Dusk till dawn

"Семью определяет не кровное родство, семья — это те, о ком ты заботишься." ~ 10 лет назад ~ — Мам, пап, мне нужно вам кое-что сказать... — отодвинув тарелку с почти не тронутым ужином, робко проговорил мальчик лет пятнадцати. Он нервно сжимал край футболки, не решаясь поднять синих глаз на пьющую чай мать и читающего газету отца. Женщина нежно посмотрела на сына и улыбнулась, попутно убирая с глаз паренька выбившуюся прядь волос. — Да, Сень? — В общем... Тут такое дело... — замялся парень. Он как испуганный ёжик: словно пытался сжаться, уменьшиться или вообще исчезнуть, — Я... даже не знаю, как сказать... — Арсений, — строго подал голос отец, не открываясь от газеты, которой паренёк значительно уступал в степени заинтересованности одного из родителей, — Сколько раз тебе повторять: ты — мужчина. Хватит мямлить, и говори прямо. Без этих "ну", "бе", "ме"... И голову подними, а то сидишь тут как красна девица перед женихом, пол разглядываешь. От одного сурового взгляда отца парень как по команде "смирно" вытянулся в струнку. Стало ещё неуютнее. Мужчина отложил газету и развернулся к сыну, разглядывая его. — О, другое дело! Вот теперь передо мной настоящий мужчина, — улыбнулся мужчина, и на долю секунды парню показалось, что выражение его лица стало мягче обычного, — Мать, смотри какой жених-то растёт, а? Почаще спину ровно держи, и отбоя от невест не будет. — Серёж, ну, какие невесты? Ему всего 15, — возмущенно проговорила женщина. — Ему уже 15! Да я в его годы за тобой бегал... — Серёжа! — слегка хлопнула по столу женщина, от чего бледный от страха паренёк вздрогнул, — Не девочки у него сейчас должны быть на уме, понимаешь? — Она повернулась к сыну и, положив свою руку ему на ладонь, спросила, — Правильно говорю, Арсюш? — Да, мам... — на выдохе проговорил парень. Отец показательно закатил глаза, и мать победно усмехнулась. Арсений, сглотнув ком в горле, мешавший ему до этого спокойно говорить, громко и четко выпалил, — Да, не девочки у меня на уме, а мальчики! Тишина повисла в комнате. Женщина отдернула руку и прижала её к груди, будто обожглась. Мальчик снова сжался в ком, пристально глядя вперёд на тучную фигуру отца, который безучастно глядел на пестрый узор скатерти. Именно его реакции Арсений боялся больше всего. — Что ты сейчас сказал? — испуганно произнесла мать. В её глазах была надежда на то, что у сына просто дурацкое несуразное чувство юмора. — Я — гей, — тихо едва слышно пролепетал парень, почти не шевеля бледными губами. Отец мрачнел на глазах, а лицо матери постепенно искажала гримаса отвращения. Будто она не на родного сына смотрела, а на дождевого червя. "Пал смертью храбрых... Можно мне такую эпитафию?" — В мыслях попросил родителей паренёк. Молчание прервал истошный смех из соседней комнаты. В коридор, ведущий на кухню, выпало длинное худощавое тело с копной чёрных окрашенных волос до пояса. Оно коряво шло по стенке, заливаясь театральным смехом, попутно задавая вопрос родному брату, который был готов умереть прямо сейчас под этот мерзкий хохот. — Малой, что ты сейчас сказал? Так ты у нас из этих? — девушка включила камеру на телефоне и, заливаясь смехом, стала упрашивать брата повторить сказанное. Арсений никогда не любил Вику. Она с детства ненавидела его. Наверное потому, что родители заставляли её с ним возиться. Или потому, что отправляли девушку гулять с друзьями вместе с голубоглазым прицепом. Видимо из-за этого она всей душой ненавидела родного брата, который, к слову, никогда и не хотел проводить с ней время. Он предпочитал сидеть дома за просмотром балета и чтением детских книг. Арсений никогда не хотел таскаться с Викой и её друзьями, наблюдать, как они пьют и пытаются дать ему сигарету... — Виктория! — завела мать, ударив ладонями по столу и подскакивая на ноги, — Марш в свою комнату! Сейчас же! — Тц, позор семьи тут вообще-то Сенька, а не я, — закатила глаза девушка, но просьбу матери все же исполнила. Уходя с кухни, она наклонилась к уху брата и тихо прошептала, — Засранец, об этом узнают все, обещаю. Арсений с сожалением проследил за уходящей в глубь квартиры девушкой. Он уже пожалел, что послушал Арину. "Не бойся, это же твоя семья! Они все поймут. Ну, не будут же родители отказываться от собственного сына, правильно?" — Ариш, ты плохо знаешь этих людей... Но, кажется, что и сам Арсений их не знал, раз пошёл на поводу у подруги. — Какой позор... — тихо проговорила мать, медленно беря в руку кухонную тряпку со стола, — Воспитала называется... Скажи, что я сделала не так? — женщина медленно подходила к сыну, повышая голос, — Что я сделала не так?! Почему ты таким стал?! — Она со всей силы ударила парня тряпкой, — Арсений, что я сделала не так?! Тишина. Он не знал, что отвечать, потому что всегда, сколько себя помнил, был именно таким. Это тот случай, когда ориентация не привита обществом, а является заводской настройкой. Бросив тряпку на стол, женщина начала ходить по кухне взад-вперёд. В её глазах блестели слезы, которые она и не скрывала. — Господи! За что мне такое наказание! Почему у всех нормальные адекватные дети, а у меня ты? "Прости..." — Ты хоть понимаешь, что люди будут говорить?! Да на меня как на врага народа смотреть будут! "Мам, прости..." — Ты всегда был таким. Сколько мы с отцом в тебя вложили?! А ты, бестолочь, пустил все насмарку. Ну, ладно, в семье не без урода, можно перетерпеть... Но это!.. Господи, лучше бы тебя никогда не было! Так было бы намного лучше... Да, без такого, как ты, было бы лучше! Арсений не смотрел на кричащую мать. Он в общем-то и не боялся её особо. Тот, кто заставлял его ежесекундно замирать от страха, сейчас сидел напротив и молчал. Отец не проронил ни слова. Это самое ужасное для Арсений. Лучше бы он разозлился, ударил, накричал, но только не это холодное безразличие. Будто перед ним сидит вовсе не его сын. Тирада матери длилась недолго. Она разрыдалась и уже практически в истерике ушла в ванную, откуда впоследствии парень слышал терзающие вопли и всхлипы навзрыд. В комнате остались только они вдвоём — бледный, как покойник, Арсений и отец, его главный палач. Мужчина огромной рукой взял кружку с чаем и отпил. Он не смотрел на сына. — Пап, пожалуйста, не молчи, — дрожащими губами проговорил паренёк, готовый разрыдаться, если тишина будет продолжаться. Однако мужчина не повёл и бровью. Он спокойно пил чай, глядя на скатерть. Молчание добивало мальчика, слезы уже текли по бледным щекам, а кадык мелко подрагивал, — Пап... — Не в моем доме, Арсений, — наконец проговорил Сергей. Он встал и направился в коридор, в сторону ванной, где была его жена. От его голоса парень вздрогнул, замер и забыл, как дышать. В дверях мужчина остановился и сухо бросил, прежде чем оставить сына одного, — Пошёл вон отсюда. Такой отброс не может быть моим сыном. Нормальный? Значит теперь ориентация определяет человечность? А если так, то что? Все геи и лесбиянки — отбросы? Злобные, мерзкие твари, посланные дьяволом, чтобы совращать людей? За что такое отношение?! Выбрать себя, свои чувства, но лишиться семьи или же до конца жизни убегать от своего настоящего "я" и быть в глазах близких чем-то средним между обезьяной и человеком? Выбор очевиден. Арсений, не раздумывая, схватил телефон и вылетел в подъезд, громко хлопнув дверью. На улице май. Цветёт сирень, а в воздухе веет нежным цветочным ароматом и свежей прохладой. Солнце прячется за многоэтажками, окрашивая их в розово-лиловый цвет уходящей весны. Арсений шёл знакомой ему тропой во двор, где его всегда ждут. Идти всего минут двадцать. Парень часто думал, как ему повезло, что Арина живёт так близко. — Эу, Арсюх! — парня остановил низкий голос позади. Он инстинктивно остановился и обернулся. К нему шли трое парней, дружков Вики, которых брюнет боялся с самого детства. Они обступили брюнета со всех сторон, — Слушай, мы щас в клубешник идём, давай с нами? Пивка тебе нальем, посидим, за жизнь поговорим, девочонок позовём? Хочешь? — тяжёлая рука упала на плечо Арсения. Он посмотрел на парня, которого звали Саней. Одного взгляда хватило, чтобы все понять. Брюнет устало вздохнул, мысленно проклиная Вику. — Мне пиздец? — безэмоционально спросил мальчик. Пусть хотя бы эти твари не видят, что ему страшно... Парни переглянулись, и их лица исказились ухмылками. Один из них сделал шаг вперёд, нависая над Арсением. — Да, малой, ты прям влип... — Саня снисходительно улыбнулся и слегка похлопал по плечу Арсения. Несколько секунд тянулась гнетущая тишина, а после парень отдал приказ, — Фас, пацаны. А дальше земля ушла из-под ног. В тот день Арсений ещё не знал главного правила — не падать. Однако ему доходчиво объяснили, что лежащих всё-таки добивают. Первый удар пришёлся в живот. Брюнет согнулся, пытаясь сдержать крик. Боль пронзила его. Второй удар — прям в лицо. Парень почувствовал, как кровь заполняет рот, и крик разрывается в груди. — Что, все? Уже поплыл? — рассмеялся один из нападавших. Это здорово подстегнуло остальных. Они начали наносить удары так, будто тут лежит вовсе не человек, а мешок с картошкой. Мальчик чувствовал, как его тело слабеет, а страх перекрывает кислород. Внутри ломалось что-то по-важнее костей. Арсений чувствовал, как рушится его мир, как умирает его вера в людей. Мальчик не понимал: за что такая ненависть? Неужели такие, как он, настолько ужасны, что заслуживают жестокость по отношению к себе? Его били с особыми жаром и энтузиазмом. Вид валяющегося на голом асфальте тела раззадоривал тех, кто с детства ловил кайф с садизма. Наконец они отступили, оставив парня лежать на земле, свернутым в дрожащий клубок. Арсений чувствовал, как боль пронизывает каждую клетку его тела. Солнце медленно уходило за горизонт и скрывалось за многоэтажками, а в воздухе витал запах сирени и чего-то металлического. Парень, лежащий на земле, знал, что это только начало... *** — Сень, ну, тише... — "Пошёл вон отсюда, отброс!" — парень сидел на полу перед подругой и в красках рассказывал ей о своём вечере. Девушка осторожно промачивала перекисью раны на его лице ваткой, от чего Арсений тихо шипел и едва заметно дергался, — "Отброс!" — передразнил парень, — Риш, он выгнал собственного сына! Кто из нас тогда ещё отброс?! — Он, Сеня, он, — тихо соглашалась девушка. Ей было больно за друга. Она знала, что его могут начать травить из-за ориентации сверстники или местные "ровные пацаны", но надеялась, что хоть семья останется на стороне Арсения. — Ещё эта овца тут же своим гоблинам все рассказала... — выдохнул парень и резко поднялся на ноги. Немного прихрамывая, он начал нарезать круги по комнате, параллельно выплёскивая эмоции, — Да с такой семьёй и врагов не надо! Мне ж теперь вообще жизни не дадут: ни дома, ни в школе, ни во дворе. А что, если в один прекрасный день меня убьют к чертям?! Не отец, так местная свора альфа-алкашей... Когда Арсений появился на пороге Арины, он думал, что более или менее успокоился. Однако, как только парень увидел своего самого родного и близкого человека, которого любил больше жизни, брюнет не смог сдержать подавленных эмоций. Только с ней он был искренен, даже когда хотелось просто соврать, сказав "все в порядке", и молча хоронить чувства. Слезы? Обида? Грусть? Тоска? Нет. Парнем правил гнев. Арсений был готов рвать и метать, он всей душой ненавидел местных гопников. Разве он перестаёт быть человеком из-за ориентации?! Разве он становится тем, кого нужно избивать? Парень также ненавидел мать и сестру, которые устроили целый спектакль. Неужели он настолько ужасный сын и брат? Да, Арсений мог понять их реакцию, но зачем так перегибать и разыгрывать комедию с показными истериками? Ещё и рассказывать об этом всем, зная о последствиях? Хорошо, брюнет мог списать это на чувствительность и эмоциональность женщин. Но... как у отца повернулся язык такое сказать? Он не из тех, кто понапрасну разбрасывался словами, и от этого ещё больнее. Если мать может сгоряча и из дома выставить, и всеми ласковыми назвать, и от сына отказаться, а потом ещё долго извиняться перед Арсением за грубость, то Сергей никогда таким не был. Он ни за одно слово в своей жизни не извинился, потому что все сказанное им было обдуманно и не подлежало переосмыслению. От этих мыслей внутри Арсения все сжималось до размера атома. Он готов был разрыдаться от отчаяния, но обида, переросшая в злость, затмевала другие чувства. Плевать, что его избили. Собственная семья сделала куда больнее. Отец, к которому парень тянулся всю свою жизнь, ранил сильнее, чем кто-либо. Арина едва сдерживала слезы, наблюдая за другом. Жалость? Да. Она и не скрывала этого, а Арсений и не был против. Так он хотя бы знал, что ещё есть кто-то, кому не все равно. — Да он всю жизнь смотрел на меня как ущербного, — парень остановился перед кроватью, на которой сидела девушка, — С самого детства! Я до восьми лет вообще от него ничего, кроме "потом" не слышал! "Пап, а что такое "экстраординарная"? — Потом. — Пап, поиграешь со мной? — Потом. — Пап, может поговоришь со мной? — Потом. — Пап, у меня проблемы, помоги мне! — Потом."— Арсений с чувством парадировал отца, вспоминая не самые приятные моменты из детства. Он закусил дрожащую губу. Его глаза наполнились слезами, и он словно не своим голосом тихо продолжил, — Да он меня всегда ненавидел, а сейчас просто повод нашёл, чтобы избавиться... — Сень, иди сюда, — позвала Арина. Арсений послушно залез на кровать и, свернувшись в клубок, прижался к подруге, — Я с тобой. Я тебя всегда поддержу. Все образуется, я обещаю... — Ариша, мы пришли! — раздался мягкий голос из прихожей, — Ой, куртка Арсения... Арсюш, ты у нас? — О, Ришка, где там братан мой? — весёлый голос дяди Толи доносится уже из коридора. Мужчина чуть ли не влетел в комнату дочери, перед этим нетерпеливо постучав три раза по двери. Арс усмехнулся, смахивая с глаз капли слез и поднимаясь с колен подруги. Не дожидаясь очевидного "можно", в комнату вошёл дядя Толя, — Арсюха! Вслед за мужчиной вошла низенькая ухоженная женщина с добродушный улыбкой. Родители выглядели счастливыми, и их лица сияли. Эти люди всегда были рады Арсению и любили его как собственного сына. Нет, не так. Как любимого и желанного сына. — Здравствуйте, рад вас видеть, — попытался улыбнуться Арсений. Увидев дядю Толю и тётю Свету, парень почувствовал, что на душе стало светлее и легче. Они явно любят его. И Ариша любит, как родного брата. Ну, почему он родился не в этой семье? Он так хотел бы быть их сыном, чтобы его любили родители, чтобы не приходилось вымаливать у отца хоть каплю внимания, чтобы не нужно было бояться (истеричную) чересчур эмоциональную мать, чтобы не надо было терпеть издевательства со стороны сестры... От мысли, что есть люди, которым Арсений ещё небезразличен, которые искренне его ценят, парень не заметил, как снова на и без того припухших глазах выступили слезы. Они медленно потекли по щекам, снова оставляя за собой солёные дорожки. — Арсюш... — поникшим голосом проговорила тетя Света. Женщина приложила руки к груди, и на её лице появилась такая тоска, что казалось, она сейчас заплачет вместе с ним, — Ну, ты чего, родной мой? Что-то случилось? — она села на край кровати и слегка приобняла парня, от чего тот зажмурил глаза, чтобы сдержать слезы. — Сень, тебя если кто обидел, ты не бойся — говори, — сразу подключился дядя Толя. Он сел рядом с женой и серьёзно посмотрел на парня. Только не так, как отец... Тут было больше сочувствия и тепла, а не холода и скрытого презрения. — Я... Я... — мальчишка пытался что-то сказать, но не мог. Слезы душили. Он сжался в комок и задрожал. Арина запустила руку в его волосы и начала медленно их перебирать. Это успокаивало Сеню. Почему же так в жизни бывает? Чужие люди любят куда сильнее родных людей? Может, просто пора людям понять, что родные — это не по крови, а по отношению друг к другу? Арсений искренне считал их своей семьёй, а не тех людей, что выгнали его из дома. — Брат, тише, все хорошо, мы рядом... — тихо проговорил дядя Толя, — Нерешаемых проблем нет, особенно пока мы живы. Все наладится... — Вы не понимаете... Я же... Я же... — глотая слезы, попытался возразить мальчик, — Я же не такой, как все... —Конечно не такой, Арсюш, — ласково улыбнулась тётя Света. Она убрала с его лица намокшие пряди и зачесала их за ушко, — Ты — особенный. А особенный не означает плохой, понимаешь? Мальчик посмотрел на женщину глазами, полными надежды. Страшно, что сейчас она засмеётся, скажет, что это шутка, и чтобы он проваливал... Но этого не случилось. — Сень, знаешь, ты нам уже как сын. А сын не может быть плохим или каким-то не таким для родителей. Какой есть, такого и принимаем, — мягко проговорила женщина, нежно улыбаясь карими глазами. Может, это — мой дом?