Осколки разума

***

      Тьма больше не укрывала его. Она отступала, оставляя после себя вязкий след беспамятства. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как в последний раз чувствовал что-то, кроме пустоты. Но вот оно — странное, почти забытое ощущение тяжести тела. Дыхание было медленным, натужным, как у утопающего, который вырвался на поверхность, но не может вдохнуть в полной мере.       Он слышал звуки. Где-то далеко, как эхо в глубинах памяти, звучали тихие, неразборчивые голоса. Но не прислушивался. Мир вокруг мог быть ложью, созданной, чтобы сломать его окончательно. Локи приоткрыл глаза. Свет резанул, но он не моргнул, не отвернулся. Пора узнать, какая иллюзия ждёт его на этот раз.

***

      Локи неподвижно сидел у окна. Его руки расслабленно лежали на коленях. Глаза следили за тем, как солнечные лучи играют на стенах, как мягкие тени ползут по потолку, меняя свои очертания с каждым мгновением. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он попал в эту иллюзию. Всё сливалось в единый, непрерывный поток.       Сначала он не пытался осознавать, где находится. Он просто… был. Дышал, существовал, но не более. Без мыслей, без ощущений, без осознания. Это было проще.       Он всё ещё помнил тот миг пробуждения, помнил, как его тело будто насильно вытащили из бездны. Помнил свет… Тот нестерпимый, жгучий свет, разрывающий его сознание на части, вытаскивающий его из привычной тьмы. И теперь… теперь он был здесь. Но что означало это здесь?       Вначале он видел лишь неясные, размытые пятна. Но с каждым днём мир становился чётче. Контуры стали резче, а звуки — отчётливее. Он видел их. Слишком знакомые и в то же время слишком чужие силуэты. Один и Тор. Локи узнал их сразу. Они говорили с ним. Их голоса звучали, то твёрдо, то мягко, иногда в них скользили нотки настойчивости, иногда — попытки быть осторожными. Они ждали, что он начнёт слушать, заговорит. Но Локи просто сидел, уставившись в пустоту.       Время от времени он задавался вопросом: что же делать? Поверить в реальность этого мира? Или продолжать твердить себе, что это очередная игра Титана? Локи знал, Танос мог пойти на всё, чтобы сломать его окончательно.       Всё вокруг казалось слишком настоящим. Возможно, так и было. Но Бог Лжи боялся поверить. Боялся того, что, если он хоть на секунду поддастся этому миражу, стены рухнут, растворятся в пепле, и он вновь окажется прикованным к полу холодной клетки, с голосом Титана, наполняющим его сознание ядом. Слишком много раз он уже думал, что всё кончено. И каждый раз ошибался. Теперь он не спешил с выводами. Он смотрел в окно, следил за тем, как ветер играет с листьями на деревьях внизу. Ему нужно было время. Не для того, чтобы поверить. А для того, чтобы решить, стоит ли.       Но были моменты, когда Локи всё же позволял себе верить. Фригга приходила каждый день. Тихо, неслышно, почти призрачно, как утренний ветерок, едва касающийся занавесей. Она не спрашивала, не требовала, не нарушала хрупкую тишину словами, от которых он всё равно отстранился бы.       Она просто садилась рядом. Иногда её пальцы легко касались его ладони. Иногда она раскрывала книгу, и её голос, мягкий, наполненный теплом, скользил по комнате, заполняя пустоту между ними словами, которые не требовали ответа. А иногда она просто молчала, позволяя тишине говорить за неё.       А Локи… Локи не двигался, не говорил ни слова. Но смотрел. Смотрел, потому что не мог отвернуться. Ему казалось, что если он моргнёт, то образ исчезнет, рассыплется в воздухе, как все призрачные миражи, которыми так часто его мучили.       Но Фригга не исчезала. Она сидела рядом, перелистывала страницы, порой смотрела на него долгим, проницательным взглядом. В её глазах было столько несказанного — любовь, боль, сожаление, надежда. Локи видел это и не мог ответить. Он не отводил глаз, даже когда её голос дрожал на особенно знакомых строчках. Не отворачивался, даже когда её пальцы крепче сжимали его руку, будто боялись, что он снова исчезнет.       Он не знал, была ли она настоящей. Но даже если это ложь — Бог Лжи хотел в неё верить. Он слишком скучал по ней.       Её присутствие было тёплым, живым, настоящим и именно поэтому он боялся. Боялся, что как только он покажет, что верит в своё спасение — иллюзия исчезнет, оставив его в одиночестве. Фригга просто была рядом, а Локи этого вполне хватало.

***

— Он всё ещё молчит. — голос Тора звучал глухо, сдавленно. Он стоял в коридоре за дверью покоев брата, сложив руки на груди. — Даже не смотрит в нашу сторону.       Громовержец не злился. Уже нет. Только чувствовал, как что-то давит на грудь, делая дыхание тяжёлым.       Брюс, который всё это время наблюдал за ним, задумчиво потер подбородок. — И вряд ли заговорит, если будете давить на него. — Нам нужно знать, кто держал его в плену, — Один говорил спокойно, но в его голосе чувствовалось напряжение. Его лицо оставалось бесстрастным, но за этим безразличием скрываются беспокойство и вопросы. — И вы это узнаете. Но не сейчас. Нам нужно вернуть его в этот мир, — ответил Брюс, протирая очки краем рубашки. — Пока он… где-то там. В своих мыслях. — Ты предлагаешь оставить его в покое? — Один посмотрел на учёного с прищуром. — Я предлагаю дать ему время, — Беннер пожал плечами. — Вы хотите ответов, но в таком состоянии он их вам не даст. Локи слишком долго был в плену, и, скорее всего, его сознание защищается, отказываясь воспринимать реальность. — Но у нас нет времени! — Тор резко обернулся и ударил кулаком по стене. — Мы не знаем, кто держал его, не знаем, чего хочет этот кто-то! — А ты думаешь, Локи скажет? — Брюс посмотрел прямо на него. — В его состоянии? Даже если он знает ответ, ты правда считаешь, что он просто так выдаст его?       Тор замер. Он знал, что Бэннер прав. Локи не скажет ничего, пока сам этого не захочет. Пока не будет уверен, что его слова не станут оружием против него.       Брюс продолжил: — Он реагирует только на королеву. Значит, она его единственная связь с реальностью. Дайте ему привыкнуть к ней. Пусть он сам решит, когда готов говорить.       Всеотец долго молчал. — Хорошо, — наконец сказал он.       Громовержец ничего не ответил. Он просто развернулся и ушёл, не проронив ни слова.