Years ago, when I was younger

Робби сжал кулаки, чувствуя, как чужая тьма проникает в дома, скользит по черепицам, извивается, словно змея, готовая впиться в жертву. Она липла к стенам, просачивалась сквозь окна и двери, жадно тянулась к спящим детям. Но он не собирался позволять ей добраться до них. Магия вспыхнула в его ладонях — чёрное пламя, отливавшее густым пурпуром. Робби взмахнул рукой, и огонь, словно живой, устремился вперёд, поджигая враждебную тьму, как масло. Она трепетала, корчилась, рассыпалась в дрожащих искрах, отступая, но её было слишком много. Она стекала в два разных направления — к дому Стинги и к дому Зигги. — Чёрт, — выдохнул Робби, всматриваясь в два расходящихся следа. Он резко повернулся к Спортакусу. — Двигайся к Зигги. Спортакус кивнул, но в тот же миг Робби протянул руку и, не задумываясь, коснулся его плеча своей пылающей ладонью. Тьма в магии Неблагого была почти горячей, но не обжигала. Она была другой — не той чистой теплой силой, к которой он привык, а чем-то более гибким, более опасным. Её пульсирующее присутствие, чуждое и манящее, затаилось внутри него, как временно прирученный зверь. Лёгкая дрожь пробежала по коже Спортакуса, когда энергия Робби вплелась в его собственную. Это было странное, необычное ощущение — не неприятное, но… слишком близкое, слишком личное. — Чтоб ты не потерял след, — коротко пояснил Робби, убирая руку. Его голос звучал чуть тише, чем обычно. — И чтоб тебя не сожрало, Герой. Спортакус ничего не ответил. Он смотрел в глаза Неблагого, белки которых вновь затянуло черным цветом, пытаясь прочесть в них что-то, что могло бы объяснить этот жест — был ли он заботой или же необходимостью? Но времени на вопросы не оставалось. Он рванул с места, а ночной воздух срезал все посторонние мысли. Его тело знало, куда бежать. Магия Робби, примешавшись к собственной силе эльфа, указывала путь — горящие следы разгорались перед ним, очерчивая дорогу к дому Зигги. Спортакус пронёсся по черепицам, лавируя между трубами и шпилями. Он уже видел, как за окнами змеились маслянистые, чёрные разводы. Они искали путь внутрь, стелились по полу, подбирались к кровати. Спортакус замер, вслушиваясь — ровное дыхание Зигги нарушалось едва слышными всхлипами. Спортакус ворвался в комнату Зигги через окно, а его сердце гулко билось в груди. Он не был полноценным магом, не управлял потоками силы, как Робби, но сейчас видел ее. Чёрная субстанция, похожая на маслянистую тень, шевелилась на полу, ползла к кровати, почти касаясь головы мальчика. Спортакус потянулся, надеясь оторвать мерзость прочь от ребенка. Но внезапно от одного прикосновения края массы вспыхнули пурпурными языками пламени, словно по ней разлили масло и подожгли. Тёмная магия содрогнулась, вытянулась обратно, утекая, распадаясь искрами, и оставляя после себя запах озона и горечи. Зигги вздрогнул во сне и резко сел в постели, от неожиданности расширив глаза. — Спортакус?! — его голос был хриплым, как будто он кричал во сне. Хотя и не издавал ни одного громкого звука. Герой быстро оказался рядом, осторожно опустившись перед мальчиком. — Всё в порядке, ты в безопасности, — мягко сказал он, скользя взглядом по комнате, проверяя, ушла ли тьма. Зигги потер лицо кулачками, лицо его было бледным. Небольшая икота сотрясала его тела — след былой истерики, вот только мальчик не плакал во сне. Его тело не плакало. — Мне… мне снилось что-то ужасное… — Кошмар? Мальчик приходил в себя, всё ещё пытается отдышаться. — Там… была какая-то тень, она звала меня, обещала… — он замолчал и с тревогой посмотрел на Спортакуса. — Что она обещала? — Конфеты. — Зигги вздрогнул и крепче сжал одеяло. — Очень много конфет… но я не хотел, Спортакус! Я не хотел идти! Спортакус почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Обещания. Приманка. Магия, которая использовала слабости, чтобы заманить детей. — Ты молодец, что не поддался, — тепло сказал он, мягко сжимая плечо мальчика. — Это было… это было как правда, — прошептал он потеряно. — Но потом… что-то пришло, и тень убежала. Спортакус задумался. Он видел, как тьма отступила, как сгорела в отблесках чужой магии. Робби. Значит, его сила сработала и здесь, подчиняясь намерению временного владельца. — Всё кончено, — мягко уверил он. — Отдыхай. Зигги нерешительно улегся, но, похоже, не спешил засыпать снова. — Всё хорошо, — мягко сказал он. — Это был просто сон. Ты в безопасности. Но сам он знал — это был не просто сон. Спортакус задержался, подождав, пока дыхание мальчика успокоится. Только когда он утвердился, что тот действительно расслабился и вновь уснул, он поднялся. Но прежде чем выйти, ещё раз оглядел комнату. Остатки тьмы исчезли, но он чувствовал, что их бой ещё не окончен. И ему нужно было проверить, как там Робби. Спортакус пересек улицу стремительно и бесшумно, ступая по крышам с легкостью, доступной только фейри. В воздухе все еще ощущался странный запах — не совсем дым, но что-то родственное ему, нечто жгучее и колдовское. Остатки магии Робби дымились в темных углах, словно гаснущие звезды, а в самых глубоких тенях улиц еще тлело чуждое зло, которое они сожгли. Ночь оставалась аномально холодной. Фонари на улицах едва рассеивали густой туман, который все еще цеплялся за дома, напоминая призрачные пальцы. Когда Спортакус добрался до балкона дома Стинги, он замер. Перед ним была картина, от которой в груди странно сжалось. Отсюда открывался весь город: лабиринт узких улочек, маленькие домики, кое-где светившиеся окна, за которыми спали дети. Ветер приносил с собой слабый запах яблонь, уже готовых зацвести, и запах сырой земли, напитанной ночной влагой.Но Спортакус не обращал на это и капли внимания. Робби сидел на перилах, скрестив ноги, а в его объятиях мирно спал ребенок. Стинги прижался к его груди, уткнувшись носом в темную ткань комбинезона, его дыхание было ровным и спокойным. Тонкие пальцы Неблагого рассеянно перебирали светлые волосы мальчика, двигаясь медленно, едва заметно. Спортакус не мог оторвать взгляд. Робби был неподвижен, но в его позе не было напряжения. Напротив, он держал Стинги так, будто это было совершенно естественно. Его длинные пальцы, обычно цепкие и насмешливые, сейчас двигались с удивительной мягкостью. Казалось, сама ночь тянулась к нему, обволакивая темные пряди, ласково обвивая его силуэт. Это было… странно. Опасный. Сильный. Чудовищный. Вот каким был Робби. Но эта же тьма сейчас не разрушала, а защищала. Спортакус чувствовал странное благоговение. — Ты всегда так смотришь, когда удивлён? — ленивый, чуть приглушенный голос прорвал тишину. Робби не поднял глаз, но на губах мелькнула легкая усмешка. — Я не удивлён, — ответил Спортакус, и сам услышал, как резко прозвучали его слова. Неблагая фея тихо хмыкнул, продолжая медленно перебирать волосы Стинги. Мальчик во сне что-то пробормотал и чуть шевельнулся, но не проснулся. Робби осторожно поднялся, удерживая ребенка в руках с завидной легкостью. Он плавно развернулся и шагнул в комнату, чтобы уложить его обратно в постель. Спортакус следил за каждым его движением, и что-то в этом зрелище заставило его дышать чуть глубже. Робби двигался иначе, чем всегда — не дерзко и резко, а уверенно, осторожно, с некой… заботой? Он склонился, пряди темных волос упали вперед, скрывая часть лица, когда он укрыл мальчика одеялом. — Больше не проснётся сегодня, — сказал он, убирая выбившуюся прядь волос с лба Стинги. И в этот момент последние сомнения Спортакуса рассыпались. Это не был взгляд хищника. Не был даже взгляд равнодушного хранителя. В этом жесте было нечто гораздо более личное, более старое и привычное, словно забота о Лентяево для Робби была не задачей, а неотъемлемой частью его существования. Спортакус наблюдал за ним в молчании. Он не знал, что именно испытывает в этот момент — восхищение, удивление или что-то совсем иное. Робби был не таким, каким должен был быть. Ни один рассказ о неблагих феях не упоминал, что они могут вот так вот бдеть у кровати ребёнка, охраняя его сон. А затем он выпрямился. И вновь стал тем, кем был всегда — фигурой в темноте, тенью, отбрасываемой самой ночью. Робби шагнул обратно на балкон, и фонари, стоило ему пройти мимо, казалось, светили чуть тусклее. Он встретился взглядом со Спортакусом, и его глаза были глубоки, как омут. — Эта фея, — наконец произнес он, нарушая тишину, — та, что претендует на мою территорию… Его голос был низким, но в нем слышалась опасность. — Она крадет силы у детей. Спортакус сжал кулаки, ощущая, как внутри него загорается яростное пламя. Его светлая природа протестовала против самой мысли о том, что кто-то крадет силы у детей. Ему казалось, что тьма, скользящая по Лентяево, пахнет не только холодом, но и чем-то липким, гнилым — самой сутью чего-то чужого, что не должно было здесь существовать. — Она что? — его голос прозвучал ниже и жестче, чем он сам ожидал. Робби посмотрел на него с легкой насмешкой, затем медленно сложил руки на груди и лениво облокотился о перила балкона. — Крадёт, — повторил он, как будто обсуждал что-то незначительное. — Вытягивает их жизнь, их энергию, их сны. Так спокоен. Словно бы чужие души — это просто мячик, который можно перебрасывать в руках или вовсе выбросить прочь. Кто-то посмел покуситься на детей. На их радость, их свет, их мечты. И среди всего этого — Робби. Мог ли он тоже использовать жизненную энергию детей, чтобы сохранить свою территорию? Робби был Неблагой феей. Его природа — обман, хитрость, вечное коварство. Когда-то он был тёмным существом, что морило город голодом и подчиняло его своей власти. Неблагие редко могли противиться своему естеству, они играют с человеческими душами вместо футбола — воруют имена, подменяют детей, строят сложные игры, правила которых знают только они. Еще секунду назад Спортакус был уверен в Робби. Но равнодушие чужих слов, двойственность его натуры путали эльфа. Непонимание вызывало злость. Липкий страх поставить ни на ту фигуру и проиграть другому монстру. — Ответь мне, Робби. Ты… — Спортакус сглотнул, не зная, как правильно сформулировать вопрос. — Ты ведь не… Робби закатил глаза и фыркнул, его пушистый хвост раздраженно качнулся. На его ладонях ещё мерцал остаточный свет магии, контрастный к его тёмной сущности. Секунды назад он держал Стинги с осторожностью, которую сложно было представить у того, кто когда-то носил имя Рикки Рик. — О, избавь меня от этого, — бросил он с явной досадой. — Я достаточно древний и сильный, чтобы не опускаться до такой мерзости. Он произнёс это спокойно, но в его голосе звучала ледяная, застарелая обида. Почти презрение — не к Спортакусу, но к самой идее. Их взаимное недоверие в этот момент казалось особенно сильным. Удушающим. Но Робби не мог соврать, магия не дала бы ему. Спортакус должен был отступить. — Я верю тебе, Робби. Прости за это. Неблагой слегка вздрогнул. Почти незаметно, но эльф не упустил этого. На миг на его лице мелькнула непонятная эмоция, но тут же исчезла, сменившись обычной маской самодовольного равнодушия. Он лишь фыркнул и отвёл взгляд, словно это вовсе не задело его. — Как ты справляешься тогда? — голос Спортакуса прозвучал тише, чем он ожидал. Робби лениво поднял на него взгляд. — В каком смысле? — Без этого. — Спортакус кивнул в сторону спящего мальчика. Но на самом деле он говорил немного шире. О детях. О людях. О том, что фейри всегда забирали себе, но чего Робби, судя по всему, не делал. На губах феи появилось новое выражение. В этот момент его лицо напомнило об одной из маскировок, которую тот использовал — учительнице этикета. Робби также снисходительно улыбался и закатывал глаза. — Ты говоришь так, будто у меня нет выбора. — А он у тебя есть? — Конечно. — Робби лениво потянулся, но взгляд его был пронзительным, изучающим. — Фей можно питать иначе. Мир полон ритуалов, одни древние и монументальные, другие… менее изысканные. — Например? Робби чуть склонил голову, будто решая, стоит ли говорить. — Почести, — наконец сказал он. — Дары. Договоры. Танцы с нами и в нашу честь. — Он ухмыльнулся. — Даже обычное внимание, если подать его правильно, дает нам сил. И игры! Спортакус задумался. Он не был уверен, видел ли он, чтобы Робби оставляли дары или другие знаки внимания. Самому эльфу было достаточно сохранять баланс с природой и поддерживать своё тело сильным и здоровым. Но у них была более важная проблема. Всё вокруг утонуло в тишине, но это была не спокойная тишина ночного города, а настороженное безмолвие, когда даже сверчки не смели стрекотать. Звуки казались приглушёнными, словно ночь поглощала их, не позволяя разлететься дальше пары шагов. — Если ты больше не планируешь вести допрос, Герой, то нам есть, чем заняться, — голос его звучал лениво, но в нём чувствовалась глухая ярость. Такая же, что бурлила в крови самого Спортакуса. — Если эта фея считает, что может влезть на мою территорию и нападать на моих детей, ей придётся дорого за это заплатить. Спортакус задержал взгляд на Робби. На его пурпурных глазах, в которых плясали отсветы всё ещё не угасшей магии. Впервые с начала этой странной ночи он чувствовал не только тревогу, но и нечто большее — уверенность. Уверенность в том, что они с Робби были на одной стороне. — Мы должны защитить их, — наконец сказал он, проведя ладонью по холодному карнизу балкона. Робби медленно поднял руку, позволяя остаткам тёмного пламени погаснуть у него на ладони. Последние искры угасли в воздухе, оставляя после себя лёгкий аромат полыни и чего-то сладковато-пряного, похожего на дым с горящих трав и жженого сахара. Странное сочетание, но не неприятное. — Ты наверняка предложишь что-то вроде железных гвоздей или подков. Я не против. — Робби вздохнул, чуть хмуря брови. — Но знаешь, у железа есть один недостаток… Мы оба тоже не сможем прикоснуться к детям. Робби, не прерывая размышлений и бормоча себе под нос, сел на перила балкона, бесшумно покачиваясь в такт ночному ветру. Его поза была расслабленной, но не уязвимой. Одна нога свешивалась вниз, кончики ботинок едва касались стены, другая была поджата. Казалось, он совершенно не боялся высоты, словно это не был опасный балкон на втором этаже, а привычный насест, с которого он привык наблюдать за миром. Будто дневные страхи оставляли Робби ночью вместе с нелепостью жестов и обычной неповоротливостью. Когда Спортакус шагнул ближе, Робби всё же повернул голову. Его губы искривились в улыбке — не широкой, но выразительной, с той самой ноткой хитрости, что всегда жила в его взгляде. Глаза его сверкнули, как свет на поверхности глубокой воды. Их старая игра казалась теперь далёкой, почти наивной. Противостояние, состоящее из механических ловушек, бессмысленных погонь и детских шалостей, вдруг выглядело как что-то мелкое, незначительное. Не потому, что оно потеряло смысл, а потому, что теперь между ними возникло нечто новое — более сложное, более тонкое, похожее на невидимую сеть хитросплетений, в которую оба уже оказались втянуты. Это была не просто игра в догонялки, а танец света и тени. Линия между врагами и союзниками теперь была слишком зыбкой, чтобы её можно было очертить одним словом. Робби играл по своим законам, Спортакус — по своим, но правила становились гибкими, меняясь под их пальцами. И всё же на этом поле боя не было страха. Не было настоящей угрозы — только осторожные, испытующие шаги, проверки границ, новая форма соперничества, в котором победа могла значить нечто совсем иное, чем раньше. Спортакус чувствовал это всем своим существом. Чувствовал, как что-то внутри него отзывается на эту игру — эту притягательную, опасную, завораживающую игру, в которой тьма не была просто тьмой, а свет — просто светом. Он молчал, но в глубине его голубых глаз плескалось что-то, что заставило Робби усмехнуться. Он вытянулся в полный рост, откинув голову назад, и, словно лениво разминая плечи, повернулся лицом к ночному ветру. Кажется, что теперь, когда дети были в безопасности, а луна продолжала своё движение по ночному небу, внимание эльфа становилось рассеянным. Сон звал его, дневное создание, в свое лоно. Робби поднял руку, щелкая пальцами и из воздуха вытягивая тонкую красную нить, которая, едва оформившись, тут же свернулась в браслет, найдя своё место на перилах между ними. — Рябина. Ты ведь знаешь, что это значит? Спортакус кивнул, но не сводил взгляда с его пальцев. Робби перевёл взгляд на дом, где спал Стинги. Через плечо он бросил Спортакусу быстрый, испытующий взгляд, а затем нарочито медленно повёл когтем по дереву браслета, словно рисовал невидимые символы. Когда он закончил, браслет на мгновение вспыхнул пурпурным огнем. Робби поспешил убрать руку, чуть скривившись и с легким отвращением глядя изделие. — Подковы защитят дом, — медленно сказал Спортакус. — Но браслеты защитят детей. Неблагой резко развернулся к Спортакусу и наклонился ближе. Их взгляды встретились — и в этот миг эльф почувствовал, как что-то в нём глухо отозвалось на этот взгляд, как если бы внутри него что-то знало: этот тёмный огонь не просто опасен, он… притягивает. По лицу феи разлилось удовлетворение. — Славно, что в твоей голове еще остались умные мысли. Спортакус протянул руку, и Робби резким движением вложил в его ладонь тонкий браслет, сплетённый из свежих веточек рябины. На ощупь он казался живым — гладкая кора ещё хранила тепло магии, и стоило эльфу чуть сжать пальцы, как тонкие побеги будто вздрогнули, отзываясь на его прикосновение. — Надень, — голос Робби прозвучал мягко, но в этом слове не было просьбы — только приказ. Спортакус взглянул на него. Тени, отбрасываемые фонарями, мягко струились по фигуре Неблагого. В темноте его кожа казалась ещё бледнее, а глаза, напротив, мерцали почти нечеловеческим светом. Он стоял спокойно, но Спортакус заметил напряжение в его плечах, слишком ровную спину, слишком чёткий контроль дыхания. Рябина действовала и на него. Она должна была жечь, должна была приносить боль. Спортакус знал, что для фей это дерево — один из самых сильных барьеров. И всё же Робби даже не дрогнул. Он стоял, как будто ничего не происходило, как будто слабость — это не то, что может его касаться. Эльф сглотнул. Восхищение накрыло его с головой, горячее, хлёсткое. Оно ударило в грудь, вбилось под рёбра. Этот ленивый, ехидный человек, которого он знал, которого привык считать хитрым, но не опасным — был силён. Куда сильнее, чем Спортакус представлял. Он быстро и аккуратно надел браслет на запястье Стинги. Тот слегка повёл плечом, нахмурился, но не проснулся. — К утру у каждого ребёнка будет такой, — ровно произнёс Робби. Спортакус не сразу ответил. Он снова смотрел на него, и что-то в груди сжалось от этого взгляда. Что-то изменилось. Их вечная игра, их привычное противостояние теперь казалось далёким, словно оно принадлежало другому времени, другому миру. Всё, что было между ними, больше не укладывалось в простую схему «герой против злодея». Это было сложнее, глубже, темнее и — притягательнее. Спортакус чувствовал, как в нём загорается что-то, что он не мог ещё назвать. Потребность доказать. Что он достоин быть здесь. Что он достоин защищать Лентяево. Что он достоин быть рядом. Может быть, даже быть рядом с ним. Эта потребность... Она горела внутри, как неугасимый огонь, разрастаясь, охватывая каждую жилку, каждую мысль. Спортакус чувствовал её с каждым ударом сердца — нетерпеливым, требовательным. Он не знал, когда именно она родилась. Может, в тот момент, когда впервые увидел Робби, стоящего над краем крыши, опасного, уверенного, загадочного. А может, раньше, в их вечной игре, где Робби всегда был чуть хитрее, чуть проворнее, чуть упрямее, чем ожидалось. Но теперь эта потребность была сильнее, чем когда-либо. Спортакус смотрел, как тени скользят по лицу Робби, подчёркивая его резкие, почти хищные черты. Он чувствовал его магию — даже сквозь холод рябины, даже сквозь расстояние между ними. Он хотел быть рядом. Хотел, чтобы его признали. Не как Героя. Не как защитника. Как кого-то равного. Робби был тьмой — древней, сильной, независимой. Он не нуждался в защите, не искал чужого одобрения. Но всё равно стоял здесь, на балконе, прижимая к себе спящего ребёнка, обещая сплести браслеты, сдерживая боль от ее жгучих укусов. Этот человек — эта фея — охранял Лентяево задолго до него. Пусть его методы были иными, пусть его сила не была открытой и явной, но это было его место. Его территория. И, что самое странное, Спортакусу хотелось... заслужить его признание. Его уже не волновали титулы, мнения других Героев. Это было не важно. Робби чуть заметно склонил голову, наблюдая за ним. Он видел его замешательство. Спортакус вдруг понял: если он останется, если он продолжит быть частью этого города, частью этого мира, частью его мира… возможно, он тоже теперь принадлежит Робби. Эта мысль отозвалась в нём странным, глубоким трепетом. Не тревогой — тревоги не было. Не страхом — страх был невозможен. Скорее… осознанием. Робби никогда не требовал его верности. Не пытался подчинить его своей власти. Он не делал ничего, что могло бы заставить Спортакуса почувствовать себя скованным. И всё же... Спортакус смотрел на него в полумраке ночи — на его тёмный силуэт, на завораживающие движения, на скрытые вспышки силы, скользившие под кожей, на блеск глаз, в которых отражался лунный свет. Он чувствовал его присутствие, ощущал его силу — и хотел, чтобы она признала его своим. Спортакус чувствовал, как к груди подступает странное волнение. Он привык к вызовам, привык к испытаниям, привык к борьбе — но это было нечто иное. Это была не битва. Не соревнование. Спортакус тихо попрощался, оглушенный собственными мыслями. И Робби не стал ехидничать, а лишь проводил взглядом потерянного эльфа. В своём дирижабле, уже лёжа в кровати, Спортакус закрыл глаза с новыми мыслями и горячим чувством в груди. Он хочет быть частью этого. Частью города. Частью защиты. Частью этого странного, опасного и манящего мира, которым правил Робби. Он не знал, как далеко заведёт его этот путь. Но он был готов идти дальше.