу в ближайшее время.              — Тебе тоже нужна передышка.              — Нет, не сейчас, — сразу же отрицательно мотает головой Тэхён. — Сейчас как раз нужно дожать всё, что только можно, чтобы мы, наконец, стали… свободными ото всего.              Он прижимает к себе Чонгука, находя в этом медовом тепле невероятной силы опору и то заветное, ради чего он сейчас проживает все трудности, выпавшие на его долю. Но это не единственное, что занимает его мысли — ещё больше его волнует состояние Чонгука. Прошло совсем ничего со дня смерти его матери, ему нужно куда больше заботы и внимания, и Тэхёну становится совестно за то, что в ночь после похорон — самого невыносимого дня в жизни — он оставил его одного.              Формально с Хосоком, но это ведь не одно и то же, если бы Тэхён остался с ним.              — Прости меня.              Чонгук не понимает. Ни сразу, ни через минуту.              — За что?              В голову даже не приходит ничего, потому как юноша верит ему во всём безоговорочно. Так страшно слепо, что не может предположить ни единой вещи, за которую перед ним сейчас могли бы извиняться. И это действительно пугает. Настолько, что страх вмиг проступает пятнами на юном лице.              — Я должен был остаться с тобой. В такой день и ещё более трудную ночь, ведь именно по ночам тоска сжирает сильнее… А я…              — Тш, — Чонгук касается тэхёновой щеки с особой нежностью, большим пальцем перекрывает губы, гладит их и борется с ноющим чувством в груди. — Так было нужно, правда ведь?              Тэхён кивает, потому что это правда, но тем не менее. Он должен был разорваться.              — И сегодня ты останешься со мной, так?              Мужчина вновь кивает без единой секунды промедления на раздумья, потому что несмотря ни на что, да — этой ночью он будет там, где нужнее всего — за спиной Чонгука, которого во сне будет прижимать к себе так, словно вот-вот отнимут.              Крепко, жарко, любя.              — Тогда тебе точно не за что просить прощения.              Тэхён сгребает юношу ещё сильнее, будто бы вообще есть возможность уплотнить контакт, но что ему поделать, если до завывания мало? Насыщается неназойливым ароматом почти высохших волн и в этом находит истинное успокоение своего утомлённого сердца. Ему хорошо. Ему чертовски хорошо, и если запах Чонгука — то, что он будет получать каждый раз после изнуряющего дня или ночи, он готов терпеть всё, что угодно без единой жалобы.              — Тебе нужно поспать, — поцелуй в каштановые пряди.              — Тебе тоже, — ответный почти в шею, и это волнует.              — Как хорошо, что сейчас у меня это должно получиться.              — Должно?              — Ты ведь рядом.              Чонгук ощутимо дрожит, и Тэхён улыбается, опуская тяжёлые веки.              На часах всего десять утра, но какая разница, какое сейчас время суток, и на какой цифре замирают стрелки, если эти двое находят друг в друге то самое умиротворение, которого с лихвой хватает, чтобы провалиться в сон без единой мысли и с полным ощущением того, что оба — дома?              Тэхён неосознанно размыкает руки, когда юноша, уже объятый достаточно крепким забытьём, решает перевернуться набок. Чонгук же неосознанно жмётся спиной ближе, бессознательно прося снова обнять. Его обнимает надёжность, им дорожит защита. Тэхён неосознанно глубоко дышит только Чонгуком, а тот в ответ неосознанно дышит в унисон, не желая просыпаться.              Первым это делает Тэхён.              И становится безудержно счастливым, когда принимает посланную ему благодать — наблюдать за спящим юношей, чьи волосы разметались на его предплечье. Нежный. Румяный. Притягательный. Такой беззащитный и предназначенный только для ласки и обожания. Мужчина не сдерживается и опускает полный любви поцелуй на розоватую кожу. Чонгук сквозь сон улыбается и по-прежнему не хочет просыпаться — страшно распахнуть глаза и осознать, что всё это — мираж.              Тэхён — ложь. Несуществующее, выдуманное. Всплывшее в раненном сознании Чонгука, чтобы неумолимо стать стеной ото внешнего мира. Игра дьявола, норовящая сделать больнее, чем всё его выстраданное существование и намеревающаяся свести окончательно с ума.              Что с ним сталось бы, будь это всё смертоносной правдой?              Он медленно открывает глаза, чтобы получить ответ на этот вопрос, но его нет, потому что Тэхён, склонившийся над ним — вот лучшая правда, которую Чонгуку доводилось знать и принимать.              — Если ты скажешь «нет», я всё пойму. Даже не так, ты должен сказать «нет».              Чонгук ещё слишком заспанный, чтобы понять.              — О чём ты?              — Понимаю, не время, но ещё понимаю, что это будет на пользу.              — Тэхён, умоляю… Мне сложно думать.              Мужчина глухо смеётся, обожая в нём эту простоту, которая так очаровательно рушит всю его поэтичность, лезущую наружу.              — Я хочу свозить тебя кое-куда.              Чонгук шарит глазами по комнате в надежде найти часы, чтобы понять, день сейчас или же ночь, и по возможности предугадать, что Тэхён задумал, но временных указателей нигде нет.              — Сейчас половина седьмого.              — Я не знаю, что ты задумал, но мне кажется, что я не настроен на прогулки, — честно, поворачиваясь лицом к Тэхёну.              — Это «нет»?              Нет.              Чонгук ещё не проснулся.              — Тебе не нужно домой?              — Ты меня уже прогоняешь?              — Нет! — Чонгук не сразу расценивает напускную шутку и пугается своей неосторожности. — Просто думал…              — Не думай. Ни о чём, мой шафран, — Тэхён подцепляет указательным подбородок и придвигается ближе. — Да или нет?              — Да.              Он больше не умеет говорить «нет» этому мужчине.              Ещё совсем недавно Чонгук рьяно выкрикивал уверенные «Нет» на всё, что исходило от Тэхёна: полные смысла взгляды, цепляющие за живое слова, осторожные прикосновения, правильные, выверенные действия, беспрекословную защиту и покровительство. Выплёвывал, не задумываясь и усиленно заставляя себя не обращать внимания на то, что каждый — абсолютно каждый раз — все эти отказы и открытое сопротивление подразумевали в себе искреннее, рвущееся против воли «Да». Согласие, лезущее из самых недр его естества и прожжённое насквозь пламенем, что вспыхнуло в его юном сердце так внезапно, остро и физически больно. Согласие, которое Чонгук старательно скрывал, прятал под подушкой собственного показного безразличия, присыпанного сверху лживой неприязнью.              Согласие, которое совсем скоро взяло главенствующую роль и не оставило ни единого шанса на то, чтобы Чонгук не полюбил так сильно.              Так безумно, самоотверженно и отчаянно. Как бывает всего раз в этой короткой жизни.              И теперь его короткое «Да» всегда означает стократное «Да», которое будет нерушимым правом и одновременно принадлежностью Тэхёна.              — Тогда собирайся, — Тэхён мягкой улыбкой гладит чонгукову скулу и едва ли заставляет себя оторваться.              — Я должен выглядеть как-то… хорошо?              — Ты должен выглядеть самим собой, мой шафран, другого мне не нужно.              Мелочь, которая кажется таковой именно из уст Тэхёна, но которая для Чонгука значит слишком много, потому что ему дают право быть самим собой, а не понукают, как это обязательно делал бы отец, привыкший осуждать любой выбор сына.              Странно, что Чонгук вообще об этом задумывается, потому что в Тэхёне он видит своего любимого мужчину, у которого с его же отцом нет и никогда не будет ничего общего, но это нечто на подсознательном уровне, что-то, что придётся выковыривать со временем.              Юноша натягивает на себя тёмные джинсы, оливковую толстовку, ещё раз чистит зубы в ванной, а после пытается пригладить свои непослушные вихры, которые из-за естественного высыхания теперь особенно пушистые. Тэхён же не изменяет себе: возникает в тесной ванной в строгом костюме, сделав небольшое послабление — не надел галстук и даже расстегнул пару пуговиц, но Чонгуку этим вечером отчего-то это не нравится.              — Я побуду совсем наглым, если попрошу кое о чём? — неловко.              — Для тебя всё, что угодно, ты же помнишь, — мужчина слаб перед ним, а потому заочно на всё согласен.              — Ты не мог бы… одеться попроще?              Тэхёна тут же украшает улыбка, расползшаяся по лицу одновременно с тем, как брови сдвинулись к переносице.              — Как это понимать? — да, он уже прикидывает в голове, что же у него есть здесь из другой одежды, но всё же хочет выслушать Чонгука.              — Не буду отрицать, что схожу с ума от твоего вида в костюмах, но… хотя бы раз могу увидеть, как ты выглядишь в обычных джинсах?              Тэхён опускает голову, улыбаясь ещё шире и облизнув нижнюю губу — такие у Чонгука сладкие просьбы, нет сил стерпеть.              Да, он выходит из ванной, да, он находит джинсы прямого кроя, да, он роется в вещах достаточно долго, чтобы найти хоть что-то, не напоминающее рубашку, да, он снова появляется в ванной, пока Чонгук безуспешно борется с волосами, с которыми, если быть честным, уже справляться смысла нет.              — Ого, — только и выдыхает он, разворачиваясь к мужчине.              Тэхён и в более простом обличии выглядит уверенно: светло-голубые джинсовые штанины подчёркивают узость талии и играют на контрасте с шириной плеч, обтянутых болотистой водолазкой, сидящей вплотную настолько, что она видится второй кожей. Натягивается, когда мужчина складывает на груди руки и прислоняется к проёму.              — Теперь вы довольны, мой господин? — глаза смотрят влюблённо, и Чонгук отворачивается.              — Да… Хотя, честно признаться, я думал, что ты оденешься ещё проще.              — Прости, у меня больше ничего нет, — Тэхён уже подкрадывается ближе и касается чонгуковой талии, спрятанной кофтой. — Видишь, мы оба выбрали зелёный.              — Это ты у меня списал, — возмущается юноша, чтобы не выдать того, как его плавят чужие руки даже сквозь одежду.              — Мне больше не у кого, — Тэхён осторожно прижимает его к раковине и целует, потому что больше ни о чём думать не может.              Он подминает эти чувственные губы, тут же отвечающие с жаром, силится справиться с жаждой зайти глубже и почти что проигрывает самому себе, но таки отлипает, пусть и нехотя.              — Поехали, не то я сожру тебя прямо сейчас.              Чонгук резво отворачивается, вспыхивая и ощущая жутко болезненный отклик сердца в груди, а после сжимает предложенную Тэхёном ладонь, и они покидают квартиру.       

Cem Adrian — Kibrit

      Стамбул сегодня предупреждающе красив. Небо налито иссиня-чёрной опасностью, готовой вот-вот пролиться дождём, но пока тихо и грозно нависает над турецкой землёй, наконец, остывшей и готовящейся к настоящей осени. Чонгук ощущает ласковые порывы ветра, которые тут же вздымают его кое-как уложенные кудри, и прикрывает глаза, замирая на тротуаре. Боже, как же сильно он скучал по этой прохладе, по терпкому аромату осенних листьев, забивающемуся в лёгкие, по тому состоянию, которое его охватывает каждый раз, когда он понимает, что жарких дней уже не предвидится.              — Я тоже люблю такие вечера, — тихо слышится сбоку, и Чонгук ощущает в груди острое желание взять Тэхёна за руку, но вовремя вспоминает, что они уже на улице. — Надеюсь, это поможет тебе немного отвлечься.              Звучит немного странно, потому что по видению Тэхёна отвлекаться от собственного горя — грех. Нечто непозволительное, за что обязательно ты будешь наказан не сейчас, так потом. Что-то, может быть, даже богохульное, потому как горевать о собственной матери необходимо. Должно. Верно.              Но в то же время Тэхён очень хорошо, к несчастию, знает, каково это — жить в этой боли, словно в тонкой яичной скорлупе. Ты слышишь жизнь, проходящую вокруг, но продолжаешь скукоживаться в собственной — крошечной, запирающей без шанса дышать и продолжать существование. Давишь сам себя стенами, которые рушить не хочешь из моральных соображений, заставляешь сидеть в клетке собственного горевания, потому что так правильно, забывая о том, что тебе-то ещё жить. Продолжать, даже если уже не хочется. Потому что это тоже — правильно.              Заточать себя в темнице собственных, убивающих эмоций и мыслей, которые налипают в голове снежным комом — непозволительно. Это трясина, из которой нужно выбираться всевозможными способами без угрызений совести и прогоняя палкой кусачее чувство вины.              Жаль, что у Тэхёна спасателя не было, но как хорошо, что у Чонгука он теперь есть.              И он не даст ему задохнуться собственным отчаянием и невыносимой тоской по матери.              В машине всю дорогу Тэхён держит Чонгука за руку, не отпуская даже для того, чтобы переключить скорость, и юноша благодарен ему за это. Видеть Стамбул теперь немного трудно, потому что город в любой его части напоминает о госпоже Пынар. Вот улица, по которой они гуляли после школы и тайком от отца ели мороженое, на которое мать собирала всю неделю. Вот скамейка в соседнем квартале, где они отдыхали после похода на рынок за овощами. Вот магазинчик, где она покупала Чонгуку новый портфель, который он умудрился порвать в первую же неделю после покупки. Вот госпожа Наз, с которой мама любила поболтать после нескольких часов шитья у себя в комнате.              Чонгук больше ничего из этого не узнаёт: все родное и чужое одновременно.              И как ему теперь жить здесь, когда самого главного он не ощущает рядом?              Нужно ли ему здесь оставаться? И что вообще ждёт его дальше?              Это первый раз, когда он задаётся этими вопросами, и его это потрясает.              Чонгук ни разу не задумывался о будущем. И сейчас, когда в его жизни всё кардинально изменилось, он понятия не имеет о том, что с ним будет. Становится страшно до слёзной пелены перед глазами. И сдержаться не получается.       Тэхён сразу же чувствует неладное, когда юноша пытается свою ладонь вытянуть из-под его. Он поворачивается, и в груди ощутимо натягивается, когда он сталкивается со слезами, ползущими по любимым щекам.              Быстро припарковав автомобиль у тротуара напротив закрытой кофейни, Тэхён протягивает к Чонгуку руки и, перегнувшись вперёд, обнимает. Безмолвно, бережно. Прижимает к себе плачущего юношу, терпя в груди разрывающийся орган.              — Поплачь, мой шафран, я здесь. Сколько нужно, не сдерживайся.              Ему кажется, что он не помогает — не даёт ровным счётом ничего, никакой поддержки, только объятия, в которых Чонгук крупно дрожит и доходит до истерики, плача уже громче и больнее. И Тэхёну до смерти больно самому. Он прекрасно помнит свои чувства, когда он переживал подобные срывы каждый вечер после смерти Ильгиза, но то, что он ощущает сейчас — нечто иное.              Болеть о чужой боли в разы невыносимее, чем о своей собственной.              Тэхён стискивает зубы и терпит то, как жёстко Чонгук впивается в его плечи каменными пальцами. Думает о том, что пусть бы он продавил его всего насквозь, лишь бы это помогло почувствовать маломальское облегчение.              — Не держи в себе, говори, — просит мужчина, гладя по голове со всей необъятной заботой.              Чонгук практически не слышит, загнанный своей беспомощностью и слабостью. Он плачет до тех пор, пока отчаяние не стихает, и ему не удаётся подчинить себе дрожащие губы, что онемели.              — Я всегда знал, — начинает он слишком хрипло и сквозь ком в горле, — что проживу здесь всю жизнь. Моё место было рядом с матерью, и только она давала мне стабильность…              Ему адски тяжёло. Думать, говорить, принимать, но поток не прекращается, и у Чонгука не хватает сил его заткнуть — его прорывает настолько, что слабость и стыд стираются в ничто, оставляя юношу обнажённым донельзя перед тем, с кем это всегда можно.              — А теперь. Когда её не стало, я ничего… не понимаю. Не знаю, как и где мне существовать дальше. В моей жизни всё так сильно… — он потирает царапающее изнутри горло. — Изменилось. И я оказался не готов к этому. Где теперь мне место?              Где?              Тэхён оглаживает большим пальцем влагу, кусающую чонгуковы щёки, приподнимает его заплаканное лицо и мгновенно тонет в этом до страшного потерянном взгляде.              — Со мной.              И вроде бы очевидно для обоих, но как гром среди ясного неба.              — Твоё место — со мной. И другого быть не может. Не верю, что ты задаёшься этим вопросом, — не упрёк, не обвинение, а лишь удивление. — Но это моя вина. Я должен был дать тебе ясность в самом начале. Должен был подумать о том, что такие вопросы у тебя возникнут, предугадать и дать чёткий ответ, чтобы тебя не мучили мысли о будущем.              — Ты ничего не должен мне, Тэхён, нет, — Чонгуку становится совестно за то, что он породил в мужчине напротив чувство вины своими неосторожными мыслями.              — Да. Мой шафран… — Тэхён не моргает, глядит во влажные колодцы завороженно и не замечает, как лицом тянется ближе. — Пойми одну вещь — я должен тебе абсолютно всё, что могу и не могу дать, потому что я люблю тебя.              Зрительный контакт растягивается в пространстве, ширится и одновременно сужается до друг друга — до искрящихся радужек обоих, что направлены друг к другу и никогда не будут отвёрнуты в противоположные стороны, потому что это отныне априори невозможно.              На двоих одно желание — быть вместе. На вечность остаться в этой связи, что крепче крепкого и прочнее прочного. Схорониться только вдвоём в этом взгляде, слившемся в единый, полный благоговения и нежности, переполняющих обоих сверх меры.              — И я тебя, — чистое, на выдохе.              — Знаю, мой шафран. Иди сюда.              Куда ещё, если Чонгук полностью в нём, не знает, но идёт, затихая.              Слов больше не нужно. Страхи улеглись так быстро, что эта исключительная способность Тэхёна развеивать их слишком просто поражает в миллионный раз. Чонгук дышит ровнее, прячась лицом в груди, служащей опорой, успокаивается.              — Поедем домой? — мягко интересуется Тэхён, когда юноша отстраняется на пару сантиметров.              — Нет, поедем туда, куда ты хотел.              — Ты хочешь?              — Всё, что хочешь ты.              Сладость неумолимо расползается по всему естеству Тэхёна.              Стамбул, остывший и с облегчением выдыхающий вечернюю прохладу полностью погружается в темноту подступающей ночи, пока они едут до места назначения. Кажется, что город уже спит беспробудно, потому как на улицах почти не встречается людей, но когда они останавливаются в мало знакомом Чонгуку районе, он понимает, где же всё это время находились жители.              Оба уже выбираются из автомобиля и неторопливо шагают по брусчатке к заполненной площади, что сияет огромным разноцветным пятном среди налитого чёрным Стамбула.              Вечерняя ярмарка, развернувшаяся ближе к окраине города, пестрит многочисленными растяжками из цветных флажков где-то под хмурым небом, тут и там от ветра покачивается марево светящихся лампочек, под которыми народ веселится под заводные турецкие мотивы. На лицах гуляющих счастливые улыбки, повсюду слышится звонкий смех и жужжащий рой голосов, пытающихся перекричать музыку.              Когда Тэхён с Чонгуком вливаются в толпу, юноша жадно озирается по сторонам, потому что на такие мероприятия они с семьёй не ходили никогда. Мама хотела, но отец всегда был против, будучи уверенным в том, что в таких местах быть попросту им не полагается. Чонгук замечает справа от себя тянущийся ряд торговых палаток, в которых напыщенные торговцы зазывают посмотреть и приобрести свои товары: налитые цветом фрукты и овощи, засахаренные ароматные сладости, деревянные сувениры и предметы быта ручной работы, игрушки, манящие толпы детей, свежевыжатые соки из местных фруктов, сорванных буквально этим утром. Глаза разбегаются, и Чонгук уводит их влево, где не менее длинный ряд фургонов с уличной едой призывно машет рукой, вынуждая съесть хоть что-нибудь из огромного разнообразия.              — Хочешь что-нибудь? — Тэхёна не занимает ярмарка, его занимает Чонгук.              — Не особо…              — Не обманешь, — мужчина роняет взгляд на уголок губ, что дёргается, обличая маленькую ложь.              Юноша фыркает, но после тут же скромно улыбается.              — Симит…              — Серьёзно? Здесь столько всего, Чонгук, симит?              — Ты будешь?              — Буду.              — Тогда точно симит.              Тэхён посмеивается и сразу же находит тележку со сдобой, пробирается сквозь толпу и устраивается в очереди. Чонгук не отходит ни на шаг, боясь потеряться в этой огромной толще из людей и улавливает носом обожаемый аромат выпечки.              Людской червь продвигается довольно быстро, и вот в руках мужчины уже два заветных бублика, обтянутых салфетками. Тэхён обводит глазами пространство и ищет, куда бы можно было сесть, но только всё тщетно, поскольку каждая скамейка занята. Взгляд упирается в круглый помост, обрамляющий сцену в конце площади, и Тэхён кивком головы указывает туда, начиная протискиваться сквозь гущу.              Здесь посвободнее, и мужчина усаживается прямо на прохладную каменную кладку, ловя недоуменный взгляд Чонгука сверху.              — Падай давай, остынет же.              И юноша покорно садится рядом, едва сдерживая смешок.              — Что? — Тэхён протягивает симит и кусает свой.              — Забавно видеть тебя, сидящим на земле и жующим бублик.              — А мне так вкусно видеть тебя улыбающимся.              Обезоруживает, заставляя Чонгука засмущаться будто впервые.              Музыка нарастает сильнее, пока они поедают свои лакомства, а на сцене возникает какая-то возня, на которую ни один из них не обращает внимания.              — Хочется пить, — Чонгук утирает рот салфеткой, чувствуя себя сытым и вспоминая, что ел он достаточно давно.              — Подожди меня здесь.              Тэхён подскакивает и быстрыми шагами возвращается в месиво из людей. Совсем скоро, на удивление, он возвращается с двумя бумажными стаканчиками.              — Чай, чтобы согреться. Замёрз?              — Нет, всё в порядке, но именно чай я и хотел.              Мужчина снова оказывается рядом и прислоняется спиной к деревянной рейке, которые обнимают весь помост. Над головами начинает звучать совсем другая музыка, перекрывающая собой ту, что доносится с основной площади, и Чонгук задирает голову, чтобы хоть что-то разглядеть, но бесполезно. Кажется, что это живая музыка, и когда он встаёт на секунду, чтобы взглянуть, убеждается в этом. Местная группа музыкантов начинает свой концерт, привлекая всё больше и больше внимания людей, начинающих сползаться в эту часть ярмарки.              — Кажется, пора ретироваться, — улыбается Чонгук.              — Почему же? Нас задавят?              — Всё возможно.              — Не бойся, как раз здесь мы в безопасности. Хорошо играют, как думаешь?              — Превосходно. Куда лучше того, что играло там.              — Согласен, — издаёт смешок мужчина и незаметно придвигается ближе.              Атмосфера праздника и безмятежности, коей так не доставало за прошедшие дни, захватывают целиком и вытесняют из головы все дурные мысли. Тэхён расслабляется впервые за долгое время и вновь попадает под воздействие собственных чувств, ощущая, как в груди начинает теплиться желание прикоснуться. Сложно не подчиниться, сложно оставаться безучастным, когда Чонгук, сидящий рядом, наконец искренне улыбается спустя столько дней, проведённых в абсолютной темноте.              Юноша вздрагивает, когда чувствует, как его бедра что-то призрачно касается. Он взволнованно опускает взгляд и замечает, как указательным пальцем Тэхён поглаживает его, едва сдерживаясь, чтобы не дотронуться целой ладонью.              — Тэхён… — Чонгук едва не задыхается.              Чересчур.              Тонко и почти неощутимо, но так остро, будто он обнажён.              Жжётся и горит от одной-единственной подушечки. И знания, что они — в людном месте. Буквально на глазах у тысячи человек.              Только когда Чонгук поднимает глаза к толпе, понимает, что до них и дела никому нет. Это успокаивает, а вот Тэхён, склонившийся к его уху, рушит это мнимое спокойствие парой слов:              — Моя сладость.              Хочется накрыть щёки руками, потому как они разгораются молниеносно, и Чонгук именно это и делает, нарочно локтем упираясь в мужчину и обозначая дистанцию.              — Замолчи.              — Не могу. Почему я должен молчать, когда хочу это сказать?              — Потому что!              — Ну?              — Здесь везде люди, отодвинься, — шипит юноша, проклиная жар, который никак не сойдёт с кожи.              — Им дела до нас никакого, мой шафран, — Тэхён улыбается чеширским котом, и благо, Чонгук этого не видит, потому что вспенился бы ещё сильнее.              — Это Стамбул, — выдыхает он. — Хотя бы одна пара глаз, но уже заметила твоё вмешательство в моё личное пространство.              — Вот как ты это называешь? — ехидно, не отодвигаясь.              — А как ещё?              — Лучше не спрашивай, мой ответ тебе не понравится.              Чонгук не отвечает, потому что это правда. Как и то, что ответ ему до дрожащей души откликнется.              — Это — мои чувства к тебе. А не какое-то там вмешательство.              — Я больше не спрашивал, — юноша вскидывает глаза к небу, трепеща всем нутром.              — А больше и не нужно. Тебе вообще не обязательно спрашивать о том, что у меня на сердце, потому что я готов говорить об этом сам ежеминутно.              — Ты замолчишь или нет?              — Ни за что.              Тэхён различает тонкий писк, прорезающийся сквозь сомкнутые губы Чонгука и начинает смеяться — так премило.              — Личное, — усмешка. — У тебя только одно личное, и это я, мой шафран.              — Я ухожу, — Чонгук тут же вскакивает, ошпаренный кипятком чужих красноречивых слов, лезущих под кожу толстой раскалённой иглой, но лучше бы ему этого не делать, потому как…              — Правильно, вставай, пока я сама тебя не подняла!              Тэхён ещё сильнее заливается смехом, пока низенькая турецкая женщина преклонного возраста тянет свои жилистые руки к рукам Чонгука с намерением вытащить в танцующую, разбушевавшуюся толпу.              — Что? — юноша замирает в полнейшем недоумении.              — Смотрю на тебя, такого красивого, и думаю, отчего же этот молодой господин не танцует, когда играет такая красивая музыка? Негоже, совсем не подобает.              Бабуля забавно бормочет что-то ещё, уже перехватывая руки Чонгука, который обращает к Тэхёну взгляд, полный обречённости и жалкой просьбы о помощи.              — Видишь, не я один не хочу, чтобы ты слинял отсюда, — мужчина вскидывает руки, говоря тем самым, что спасать никого не собирается и глотает чай, продолжая улыбаться.              — Давай, сынок, даже я пустилась в пляс, а ты чего расселся? — милая дама уже обращается к Тэхёну, взгляд которого меняется и напоминает тот же, что по-прежнему блестит на лице Чонгука.              — Нет, нет, я не танцую, прошу меня простить, — положа руку на сердце.              — Мы в Стамбуле, — буквально повторяя слова юноши, поднимает голос бабуля. — Здесь танцуют даже дворовые собаки, давай, поднимайся!              Ей довольно трудно отказать, потому как Тэхён не привык справляться с таким напором, исходящим от божьего одуванчика с седыми волосами, но он ещё пытается, выдумывая отговорки о больной ноге и слабых суставах.              — Нет, вы слышали? — обращается в никуда женщина, всплёскивая руками. — Суставы у него! У меня они болят оболе твоего, сынок, не обманывай меня.              — Ай, как некрасиво, — картинно качает головой Чонгук, подыгрывая бабуле с осознанием того, что сбиться с ней в одну коалицию — лучшее решение. — Отказывать этой прекрасной даме. У нас здесь так непринято, господин Ким.              Тэхён уже и отвык от такого официального обращения, потому зависает на мгновение, что позволяет женщине ухватиться за его плечи и потянуть на себя, не умалчивая вздохов.              — Я сам, сам, не стоит так утруждаться, — Тэхён, забавляясь всей этой ситуацией, с лёгкостью поднимается и следует за дамой, что не отпускает рук обоих и греет своим пожилым простодушием.              Первые минуты похожи на пытку. Бабуля то и дело вертится вокруг мужчин с удивительной грацией и чувством такта, постоянно подпихивая обоих руками, вынуждая двигаться. Чонгуку до безумия неловко, что говорить о Тэхёне, который и вправду не танцует? Но через какое-то время обоих захлёстывает атмосфера веселья, и они начинают двигаться более расслабленно, отдаваясь мелодии целиком.              Чонгук никогда не испытывал ничего подобного, ведь всю жизнь находился в вакууме, тщательно созданном его отцом. Никогда он не бывал на концертах, никогда не ходил на ярмарки, а если по работе ему удавалось оказаться на чьей-либо свадьбе, то отдаваться увеселениям, естественно, не полагалось.              И как же, оказывается, это волшебно — просто танцевать в гуще толпы незнакомых ему людей, но чувствуя рядом самого близкого и дорогого. Как же нестерпимо хорошо всего-то двигать бёдрами и вскидывать в ночной воздух руки, полностью отключаясь от мира и забывая обо всех своих горестях.              Как же отрадно, что теперь он зачастую говорит «Да».

Fatma Turgut — Ikimizden Biri

             Толпа взрывается нечеловеческими криками, когда подступает очередной энергичный припев, и Чонгук, охваченный танцем, несколько пугается, когда его хватают за запястье и тянут куда-то в сторону. Паника отступает сразу же, когда он видит, что это Тэхён заговорщически вскидывает брови и предлагает сбежать, пока их милая спутница отвлекается и выплясывает уже в стороне от них.              — Бежим!              И они бегут. Тэхён расталкивает людей, не заботясь о том, что это происходит достаточно резко и неосторожно, но ему абсолютно наплевать. Ему жутко тесно и душно в огромной толпе, отделяющей его от Чонгука. Пока они танцевали, ни один из них не слышал раскатов грома, разрывающих небеса, ведь музыка оглушала напрочь. Но теперь, когда он крадёт с площади своё и пробирается сквозь толпу, он улавливает грохот над их головами.              Ветер усиливается, но отдыхающим это только на руку — он охлаждает разгорячённые тела и пьяные головы, в то время как Тэхён в этом улавливает приближающуюся грозу. Когда они добегают до конца площади, небо не остаётся терпеливым и внезапным потоком обрушивает на город непроглядную стену дождя, которая не накрывает постепенно, а сваливается мгновенно и поглощает собой всё вокруг.              Тэхён бежит быстрее, когда площадь оказывается позади, а впереди теперь видны пустынные улицы и ночной Стамбул с его извилистыми дорожками и скрытыми от людского глаза улочками, ползущими справа и слева. Позади слышится громкий, заливистый смех, и мужчина оборачивается — Чонгук хохочет как пятилетний ребёнок, зажмурив глаза и полностью доверяя человеку, тянущему за собой без мысли остановиться.              Дыхание сбивается ещё сильнее, бежать становится труднее, а промокшая, прилипшая одежда добавляет дискомфорта, но они не останавливаются и бегут дальше, пока Тэхён не сворачивает в ужасно узкий проулок, в котором хоть глаз выколи.              Чонгук не успевает отдышаться ни секунды, потому как его сразу припечатывают к сырой стене и врезаются в его губы жадным, несдержанным поцелуем, о котором Тэхён мечтал с того самого момента, как их вытащили танцевать.              Он, отдаваясь музыке, неустанно наблюдал за свободным Чонгуком, которого видеть таким было самым настоящим счастьем. И в те минуты их мелодичного забвения мысли были только об одном.              Одержимый его губами, Тэхён всматривался в то, как они жадно хватали воздух, как бормотали слова песни, которую Чонгук вовсе не знал, как растягивались в беззаботной улыбке и как тоскливо выглядели без его собственных. Как он мог думать о чём-либо, кроме этой долгожданной ласки?              Стоя полностью вжатым в холод стены, юноша не сдерживает стона, чем заводит Тэхёна в одно короткое мгновение, и когда тот всем телом прижимает его к опоре плотнее и жёстче, обмякает, успев уложить руки на крепких плечах. Его целуют голодно, до сумасшествия жадно, проталкиваясь языком глубже, и Чонгук уже не способен думать о том, что их могут застать прямо сейчас.              Плевать.              На всё и всех.              На весь этот идиотский мир, от которого они прячутся в крохотном, тёмном уголке Стамбула, охваченные нечеловеческой жаждой друг друга.              Ничего не имеет значения.              Чонгук ощущает в груди сильные, болезненные толчки собственного дикого сердца, не умеющего справляться с таким напором, пытается дышать, но у него ни черта не получается, и всё, что ему остаётся — повиснуть на Тэхёне, потому как сил удерживаться на ногах нет.              Они в кашу.              Он и сам — каша.              Слабый до громких стонов и мычания в чужие губы, что неумолимо раздирают его собственные, пока вокруг бушует гроза, обрушивающая на них толщу воды.              Дождь пропитывает обоих полностью, проскальзывает под одежду и, кажется, кожу, гремит в небе и ушах, бесстыдно лезет меж их губ, сплетённых воедино, но никак не остужает.              Тэхён сжимает чонгукову талию обеими руками так сильно, что тот начинает шипеть в чужой язык, поскуливает, но хочет ещё. Жаждет, чтобы его полностью раздавили прямо здесь, чтобы на нём живого места не осталось. Возбуждение настолько тяжёлое и сильное, что всё тело отдаётся болью, и Чонгук, совсем потеряв излюбленный стыд, трётся о крепкое тело мужчины как попрошайка.              — Тэхён… — он больше не может.              Отстраняется, едва сумев разорвать мокрую и неприлично громкую пытку, смешавшую в себе дикие поцелуи, стоны и учащённое дыхание, но в себя никак не приходит, потому что Тэхён оказывается ещё более слабым и не может остановиться — припадает к мокрой шее и оставляет поверх дождевых слоёв свои — обильно влажные, тягучие, сладкие.              — Аа-ах, — давится Чонгук, задыхается и подставляется ближе, вытягивая шею.              — Весь мёд с тебя слижу, ничего не останется, — задушенно бормочет Тэхён, сходя с ума, ведь ему так сильно этого не хватало.              Он вынужден держать дистанцию, оставаться благородным и уважать чужое горе, он обязан дать Чонгуку столько времени, сколько потребуется, чтобы тот смог без угрызений совести отвечать на его ласки. Но, о боже, как же это невыносимо. Сложно, нестерпимо. До жжения по всему телу, до сгорающих от желания лёгких, до подступающего к горлу крика от невозможности взять.              Никогда и ничего в жизни ему так сильно не хотелось. Ни к кому он не испытывал такого влечения. Этой непреодолимой тяги, что уже оборачивается одержимостью и темнит разум.              — Съесть хочу, — он звучит так жалобно, что сам себя стыдится и топит это едкое чувство в коже, к которой приникает снова.              Всасывает, лижет изнутри языком, тянет глубже в себя, делая больно, но Чонгук не думает остановить его или отпихнуть от себя. Он даже не терпит — ему в удовольствие, ему хорошо сквозь это истязание, и он совсем теряет рассудок.              Где они?              Кто они?              Люди?              Нет. То, что у них сейчас через край, людям принадлежать не может. Что-то звериное пробивается, и Чонгук даже не может испугаться этого — ему ни до чего нет дела, лишь бы Тэхён не отпускал.              Даже если они перейдут черту этой ночью и, оставшись в грозовой подворотне, окончательно свихнутся, Чонгук наутро не пожалеет.              Если бы Тэхён взял его прямо сейчас и прямо здесь…              Не если бы. Вот бы.              Чонгук теряет себя, когда меняет сослагательное на желаемое.              — Тэхён…              Он не сможет, нет.              — Сделай это.              Смог.              Чонгук сам просит о том, от чего Тэхён благородно отказывается столько времени.              Сумасшествие. Дикость. Что это?              Мужчина оставляет измученную его же губами и языком шею и поднимает глаза к Чонгуку, смотрящему с ужасной мольбой в глазах.              — Чонгук…              — Да. Я повторю ещё раз, потому что я не могу так больше, я весь изведён и уже не соображаю. Мне нужен…              Тэхён хочет задохнуться прямо сейчас. Глупо, но именно в это мгновение ему хочется, чтобы этот несносный юноша никогда не набирался смелости и дальше продолжал бояться смотреть в глаза, потому как слышать такие вещи — сверх.              Сверх всего, это дробит мозг и лишает самообладания. Отбирает силой всё человеческое, и хочется поддаться, начхав на собственное воспитание и приличия.              — Ты, — заканчивает Чонгук. — Хочу… тебя.              Чёрт, когда Тэхён так пристально и пьяно смотрит ему прямо в глубину замыленных глаз, становится неловко, и голос ломается на последнем «тебя», но желания это не отнимает.              — Я…              Тэхён не верит, что…              — Отказываешь?              …отказывает.              — Только потому, что это не достойно тебя, мой шафран. И нет, — он наперёд знает всё, что сейчас себе надумает юноша, поэтому спешит объяснить. — Нет, твоя просьба не постыдная. Наоборот, я не могу передать словами, как меня… будоражит твоя смелость, твоя самоотдача. Я буквально едва сдерживаюсь, чтобы не поддаться твоей просьбе, боже…              Он роняет голову к груди, потому что это мучительная правда — он до безумия хочет его прямо здесь.              — Но ты достоин куда лучших условий, чем быстрый секс в каком-то грязном закоулке, понимаешь?              — Почему быстрый сразу? — Чонгук понимает его верно, не надумывая лишнего.              — Поверь, сладость моя, моё желание настолько велико, что я не смогу продержаться долго.              Так просто, без неловкости за самого себя, хотя обычно мужчины стыдятся, если им указывают на то, что всё происходит слишком быстро. Тэхёна же это не волнует, потому что он не в силах противостоять той власти, которую над ним взял этот мальчишка — чего уж говорить, если он готов кончить от одной только чонгуковой просьбы?              — И знаешь… — он снова целует в шею, уже успев затосковать по этому пряному вкусу, смешанному с дождевой водой. — Я всегда мечтал о поцелуях под дождём. Спасибо, что эта мечта сбылась с тобой, мой шафран.              В груди ощутимо трещит очередная нить, которая поддерживала в Чонгуке нечто разумное, теперь же он слабеет в разы сильнее от услышанного. Непередаваемо приятно знать, что у этого мужчины тоже есть мелкие мечты, которые он воплощает в жизнь только с ним.              — Обещаю, что мы исполним её ещё много-много раз, Тэ.              У Чонгука нет к нему более интимного обращения, чем это короткое «Тэ», звучащего воздушно и слишком ласково, настолько, что у Тэхёна каждый раз заходится сердце. Как сейчас. Как будет всю оставшуюся жизнь.              Мужчина кивает, оставляет более бережный поцелуй на влажных губах и переплетает их пальцы, чтобы как можно скорее увести Чонгука отсюда, высушить и отогреть.       

⌘⌘⌘

             Бану нервно заламывает свои длинные пальцы уже битый час, думая и думая. Даже действие наркотика, который впоследствии вывели с помощью сильно действующих препаратов, не смогло заглушить мыслительного процесса, вечно вибрирующего в её голове. Кажется, даже тогда, когда она всю ночь провела под капельницей в забытьи, её мозг усиленно работал, изобретая всевозможные планы о том, как ей вернуть Чонгука себе.              Забавно: он — её муж, согласованный самой поднебесной, но ничего не имеющий с ней в реальной, настоящей жизни, из которой она выпала. И при том, что они уже связаны узами мусульманского брака, у неё на него никаких прав нет. Его нужно возвращать себе, присваивать, добиваться, умолять, быть жалкой, снова возвращать, понимая, что всё, что бы она ни делала — бес-по-лез-но.              Бану надеялась, что как только её верный метамфетамин погладит её по голове, самый омерзительный момент бесследно исчезнет из сознания навсегда, только ничего не вышло: она до сих пор видит, какими глазами Чонгук смотрел на Тэхёна, протягивающего ему руку в метре от неё. Всё ещё, стоит опустить веки, под ними горит картинка того, как Чонгук вкладывает свою, не сомневаясь и позволяет увести за собой.              В груди по-прежнему взрывается гнев, всё так же болит уязвлённая гордость.              Невыносимо быть отвергнутой в такой священный для неё день. До животного рёва обидно оставаться нелюбимой и той, которую нисколько не хотят узнать лучше.              Отвращение к брату, отнявшему самое ценное, что у неё только могло бы быть в её жалкой жизни, расширяется и расширяется до невообразимых размеров, и Бану не предпринимает попыток воззвать к былой связи, искренней когда-то сестринской любви и остаткам человечного внутри, потому как её больше не волнует то, что будет чувствовать Тэхён, когда она совершит задуманное.              Ему будет стыдно? Не волнует. Ему будет больно? Ей больнее. Ему будет совестно? Начхать. Ему будет никак? Она не удивится.              Бану бросает взгляд на мобильник, лежащий справа, и прокручивает в голове утренний разговор с Барышем. Да, ей хватило смелости и отчаяния, чтобы набрать этого человека и просить о помощи. Пришлось унижаться, но она умело обставила своё падение так, будто она — хозяйка положения, в котором они оба оказались, а Барышу следует лишь слепо подчиниться, ведь так оба окажутся в выигрыше.              — Мне какой резон снова подыгрывать тебе? — Барыш отвечал сухо и без малейшего интереса. — Как я понял, денег мне не видать.              — Отчего же?              — Твои родители прекрасно знали, на что пойдут эти деньги. А так как моя жена уже лежит под землёй, нужды в них нет.              Барыш до сих пор злится на собственную глупость, по которой он зачем-то в своё время выдал, для какой надобности его семье нужна столь крупная сумма денег. За язык его никто не тянул, а теперь просить своё, не имея причины, кажется глупым. И сколь ему ни были бы нужны эти проклятые деньги, его низинная, дешёвая гордость не позволяет просить «заслуженное».              — Поверь, я смогу убедить отца выплатить тебе всё до последней лиры, если ты выполнишь для меня совсем непыльную работу.              — Какую же?              — Всего-то нужно слить то самое видео, которым мы вместе наслаждались не так давно, — Бану звучала ехидно.              — Почему сама не сделаешь?              — Родители должны быть полностью на моей стороне. На мать я не ставлю, но отец обязан. И в его глазах я не должна быть тварью, которая так грязно обличает брата в глазах тысячей людей в интернете.              — Умно, наверное.              Уговорить этого слизняка оказалось легче лёгкого, пусть и пришлось пускаться в дебильные пояснения, которых Бану не любит. Но уверенность в том, что всё сойдёт ей с рук, как и всегда, утихомиривала раздражение, зудящее внутри беспрестанно.              Сейчас же, ближе к вечеру и к моменту, когда должно всё случиться, уверенность несколько гаснет, потому что девушку немного смущает то, как утром Тэхён и отец говорили около её постели, наивно полагая, что она спит. Отец был решительно настроен на то, чтобы определить Бану в клинику, он не спорил с Тэхёном и так искренне обрадовался, когда она выдавила из себя тусклое согласие.              Неужели, её умный братец за это время успел промыть Хакану мозги настолько, что его наислепейшая любовь и чувство вины перед дочерью смогли стереться в ничто?              Такого быть не может. Но тем не менее Бану опять обращается прищуренным взглядом к телефону и не выдерживает.              — Что, пора?              — Нет, болван. Я же сказала, что кину тебе смс, когда будет пора. Не кажется ли тебе дебильным — звонить при всех и говорить «Сливай»? Глупая твоя голова.              Барыш стискивает зубы до челюстного скрежета, с трудом терпя такую наглость и грубость в свой адрес, но положение его фигуры не меняется — должен оставаться пешкой, которая умеет сносить ненужные ходы.              — А что тогда?              — Просто хотела убедиться, что всё пройдёт гладко. И, видимо, не зря, раз ты задал такой идиотский вопрос, — она даже не говорит, а шипит подобно ядовитой змее. — Просто жди моего сообщения.              — Понял я.              Только она отключается и бросает телефон обратно на постель, как в дверь стучат четыре раза точно. Только Тэхён в детстве стучался к ней именно столько раз, и Бану вздрагивает, боясь, что брат мог что-либо услышать.              Но когда он входит, дождавшись её нервного «Войди», а на лице ни единого намёка на гнев или раздражение, то Бану успокаивается — вроде пронесло.              — Внизу уже ждёт капельник, так что не затягивай.              Тэхён не настроен слушать вообще-то, и если бы не Бурхан, который позвонил час назад и сообщил, что выезжает, он бы даже не приехал. Не оставил бы Чонгука одного принимать душ после дождя, не прощался бы с виноватыми нотами в голосе, больше всего на свете желая остаться с ним.              Утешает лишь надежда на то, что совсем скоро всё это дерьмо закончится, и он сможет насовсем забрать Чонгука из города, в который они больше не вернутся.              — Так слёзно умоляла приехать, так хотела поговорить, что теперь воды в рот набрала? — усмешка трогает его губы, но внутри начинает прорастать раздражение.              — Не дави. Мне и без этого сложно решиться…              — На что? Не поверю, что ты собираешься извиняться.              Тишина в ответ, потупленный взгляд в пол и снова ковыряние пальцев.              — Бану? Извиняться? Серьёзно? — ему становится смешно. — Не кажется ли тебе, что для таких вещей между нами места уже нет и быть не может?              — Возможно, — голос обманчиво сожалеющий. — Но тем не менее.       

Eypio — Yeralti

      Тэхён складывает руки на груди и оглядывает сестру: она забирается на постель с ногами и садится на колени, куда укладывает дёргающиеся ладони, волосы спутаны, одежда будто провисает, ведь девушка за эти пару дней словно исхудала на десяток. Жалость? Быть может, какая-то её изощрённая и редкая форма и проклёвывается в мужчине, но отогнать её ничего не стоит, и Тэхён смотрит уже равнодушно.              — Да, мне стоит извиниться, Тэхён, — начинает она тихо. — За то, что я в принципе есть. Уверена, ты хотел бы, чтобы меня в твоей жизни никогда не было…              На эту идиотскую манипуляцию, призванную, чтобы вызвать ещё больше жалости и чувства вины, Тэхён реагирует закатыванием глаз, едва ли слушая дальше.              — Я бы тоже хотела никогда не появляться, чтобы не усложнять жизнь ни родителям, ни тем более тебе. Хотела бы, чтобы у тебя было детство, а не я, с которой надо было возиться каждую минуту, забывая о себе. Прости меня, слышишь?              — Бану, об этом смысла говорить нет, твои извинения ничего не изменят, — сухой ответ с намерением прекратить этот ненужный разговор. — Тем более, я сам выбирал помогать.              — Нет, ты должен выслушать до конца, — приложив немного усилий, девушка изображает дрожь верхней части тела, придавая своему образу нервозности и волнения.              Не прокатывает. Тэхён знает каждую из этих уловок — сколько раз он их наблюдал в моменты, когда Бану манипулировала отцом в детстве? Сколько раз смеялся с ней вместе после того, как Хакан сдавался и позволял всё, что требовала Бану? Он захочет — не забудет.              — Прошу прощения за то, что была обузой. За то, что вклинивалась в твою жизнь, — ощутимо тон голос становится громче и якобы из-за захлёстывающих эмоций. — Участвовала в ней, надеясь хотя бы так ощутить себя живой, пусть и не в своём мире.              — Бану, ради всего святого, умолкни уже, — сил слушать дальше нет, особенно потому что Тэхён не верит ни единому слову.              — Нет! — вскрик и диковатый взгляд, который сестра мгновенно обращает к нему, вскидывая голову. — Слушай меня!              Вспышка, которая не удивляет. Будь на месте Тэхёна Хакан, тут же округлил бы глаза, вскинул ладонь в воздух, будто это помогло бы остудить Бану. Только для Тэхёна всё это — маскарад. Даже интересно, дойдёт ли до основного действия?              — Я за многое должна извиниться, да. Например, ещё за то, что влюбилась. Так ведь? Я же влюбилась так неправильно, будто и вовсе не должна была, — глаза Бану отливают чем-то неестественным, но уже знакомым, и Тэхён теперь вслушивается в её слова внимательнее.              Всё же, иногда трудно различить, где её игра, а где истинные проявления расстройства, потому что то, как она сейчас смотрит на человека, не значащего для неё больше ничего, пугает. И вот в эту самую минуту Тэхён понимает, что долго держать себя под контролем сестре не удалось, теперь же ей руководят диагноз и невыносимое желание сделать больно настолько, насколько плохо ей самой.              Нужно быть внимательнее, буквально подключить все органы чувств, чтобы быть наготове — Бану непредсказуема в совершенстве.              — Влюбилась в того, кто на меня ни разу не посмотрел, прости за это. Захотела выйти за него замуж, желая стать счастливой, но этого мне тоже нельзя, прости за это, — она говорит чаще и быстрее, это заставляет напрячься. — Прости, что претендовала на того, кого выбрал себе ты. Но знаешь, как бы я не извинялась, это не помогает мне не желать себе Чонгука обратно…              — Обратно? У тебя его никогда не было, потому что он не вещь, начнём с этого, — Тэхён заводится, и радужки чёрного оттенка начинают вспыхивать глубинным гневом.              — Не было, потому что ты вмешался! — Бану дёргается всем телом, сжимает пальцы в кулаки, обрастая агрессией, застилающей глаза. — Приехал весь такой напыщенный, влил ему в уши красивых слов, как ты умеешь, а он и повёлся.              Снова это непривычное желание влепить пощёчину человеку слабее себя.              Страшно понимать, что безграничная любовь к Чонгуку может порождать подобные мысли в его голове только из-за упоминания его в уродливом контексте.              — Я виновата в том, что облила тебя грязью в тот вечер перед всеми, да…              — Какой это? — Тэхён даже смеётся. — Рассказала всем о наших с ним отношениях? Я тебе так скажу, — он, наконец, делает шаг вглубь комнаты, не запирая дверь. — Даже если бы я никогда не возник в его жизни, ты бы никогда не смогла заставить его принадлежать тебе.              Он подходит совсем близко, склоняется к лицу сестры, что перекошено от злости, тоски и отупляющего чувства собственного поражения.              — Считая грязью его суть, ты делаешь себя недостойной и мизинца его, Бану, — и это чистая правда, она знает. — Ты не подумала о том, что станет с ним, когда правда о его ориентации всплывёт. Ни на одну сраную секунду не задумалась о его чувствах. Считаешь, это любовь? Ни черта подобного, — Тэхён тычет указательным пальцем в её висок, желая вбить сказанное поглубже. — Это всё твоя проклятая болезнь, не больше.              Девушка не может смириться с тем, как холодно и цинично ей в лицо швыряют правду, которую она знает досконально, но не хочет принимать, и совсем теряет рассудок. Она рьяно отталкивает от себя руку брата, а после толкает его в грудь и подскакивает на постели, выкрикивая:              — Ненавижу! Я так тебя ненавижу, Тэхён!              Глаза теряют человеческое выражение и наливаются дьявольской темнотой, перекрывающей цвет радужек полностью, а выражение её лица совсем меняется и делает девушку неузнаваемой.              — Будь проклят тот самый день, когда родители привели тебя сюда!              Тэхён даже не сразу слышит, как по лестнице кто-то торопливо поднимается к комнате, не сразу слышит, как отец зовёт дочь по имени, но та даже не реагирует.              — Отродье, которое принесли Бог знает откуда! Отмыли, отогрели, вывели в люди, а ты остался таким неблагодарным!              Мужчина укладывает руки на бока и, опустив голову, смеётся, а у родителей, стоящих позади, внутри всё холодеет от картины, что перед ними. Могли ли они предположить, что когда-то в их семье наступят подобные дни? Никогда.              — Когда ты опозоренный не найдёшь себе места, здесь тебе его тоже не будет, так и знай! — продолжает изрыгать безумный поток Бану, уже спрыгивая с кровати и хватая телефон.              — О чём это ты? — в отвращении кривя лицо, спрашивает мужчина, поднимая голову.              — Отец! — девушка уже обращает лицо к Хакану, который несмело делает пару шагов вперёд, заслоняя собой Фидан и Бурхана, набирающего номер доктора в стороне. — Я умоляю, ускорь официальную роспись, — она тянет руки к отцу, а к глазам подступают слёзы.              В этот раз искренние.              — Что? — он опешивает.              — Ускорь! — Бану хватает его за рубашку на груди и сжимает с нечеловеческой силой, чем пугает. — Он не должен достаться этому ублюдку!              Глаза Хакана вылезают из орбит, потому как то, с каким безумием и сквозь злость его дочь — его милая малышка Бану — лишается себя, страшит до онемевшего языка.              — Он отнимет Чонгука, он заберёт, — сумасшедше, выпучив глаза и плюясь. — Украдёт, увезёт, не отдаст. Папа, умоляю, сделай что-нибудь, Чонгук — мой! Тэхён отнимет, заберёт с собой…              Бред. Самый настоящий бред начинает заполнять комнату, в которой атмосфера сгущается до состояния густого болота, в котором шанса на выживание нет. Бану начинает раскачиваться вперёд-назад, не отпуская отца, а взгляд и вовсе становится стеклянным, отстранённым, пока она продолжает бормотать что-то уже совсем нечленораздельное.              — Тэхён, не вздумай! — вскрикивает отец, замечая, как тот за пару широких шагов оказывается рядом и заносит руку над сестрой.              Но пощёчина опускается на побледневшую щёку, оглушает всех в комнате и заставляет умолкнуть даже собственное сердце.              Истерика прекращается в мгновение. Медбрат хочет шепнуть Хакану о том, что он уже вызвал наряд для госпитализации, но не успевает: мужчина, прижимая к себе одной рукой Бану, ослабевшую от удара, другой тянется к Тэхёну и цепляется за горловину водолазки пальцами, тащит к себе и гневается.              — Ты что себе позволяешь? Ладно со мной такое прокатило, и я и слова тебе не сказал, но это же Бану — твоя сестра, ты совсем сдурел?              — Так было нужно, — довольно спокойно. — Даже господин Бурхан подтвердит, верно ведь?              Хакан не оборачивается к сотруднику медицинского центра, но слышит короткое «Верно» и разжимает пальцы, когда ощущает, как под другой рукой его дочь начинает пробирать крупная дрожь.              Она пытается избавиться от отцовской руки и лишиться его ненужного объятия.              Тэхён вглядывается в её профиль, ставший прежним и понимает, что теперь перед ним и правда Бану, которая начинает осознавать реальность. Обычно после подобных приступов к девушке почти сразу же приходят раскаяние и чувство стыда, дичайшей вины и слабости перед своим расстройством, сопротивляться которому она не смогла в очередной раз.              — Прошу… — голос севший, жалостливый. — Простите меня. Это… снова…              Губы дрожат, а из глаз брызжут слёзы, текут по щекам, и девушка закрывает глаза, жмурясь от боли и ненависти к себе.              — Я не могу так больше… Вы только простите, остальное мне не важно…              — Бану, милая, — Хакан делает осторожный шаг навстречу своей маленькой дочери, но это лишь провоцирует, и Бану буквально отскакивает назад, а после разворачивается, и никто не успевает понять, как она с удивительной лёгкостью взбирается на подоконник.              В комнате слышится только вскрик её отца, после которого где-то за окном внизу всё гремит. Так сильно, будто на пороге их дома разорвалась вселенная, а не тело Бану с глухим треском приземлилось на мраморную фигуру, купленную Фидан буквально с неделю назад.       

⌘⌘⌘

             — Проклятая девчонка, — бубнит Барыш, сидя на своём излюбленном диване в гостиной с телефоном в руке.              Вкладка не закрывается, экран он не блокирует, держа палец над кнопкой «отправить» и ожидая всего-то одной смс-ки от Бану. Если план девушки работает как часы, то по скромным прикидкам Барыша, она уже должна была не один раз подать сигнал, и вероятнее всего что-то пошло не так.              Запасного варианта на такой случай у них припасено не было, поскольку Бану была уверена в своей затее на миллион процентов — только вот не учла, что проконтролировать свои припадки не хватит сил.              — Плевать, нужно сделать это, — он мало, что выиграет от того, что выложит это, наоборот — порушенная честь его сына наложит отпечаток на его собственную репутацию, но в то же время это и будет большим плюсом — на жалости и обвинениях он сможет выехать и запросить моральную компенсацию у родителей Тэхёна.       Только он опускает взгляд к телефону, в дверь слышится настойчивый стук, и Барыш, чертыхаясь, ковыляет в прихожую, чтобы открыть.              — Тебе чего здесь надо? Твой дружок тут не живёт больше, — пренебрежительно швыряет он Хосоку в лицо.              — Я в курсе, — парень щурит глаза и толкает Барыша внутрь, не боясь сопротивления. — Успел уже нагадить?              — Чё?              — Чё слышал, — Хосок взглядом окидывает мужчину на предмет телефона и, когда не обнаруживает, заходит в гостиную. — А, вот он.              Барыш предпринимает быструю попытку добраться до мобильника первым, но Хосок в разы проворнее, и вот телефон уже зажат в его ладони.              — Ну-ка отдай сюда, щенок проклятый, — рявкает Барыш, наступая, но парень и не думает возвращать телефон владельцу.              Наоборот, он тут же швыряет его себе под ноги и со всей силы проходится по нему подошвой кроссовка, снова и снова, пока под ногами не образуется мелкая крошка экрана и смятый корпус.              — Вот ведь выродок! — кричит ещё громче Барыш и набрасывается на Хосока, хватает за шею одной рукой, а второй мажет кулаком по носу, вызывая дикую боль, горящую по всему лицу и тонкую полосу крови, тут же потёкшую вниз.              — Я сейчас вызову полицию! — не своим голосом пытается образумить отца Чонгук, возникший из ниоткуда на пороге комнаты. — Отпусти его!              Пользуясь тем, что Барыш мешкается, Хосок, приложив усилия, избавляется от пальцев на своей шее и толкает мужчину от себя, а после прижимает к горящему носу раскрытую ладонь, шипя.              — Вот ведь собака бешеная, надеюсь, не сломал.              — Как ты посмел сюда заявиться? — Барыш застланными от гнева глазами прожигает в некогда бывшем сыне дыру. — Эти двери для тебя закрыты раз и навсегда!              — И слава Всевышнему! — кидает ответное юноша, но внутри весь дрожит — слишком много эмоций.              Он всего-то приехал за кое-какими вещами своей матери, чтобы не оставлять эту святость в доме, что теперь будет гнить ежедневно, но никак не ожидал увидеть здесь стычку своего отца и лучшего друга, которого Барыш мог и до смерти забить.              — Всегда мечтал сказать о том, что думаю о тебе, — Чонгук переполнен злостью, которая внезапно переходит все грани людского, становится какой-то дикой и нестерпимой. — И только посмей шаг в мою сторону сделать — мой палец на кнопке быстрого набора, имей в виду.              Он показательно поднимает в воздух руку, сжимающую телефон, на экране которого номер полицейского участка, а их Барыш достаточно терпеть не может, чтобы не послушаться.              Он в принципе боится практически всего, будучи трусливым слизнем, строящим из себя уверенного в себе, грозного и сильного мужика. Не мужчину, а именно мужика — такого, какого стоит бояться, в сторону какого нельзя криво смотреть и с каким не подобает говорить грубо.              Только он и сам прекрасно знает всё о себе, а если ему говорить об этом вслух, это его буквально уничтожает. Именно поэтому в доме было привычно молчать — обучил домочадцев затыкать рты сразу же, как только любой маломальский упрёк стремился в его сторону. Выдрессировал настолько, что ни Пынар, ни Чонгук не смели в его сторону смотреть с неодобрением, потому что даже самый неосторожный, неряшливый взгляд убивал в Барыше веру в себя.              И он не мог допустить этого, потому как в его жизни кроме собственного эго ничего и не было.              — Самое жалкое существо из тех, кого мне доводилось знать, — обжигающе ледяным тоном выговаривает Чонгук. — Настолько, что даже этой самой жалости недостойно. Не думал, что скажу такое, но… — он опускает в пол глаза на мгновение, а после возвращает к чужому лицу и буквально обдаёт порывом ненависти, сочащейся из самых недр его зрачков. — Матери всегда лучше было умереть, чем оставаться с тобой под одной крышей.              Хосок напрочь забывает про свой ушибленный нос и прилипает к месту под собой, потому что таким друга он не видел никогда. Смелый, строгий, уверенный и не боящийся ответа. Даже если сейчас Барыш наплюёт на собственный страх оказаться в полицейском участке за нападение на собственного сына, и кинется на Чонгука с кулаками размером с его голову, тот не станет убегать и прикрывать голову — по нему это отчётливо видно.              Смерть госпожи Пынар как сильно разбередила его и без того ранимую душу, которую больше не сделать цельной, так и закалила его какую-то тонкую часть, которая все эти годы нуждалась в подобном.              — Когда ты сдохнешь от старости и одиночества на этом старом диване, я даже не захочу узнать об этом — настолько мне плевать на твою жизнь. Ты даже ненависти моей не заслуживаешь, потому что это слишком сильное чувство, а ты достоин только… ничего? Да, именно так. Позор тебе за каждую минуту, которую ты мучил нас с матерью все эти годы, позор.              Чонгук пытается отдышаться, потому как эмоции захватывают так быстро и сильно, что дышать становится трудно. Он держится за грудную клетку, пока Барыш, раздувая ноздри, переваривает услышанное и пытается понять — не всё ли ему равно?              — Хосок, — тише просит Чонгук. — Мне нехорошо, ты можешь подняться в её комнату и из её тумбочки забрать… нашу с ней фотографию и серый бархатный коробок?              — Да, конечно, — и он пулей вылетает из комнаты, а Чонгук, пошатываясь, выходит на улицу, по-прежнему держа телефон разблокированным, чтобы в случае чего звонить.              Спина буквально испепеляется от едкого взгляда отца, которым он одаривает Чонгука напоследок, и какое же облегчение юноша испытывает, оказываясь на улице за пределами своего бывшего двора, куда больше не вернётся.              Ни одна его вещь здесь ему не нужна.              Кроме…              Чонгук на слабых ногах возвращается в дом, где дышать по-прежнему невозможно, и поднимается в свою комнату, рыскает в темноте в шкафу, поднимая всё вверх дном и выискивая по запаху то, без чего он не может уйти насовсем.              Тэхён. Его подарки, они здесь, на верхней полке, как он мог забыть. Чонгук нашаривает две заветные коробочки, прижимает к груди так сильно, что костяшки пальцев трещат, и сбегает обратно на улицу, где его уже испуганно выискивает Хосок.              — Я тебя потерял! — восклицает он, морща нос и проверяя его чувствительность. — О, это мне знакомо, — взгляд его цепляется за коробку с шарфом, который он ему и передавал. — А тут что?              Чонгук крепче прижимает к себе второй презент и благодарит ночь за сумрак, потому что совсем не хочет, чтобы Хосок заметил явный румянец, молниеносно проступивший на щеках от одного только воспоминания.              — Не важно.              Чонгуку приходится на пару минут ухватиться ха плечо Хосока, потому как голова опять кружится — слишком для него сегодня всё. Он безумно вымотан, организм не справляется.              — Эй, тише, тише. Я сейчас же отвезу тебя.              И Хосок помогает ему добраться до главной дороги внизу улицы, где спустя время ловит такси.       

⌘⌘⌘

Sena Sener — Kapkaranlık Her Günüm

             Чонгук отнекивается, когда друг предлагает остаться с ним этой ночью, ведь неизвестно, когда Тэхён вернётся. Это крайне трудно, но с тихим скрипом Хосок принимает то, что его друг хочет побыть один и уже чувствует себя намного лучше — поездка с открытым окном пошла на пользу и привела его в чувство.              В квартире тихо, словно она пуста, свет нигде не горит, но когда Чонгук оказывается в спальне, он подскакивает на месте, различая в темноте силуэт на краю кровати.              — Тише, это всего лишь я, — слабо выдавливает Тэхён, и юноша совсем не узнаёт его голос.              Вот что пугает его по-настоящему этим вечером. Не Барыш и возможность быть избитым до потери сознания, не утренняя истерика, ничего из этого, а этот шершавый голос, которого Чонгук никогда не слышал.              — Что случилось? — его губы дрожат, слова едва складываются.              — Иди ко мне, — молит.              Чонгук не зажигает света, подходит ближе и почти не дышит.              Тэхён не поднимает головы, не изрекает ни единого слова, он лишь с трудом поднимает руки, что за этот вечер налились тоннами, и кладёт на чонгуковы бёдра. Невинно, прося о помощи.              Он не хочет просить об этом, ведь это он обязан быть опорой. Но…              Утыкается лицом в чонгуков живот, практически неощутимо двигает кончиками пальцев, сжимая — в этом вся его бессловесная просьба утешить.              Только Чонгук сейчас может унять бурю внутри, только Чонгук может стать лучшим успокоительным, только в Чонгуке Тэхён сможет забыться. И он жмётся к нему потому так отчаянно, что физически юноше от этого мучительно больно.              Сквозь слои одежды и прикосновения, все переживания мужчина передаются ему до последней капли, впитываются глубже кожи, ранят, но Чонгук не думает отказываться — он здесь. Весь. Как и весь Тэхён был для него все эти дни, прошедшие в тумане и пустоте.              Юноша обвивает руками его голову, гладит по волосам с не меньшей нежностью, с коей всегда Тэхён успокаивает его самого, и борется со слезами — болеть о чужой боли в разы невыносимее, чем о своей собственной.              — Она столько всего говорила мне, а я не слушал, — вибрирует первыми словами Тэхён. — Отгородился от её слов, потому что считал их ненастоящими. Знал, что она над каждым долго раздумывала, гадала, как сильно каждое заденет меня…              Чонгук выслушивает, продолжая гладить волосы и иногда плечи, что изредка двигаются, ведь Тэхён бессознательно шарит по Чонгуку в поисках защиты.              — А когда посмотрел вниз и увидел её тело… — вслух это звучит ещё более ужасающе, а Чонгук и вовсе покрывается холодным потом. — Все её слова в моей голове зашумели так громко, что в какой-то момент я закрыл уши руками, будто это могло помочь. Смотрел, как она медленно сползает по этой идиотской статуэтке, и слышал каждое дурацкое «Прости»…              Ему нужна пауза. Её голос снова гремит в голове нарастающей лавиной, и нужно время, чтобы справиться с той самой ненавистью, с которой Бану выхаркивала последнее.              Она и вправду ненавидела его настолько сильно?              Действительно ли всё до этого дошло?              Он и вправду провёл полночи в больнице, молясь о том, чтобы она осталась жива?              Действительно ли он ничего не чувствует?              Ему чертовски больно. До стиснутых зубов. До сердечной остановки. До слёз, которых он себе не позволяет никогда. Не позволит и сейчас, пусть горят тонкой влажной полоской на ресницах и тонут в чонгуковой толстовке — не даст им пролиться так громко, чтобы Чонгук услышал и увидел.              — Мне не за что её прощать. Клянусь, не за что. Я не виню ни в чём… И по-прежнему… дорожу ей так сильно.              — Я верю, — почти неслышно выдавливает Чонгук, но для Тэхёна этого слишком много и громко — настолько, что голос Бану ненадолго затихает в его голове. — Она навсегда останется твоей сестрой.              — Скажи ещё что-нибудь, мой шафран, умоляю тебя…              Ему нужно слышать только его голос — ничто другое не остудит сердце. Ему жизненно необходимо всё, что угодно, сказанное Чонгуком вслух — только так он останется собой и не сломается.              — Я не умею говорить так, чтобы утешить. Но я навсегда остался с тобой, и я научусь. Переболею с тобой всё, что угодно, Тэ. Я здесь, всегда буду.              Чонгуку не нужно учиться — Тэхён остаётся собой, потому что слышит то, что хотел услышать — и не потому что ему сказали, чтобы сказать, а потому что Чонгук действительно чувствует именно так.              И Тэхён впервые в жизни абсолютно уверен в том, что ему отныне есть, куда приложить голову и куда выболеть всё, что ещё только может с ним случиться.       

Стамбул для Чонгука пахнет страхом перед будущим, окончательно стёртым прошлым и чем-то невыносимо болезненным — словно первородное знание о многогранности собственного сочувствия, сумевшего вспороть нутро.