Русал на берегу океана

      Океан. Сколь чарующа гладь его лучистых вод, простирающихся далеко за пределами восходящего солнца, столь и беспощаден он к тем, кто смеет тревожить его сновидения.        Всякие средь моряков ходят истории: о том, как утаскивали люд глубинные чудища прямо с мачт кораблей; о проплывающих за бортом душах утопших, что гласом своим страшащим призывали к прадедам на дно песчаное отправиться. И, конечно же, о том, как пением путали разум матросов блудливые девицы, восседающие на острых скалах в ожидании заблудших в тумане посудин.       А верить в те говоры иль нет — каждый при своей голове оставался. Пусть и подтвердить слухи некому, но и отмахиваться не спешили — многих пучина утянула, и ни слуху о пропащей судьбе, ни духу. Проще у океана милостыню просить, задобрив подарками да словом добрым, и коль у моряка чисты будут помыслы — славным его путь средь волн станет. А ежели пропустит грех в мысли, на века скуют его душу ледяные путы тёмных вод.       Вот и Лука́ на днях молился, стоя у камней за старым прогнившим пирсом. Стыдился он просить у океана благополучия перед взором других рыбаков, ведь глумиться же станут, наивным дурнем снова нарекут. Знают ведь, о чём душа молодого рыбака не первый год мечется, оттого-то и наседают, надежды лишить хотят. Сами-то уже дряхлые да сутулые, мечту свою давно утопившие в рутине рыбачьих дел, того и другим желают, как нечисть, радуясь чужим неудачам.       Но Лука лелеял для себя другой участи.        Пусть и был его отец таким же простым рыбаком, до самого рокового дня отдавая работе все силы, да не отблагодарил его океан за трудолюбивость, не поделился своими дарами. Разгневались в тот день на что-то до поры спокойные воды, так и скрыли паруса шаткой лодки в бушующем шторме, не давши ни единого шанса на спасение. Затем океан забрал и мать, не вынесшую потери любимого мужа. Остался горевать юноша один в дырявой лачуге и пропал бы, не будь обучен науке рыболовства.        Деревенька их малёхонькая стояла прям у океанской пасти, вдоволь насыщая люд всяких размеров и мастей уловом. Благо и бабки соседские не черствы на сердце оказались, частенько помогали парнишке в хозяйстве с животинкой управляться да пирожков носили сладких с компотом. Так и прошла юность: утром коров доить да кур обходить, следом со дня до вечеру рыбку на ужин ловить, а бывало, и на базар с большим уловом пешим ходом телёпал, возвращаясь в ночи аж. Монет-то на одёжку заработать надобно, а то ведь то башмаки маловаты стали, то рубаха в груди жмёт.       Затем Лука вырос, окреп, на язык стал недурен; заимел на груди мех, каким перед девицами не стыдно погордиться. Да только душа ныла, ведя глаза к горизонту, где на фоне голубого неба еле виднелись мачты царского флота. Но понимал он — из грязи не слепишь знатного звания и родословную рыбой не выторгуешь. Вот будь у него золотые монеты, купил бы корабль в личное пользование да сплавал до тех мест, до которых бабки у калитки креститься бы начали, услышь его мысли.        А бояться есть чего. Стоит посреди океана остров, со всех сторон окутанный густым туманом, и поговаривают, водится рыба там, какой весь люд бы насытился в царстве на годы вперёд. Разные корабли туда путь держали, да берегов так и не достигли. Ни тамошних, ни родных в обратку. Лишь единожды спасти удалось матроса, только чудом не канувшего к праотцам. Как стали его расспрашивать о случившемся, так тот с ужасом поведал, будто обитает в том тумане гигантский осьминог — он-то и губит корабли своими мощными щупальцами.        В разное люди верили: в чертей, в злых духов и в нечисть, что утягивала в океан гуляющих по берегу одиночек, но чтобы огромный моллюск без устали границы охранял… Решили, что мужик головой в крушении приложился хорошенько, да махнули на него рукой, вновь отправляя к загадочному острову любителей наживы. То-то и Лука позарился, ведь царским приказом разослано, что любому, кто достанет той рыбы неведомой, воздастся награда, какая и в мешок не уместится.       Только не принял океан, похоже, его подношений, не внял о просьбе сокровенной. В который раз не взяли его на корабль, к острову тому отправиться. А ведь дорогой сердцу подарок Лука преподнёс, не сыскать из сундука в доме чего-то столько же ценного. Хранил ожерелье матери, в серебро обрамлённое, как последнюю память о семье почившей и детства деньках беззаботных, да только потёртым украшением желудок сыт не станет и в карман монет не наберёшь.        Проверить надобно, может, и нетронутый остался дар его, может, и напрасно он к памятной вещице без должной бережности отнёсся. Глядишь, и по его душу придут гады глубоководные, из самой постели приволокут на суд океанский. Не хотел Лука помирать, хоть и за жизнь свою рыбацкую не добился ни признания, ни почестей, чтобы было что терять.       Пирс всё так же встретил его тишиною мертвецкой, только волны о балки скрипучие и врезались, будто сломать неугодный построй норовили. Неслабо обозлённая стихия потрепала здешний берег, накрыв в своё время сушу толщью воды, даже слушок пошёл, мол, проклято место, и беснуется по ночам здесь нечисть страшнючая, вот люд сюда и не ногою больше. А Лука только на днях и сообразил: где же ещё подношение делать, если не перед самими глазами океанских служек? Мигом донесут хозяину и мольбы его, и подарок роскошный, да прогадал, видимо.       Ступая по вязкому песку, сырость которого каждый скрип башмаков поглощала, мужчина опёрся рукою о высокий булыжник, взглянув на пологий выступ, где и была оставлена цепочка. Не оказалось дара на месте, только блеск мокрого камня одиноко сверкал, будто глумился над ошибкой его.       Хотел было побраниться Лука в отчаянии, стянув с волос медных шляпу соломенную, да глаз зацепился за риф чуть поодаль, из воды тянущийся. В ту секунду бы ахнул с испугу, завалившись по портки во влагу, да сообразительность вперёд тела сработала, не дав опозориться. Так и застыл Лука притаившимся зверем, наблюдая картину чудну́ю.       Сидел по пояс в воде парень, прислонившись к камню спиною, да наблюдал за закатом, беззаботно мыча какую-то песнь. Хмур стал на лицо Лука — не знаком ему оказался вторженец, да и выглядел не здешних краёв. Неужто чужеземец? Вон какая кожа золотистая, а волос светлый да прямой. Впрочем, чему диву даваться, ведь с приходом к престолу царя Николы дружны их стали ворота и для других государств. Видно, южанин перед ним сейчас плещется — о поверьях здешней земли не ведает, значит, и сторожиться ему нечего.        Облизнулся мужчина, что и сам не заметил, заглядевшись на тело подтянутое. Чего уж таить, не о прекрасных девах думал Лука, ублажая себя рукой вечерами. И не о бабах замужних, кои частенько панталоны свои развешивали перед окнами его, намекая о неверности. Воротил нос и от тех, и от других, скрывая за душою грешно́е желание в ладонях мужской стан поласкать.        А сейчас любовался и думал: «Да грех ли желать такую лепоту?».        Хоть и видел Лука лицо чужеземца лишь сбоку, да и так правильные черты заглядывались. И губы полные цвета алого; и волосы такой длины, что любая барышня бы позавидовала; и грудь широкая, мерными глотками воздух пьющая. А кожа… К такой лишь губами припасть да выцеловывать. Только волосков ни на руках, ни на груди не видать, и скулы гладки, словно у юнца. Неужто на юге мода у мужчин эдакая — выбриваться, как те банщицы, что за монеты ублажали? Небось и в паху гладок до блеска.       «Срамота», — покачал головой Лука, припоминая, как выглядеть настоящий мужик должен. Впрочем, югом он никогда не интересовался, глядишь, и переймут скоро тамошнюю культуру, вон и одёжу уже на кораблях доставляют.          Солнце всё продолжало спускаться к горизонту, накрывая океан пёстрой простынёй, а мужчина всё наблюдал да слушал, будто околдованный мелодичным голосом. Не заметил даже, как башмаки в воду окунулись с приливом океана, а заметил бы — всё равно не ушёл: не каждый день видывал красавцев писаных, да ещё и оголённых, пусть локоны и скрывали сосцы.       Оборвав мелодию, томно вздохнул незнакомец, дав волю рукам потянуться в небеса, и сузил веки в тот момент Лука, заприметив в пальцах его знакомую вещицу.         — Эй! — не думаючи, окликнул он вора. — Это ожерелье принадлежит мне!       Вздрогнул вслед за словами южанин, на загорелом лице испуг проступил, и в ту же секунду плюхнулся он с головою под воду, будто и не было никого на камне том. Опешил мужчина, очами мигая, не ждал, что молодец решит наутёк под водою скрыться. Ринулся к рифу, полные башмаки воды набирая, да поздно — чужеземца и след простыл. Огляделся вокруг Лука — ни души, только рогоз танцевал в своих пухах темноцветных, да лягушки кряхтели, будто внимание к себе привлекая. Не сдержался рыбак на сей раз, да как плюнул под ноги, туда же шляпу окуная, и словцо недоброе пустил, вдогонку к вору обращённое.       — Чего бранишься, людь? — с озорством за спиной прозвучало.       Трухнул Лука всеми поджилками, резко обернувшись. Южанин! Как ни в чём не бывало по грудь подле ног его плавал. Мужчина хотел было уже схватить в тиски подлеца, пусть и останутся на коже его прекрасной отпечатки грубые, да замер, глазам не доверяя. Не бывает у людей хвостов рыбьих! Неужто правду пьянчуги в корчмах голосили, и впрямь нечисть по берегам гуляет да люд в океан соблазняет?       — Нечисть! — воскликнул Лука, к берегу пошатнувшись. На сушу скорее выйти надобно, чтобы не попасться в лапы чудищу океанскому.       — Сам ты нечисть, — будто с обидою хмыкнул нечистый.       — Я-то че-человек! — ответил Лука, в словах запинаясь. — А ты — чудище с рыбьей задницей!       — Рыбьей? — возмутился тот, шлёпнув плавником задним по глади воды. — Да ты погляди, разве ж бывает у рыб такой красоты?       И взмахнул он хвостом своим длинным, открывая глазу рыбацкому красу, какую он и в жизнь не видывал. Будто и не чешуя то вовсе, а само небо разноцветными чернилами на хвост легло. Камни драгоценные на перстах богатеев и то блестели мутнее. Тут нечисть не солгала — такой чудесной волшбы ни у одной рыбы на шкуре доселе Лука не видывал.       — И что же, не было мыслей твоих меня одурманить да в океан силком затащить?       — Вот ведь неразумный, — насмешливо прыснул хвостатый. — Много я видывал на дне тебе подобных, людь. Знамо мне, что в воде вы не водитесь. Иль так ты комплимент красоте моей сделать изволил? — подмигнул он, прядь белёсых волос за ушко небольшое скрывая.          — И кто ж ты будешь таков, — не стал поддаваться на соблазны Лука, — коль не нечисть и не рыба?       — Русал я, — хмыкнуло существо океанское, окунув красивишный хвост свой под воду. — Глубоко в недрах живу. А сюда приплываю полюбоваться прикрасами мира земного.       — Вот как, значит. Русал… — призадумался Лука. Много имён нечисть имеет, под стать злому умыслу и виду премерзкому, но не припоминал он из рассказов ни одного такого, кто мог речи вести ясные, да на глаз не пугал кожей бородавчатой. Может, и нет лжи в словах сладкогласных, мало ли какие загадки океан в своих глубинах хранит. — И много ль таких, как ты, в океане?       — Немало, — не тая, поведал сын океанский. — Но мы прячемся. Уж страшны вы на кораблях своих, да с копьём в руках.       — А я что же, не страшу тебя?        — Ты-ы… — в задумчивости протянул русал. — Ты и сам, кажись, портки обделал, как меня увидал, — хихикнул он, глумливую рожицу скорчив.       — Ах ты ж! — рявкнул Лука рассерженно и двинулся к воде, башмаками промокшими шлёпая, поганцу доказать решимость свою, да замер. Играется с ним беловласый, вон как из глаз своих большущих смешинки пускает, да телом манит, всё грудью сверкая. — Правду скажи мне, русал.       — А ты не так уж и дурён, — усмехнулся хвостатый. — Не первый раз тебя вижу, людь. Наблюдаю бывает, как рыбу подле рифов гоняешь зазря.        — Ты следил за мной? — опешил мужчина. Рифов другие рыбаки как хвори боятся — лодки свои берегут да нечисти страшатся, а Лука, смелость в кулаки собирая, туда частенько наведывается. Больно рыбка там крупная резвилась, да только приманки сторонилась будто, каждый раз с носом рыбака оставляя.       — Не следил! — хмыкнул русал, губёшки поджимая. — Это ты приплывал к моему обиталищу! И не только рыбу ловил, — вновь хихикнул он, озорно плечами виляя.       Тут же смутился Лука, стыдливо взгляд убирая. Бывало, плавал он к рифу не только рыбку поймать, но и голышом в лодке понежиться, ласку солнечных лучей на коже почувствовать.        — А здесь встреча наша случайною стала, — продолжил паренёк, тишину прогоняя. — Мил ты мне, людь, от другого я бы уплыл. Да и, кажется, не станешь вреда учинять.       — Не стану, — кивнул мужчина, конфуз ладонью с лица вытирая. Хотел, конечно, поучить уму-разуму, приложив тяжелой рукой по затылку, да только…         Вдруг Луку озарило, чего не сказать про померкшее небо, — ведь не языком он чесать пришёл в сие гиблое место, пусть разговор тот и в радость теперь, да только не время греху предаваться:       — Верни-ка мне украденное, русал.       — Я ничего не крал! Эта вещь долго лежала на камне, а значит, ничья, — уверовано произнёс глубоководный, рассматривая в пальцах побрякушку человечью.         — Я преподнёс этот дар океану, чтобы он удачу взамен мне даровал, а коли заберёшь, душу свою спасти уже не сумею!         — Вы, люди, слишком много верите во всякие вымыслы,— усмехнулся русал и подплыл к берегу ближе. — Отдай его мне, человек, и так уж и быть, я замолвлю за тебя словечко «владыке», — хихикнул он, закончив.       И пакостное же лицо сделалось у русала. А не вокруг пальца ли удумал Луку провести? Не мог разглядеть мужчина, что в той голове белобрысой творится. Блага желает иль зла — не поймёшь. То клычками светил, в устах расплываясь, то брови хмурил, будто проклятий вешая, девиц капризных в деревне и то разгадать проще.       — Ладно, оставляй себе, раз уж так понравилась вещица. Только знай, что ожерелье дорого сердцу моему, а коли впрямь мил я тебе, то и цену выплатишь под стать.       — И чего же ты хочешь взамен, добрый рыбак? — спросил русал, игривость меж слов пропуская.       — Водится в доме твоём много добра людского. И украшений богатых, и монет золотых да серебряных.       — Много просишь, людь, — хмыкнул русал и прилёг грудкой у берега, вместе с волнами качаясь. — Ты уж реши, что душе твоей ближе лежит.       — Монет, тех, что сверкают, как солнце, — кивнул себе Лука, выбрав дар.       — Что ж, хорошо, — согласился океанский и ловко скользнул в глубь. — Тогда приходи завтра на закате сюда снова и забери свою плату, человек.       — Меня Лука звать, — вдруг вымолвил мужчина, наблюдая, как русал уплывает в синий простор. — А как тебя величать, чудо подводное?       — Анриан, — услышал он издали голос задорный, и лик русалочий скрылся в царстве глубин.