Years ago, when I was younger

Спортакус проснулся резко, как от толчка. Что-то сжало его грудь, колючее и неприятное, будто изнутри в кожу вонзились ледяные иглы. Он инстинктивно положил руку на кристалл — он беззвучно пульсировал. В дирижабле было темно и тихо. Освещение было полностью отключено, но легкое гудение подсказывало, что корабль работал. Только медленный ритм качающегося корабля и слабый шелест ветра за окнами напоминали, что мир всё ещё движется. Спортакус поднялся с постели, стряхивая с себя остатки сна. Он посмотрел в окно. Ночь была невероятно чистой. Глубокая, иссиня-чёрная гладь неба расстилалась над Лентяево, холодная и спокойная, как поверхность замёрзшего озера. А на этом безмолвном фоне сияли звёзды — белые, неподвижные, словно островки света в бескрайнем пустом пространстве. Спортакус провёл рукой по стеклу, глядя вниз. Город спал, но его что-то беспокоило. Зачем кристалл разбудил его, если никто не звал на помощь? Лентяево далеко внизу казалось серым и тусклым. Будто кто-то незримо стер с него все краски, оставив лишь блеклую тень прежнего города. Яркие крыши домов, обычно радующие глаз, теперь выглядели приглушёнными, словно покрытыми тонкой пеленой пыли. Даже фонари на улицах, которые всегда светились мягким золотистым светом, казались размытыми пятнами. Спортакус нахмурился. Что-то было не так. Кристалл настойчиво горел под его ладонью ровным голубым светом, но всё ещё не издавал привычного тревожного звука. Он никогда раньше так себя не вёл. Обычно если кто-то нуждался в помощи, камень сигналил немедленно. Сейчас же он просто тянул, звал, но безмолвно, как если бы сам не был уверен в том, что происходит. Спортакус ещё раз посмотрел вниз. Неприятное чувство росло внутри него. Он не мог игнорировать зов. Он шагнул к трапу, готовый спуститься в город. Внизу всё выглядело привычно. Дома стояли на своих местах, воздух был свежим, и даже деревья нашептывали свою песню, мягко шелестя листвой. Но что-то было не так. Спортакус пытался уловить смысл их шёпота, но не мог — слова, если они и были, тонули в непонятном, скользком ощущении тревоги. Он замер, вглядываясь в город. Лентяево выглядело… пустым. Не так, как ночью, когда все спят. Не так, как в ранние утренние часы, когда улицы ещё только начинают пробуждаться. Это была другая пустота. Тягучая. Глухая. Как будто город дышал, но поверх него наложили прозрачную, незримую маску, приглушающую жизнь. Кристалл снова вспыхнул. Спортакус рефлекторно прижал ладонь к груди, чувствуя, как камень будто толкает его вперёд. Он сделал шаг, затем ещё один, двигаясь бесшумно. В этом молчаливом городе ему не хотелось нарушать тишину. Это казалось опасным. И тогда он увидел это. Тень. Она скользнула вдоль стены одного из домов — высокой, неестественно вытянутой формы. Тень, слишком подвижная для простой игры света. Она не просто лежала на земле — она двигалась, дышала. Она не была ни объемной, ни плоской. Тень была лишь тенью, отзвуком чего-то из иного измерения. Спортакус резко развернулся и бросился следом. Он не мог упустить Тень. Он гнался за Тенью, но она ускользала от него, растворяясь в изгибах улиц, исчезая за углами домов, становясь частью ночи. Он был быстрым, он привык к погоням, но эта Тень будто знала, как играть с ним, как избегать захвата в последний момент. Каждый раз, когда он думал, что настиг её, она таяла, превращалась в дым, рассеиваясь, прежде чем его пальцы могли сомкнуться. Чувство бессилия постепенно захватывало его с каждой попыткой, но Спортакус не останавливался. Дыхание его оставалось ровным, но внутри также росло странное ощущение. Он не мог сказать, что именно гнало его вперёд — зов ли кристалла или что-то другое, более личное, но неосознанное. Ему бы хотелось иметь время, чтобы вывести это чувство на свет, разобрать на атомы и понять. Погоня закончилась там, где, возможно, ей и следовало закончиться. Перед рекламным щитом, который был ему до боли знаком. Спортакус замер у входа, сердце вдруг сбилось с ритма. Это место… Он помнил его. Слишком хорошо. Как часто он поднимался сюда, как часто находил здесь источник своего беспокойства — или чего-то иного, чего-то, что он ещё не мог назвать. Он провёл ладонью по замаскированной двери, чувствуя прохладную поверхность. Чувствуя, что должен войти. Он помнил. Всё. Ленивые движения. Язвительные усмешки. Раздражённое ворчание. Мягкие касания. Быстрые взгляды. Горячие споры. Тишину, возникающую после них. Он помнил тепло в груди, которое разгоралось, стоило ему только оказаться рядом. Но вот что странно — он не мог вспомнить имени. Спортакус нахмурился, его пальцы невольно сжались. Это было неправильно. Нелепо. Неестественно. Он знал этого человека. И хотел узнать о нем еще больше. Хотел, стать необходимым ему также, как и тот стал необходим Спортакусу. Почему же имя ускользало, как та самая Тень? Он прошел дальше, за щит. Спортакус провёл ладонью по холодному металлу, пальцы скользнули по рифлёной поверхности люка. Бункер. Да, конечно. Странное место. Чужое и в то же время знакомое до мельчайших деталей. Он помнил, как часто стоял здесь, опуская взгляд на трубу, ведущую в глубину, помнил, как спускался по ней вниз, как входил без стука, тревожа чужой покой. Нагло нарушал чужие границы — шептали тени. Слова дрожали на краю сознания, стремились сорваться с губ, но всякий раз исчезали прежде, чем он успевал уловить их смысл. Как будто кто-то стер важную часть его памяти, оставив только разрозненные эмоции и ощущения. Спортакус глубоко вдохнул. Всё здесь было по-прежнему: металлический люк, обшарпанные болты, темнота, уходящая вглубь бункера. Всё было знакомо. Привычно. Только пустота внутри не давала покоя. Спортакус провел пальцами по металлическому люку, задержался на холодной поверхности. В темноте его кристалл светился мягким, неярким светом, отражаясь в металле. Фея. Темный, Неблагой. Тот, кто жил в глубине, в бункере под землей, вдали от солнца и ветра. Но и тот, кто шагал среди людей, кто знал их имена, кто разговаривал с ними и даже защищал. Двойственность была его сутью. Двойственность. Что-то завертелось на языке, зачесалось на самом его корне. Но так и не родилось звуками. Спортакус осторожно спустился вниз, подтянув колени к груди, пока не провалился в пустое пространство и его ноги не коснулись твердого пола. Темнота была густой, почти зримой, как полупрозрачный дым, заполнивший помещение. Здесь было холоднее, чем наверху, но не от сырости — воздух словно застывал, недвижимый, мертвый. Тишина обволакивала его, давила на уши, и только его собственное дыхание звучало слишком громко. Вот только не было ни ожидаемого эха, ни возмущенного ворчания. Кажется, Его тут нет. Он сделал шаг вперед — и едва не врезался во что-то огромное. Сердце пропустило удар, инстинктивно он вскинул руки, и те коснулись холодной поверхности. Она ощущалась как лёд на водной глади озера, как стекло его собственного дирижабля, вздумай Спортакус полететь на нем в метель. Перед ним стояло зеркало. Высокое, величественное, больше его самого. Почти до потолка. Черная рама, незаметная с первого взгляда, покрытая тонким слоем пыли, а сквозь стекло пробивался неясный блеск и клубящаяся тьма. Не было и отражения эльфа, словно зеркало поглотило его без следа. Спортакус вновь протянул руку — и заметил что-то на поверхности. Отпечатки. Неясные следы чьих-то рук, перепачканные в пыли. Спортакус осторожно провел пальцами по стеклу, стирая часть пыли. От его прикосновения зеркало отозвалось легким холодом, будто за тонкой гладью скрывалось что-то живое. Вдруг поверхность дрогнула. Тонкие трещины пробежали по поверхности, но не по стеклу, а будто внутри зеркального пространства, искажая отражение. И тьма внутри зеркала шевельнулась. Из глубины выступила фигура. Не его отражение. Слишком высокий, с заостренными чертами, с ухмылкой, знакомой и чужой одновременно. Спортакус замер, сердце гулко ударилось о ребра. Это был Он. В уже знакомом черном комбинезоне, с накинутым сверху меховым пиджаком. Но рот полон частокола острых зубов, а что-то темное и зловещее таилось в холодных глазах. Фигура поманила пальцем, и стекло зеркала пошло трещинами. Оно стало выпуклым, а осколки на поверхности пришли в движение, словно волны наезжая друг на друга. На стекло легла широкая бледная ладонь, и Спортакус, будто очарованный, потянул руку в ответ. Он прижимал ее и чувствовал, как осколки впиваются в плоть. Боль отрезвляла, вызывала панику, но он не мог противиться зову. Фигура за стеклом засмеялась, задрав голову к потолку. Отражение медленно заливалось кровью. А затем Он отпустил его. И Спортакус отдернул руку в ужасе глядя на зеркало. Этот темно-магический артефакт питался им, пытался заглотить его, словно лиса — глупую зазевавшуюся мышь. Спортакус едва сдержал дрожь, когда отражение вновь дрогнуло и изменилось. Холод пробежал по спине, мышцы сжались, будто в ожидании удара. Спортакус невольно сделал шаг назад, но взгляд его оставался прикован к зеркалу. В животе завязался тугой узел, от которого мутило. Он видел яд, темнеющий в воде, видел стремительное движение руки, рассыпающего отраву по плодоносной земле, и это вызывало в нем липкое отвращение. Отражение не было просто образом — в нем чувствовалась чужая, извращенная воля. Личность. Но Спортакус не хотел этого видеть. Ему достаточно было знать, что натворил Он, этого так было слишком много. Эльф прикрыл глаза, справляясь с тошнотой. Когда он их открыл, то Злодей уже творил новые преступления: кражи, обман, взлом. Он не избегал насилия. Казалось, что эта Его версия не боялась идти напролом, без оглядки на риски и ущерб. Взгляд выцепил упавшее с зеркального стола письмо. Там, полустертые, но все еще узнаваемые буквы выписывали инициалы. Вензели этих букв, легкость наложения чернил… Спортакус видел уже такое. Видел много раз. Его имя! Это были инициалы его имени! Громкий давящий смех ударил ветром в грудь. Поверхность зеркала запузырилась. Смех стал громче. Он нарастал с громким свистом в ушах, с болью в груди. А потом стекло раскололось и разлетелось осколками по полу. Из недр тьмы потекла темная кровь, покрывая собой лепнину рамы, собираясь вязкой лужей и затекая всё дальше. Зеркало будто дышало, сквозь расщелины в стекле, выстуженный воздух доносил запахи гниения. Пульсация заставила тьму внутри двигаться, выталкивая всё больше и больше крови. — Назовись, светлый эльф, и я верну его имя. Кристалл отозвался колющей болью. Предостережение об опасности. Угроза. Спортакус начал отступать от зеркала, не оборачиваясь, но точно зная, что выход был буквально за ним. Он уперся в трубу в холодную трубу. Кровь медленно начала подтекать к ботинкам Спортакуса. Он не мог отдать собственное имя. Он любил Его, но он сможет добыть Его имя и без этой жертвы. В конце концов, кажется, Спортакус и правда его полюбил. Сердце билось гулко, срываясь с ритма, руки непроизвольно сжимались в кулаки. Нельзя было оставаться здесь. Нельзя было продолжать смотреть, как его смерть подбиралась всё ближе. Руку сдавило спазмом, когда Герой попытался использовать ее, чтобы подняться по трубе. Разрезанная стеклом плоть отказывалась заживать. Спортакусу нужно было выйти на свет, иначе ничего не выйдет. Отзвуки чужого смеха посылали вибрацию по металлу, но Спортакус перебарывал себя, заставляя тело работать, подтягивать его наверх, наружу. Люк впереди казался настоящим спасением. Темнота бункера словно тянулась за ним, хватаясь за одежду невидимыми пальцами. Стук сердца отдавался в горле. Один рывок — и он выбрался наверх, вывалился на ночь, наполненную запахом трав и свежестью весеннего воздуха. Он не остановился. Вдох-выдох, движение — прочь. Лишь когда бункер остался позади, а ветер снова запутался в волосах, Спортакус ощутил, как бешено колотится сердце. Он сжал кулаки, глубоко вздохнул. Заживление так и не началось. Страх сдавил грудь, холодными пальцами сжал позвоночник. В висках стучало — чувство опасности било в сознание настойчивым, гулким набатом. Спортакус шагал быстро, напряжение пронизывало каждое его движение — он будто пытался сбежать от чего-то, что он еще не осознавал, но уже знал: это следовало за ним. Город, казалось, спал, но сон этот был слишком глубоким. Слишком неживым. Тусклые окна не светились теплым желтым светом, как обычно. Они стояли темными провалами в стенах домов, похожие на око пустого, слепого взгляда. Даже фонари не давали привычного уюта — они, как замершие свечи, лишь едва пробивали окружающий мрак. Он не задержался ни перед одним зданием, ни перед одной улицей, и вскоре ноги сами привели его в парк. И тогда он почувствовал это. Воздух был неподвижен, холоднее, чем он должен быть в такую ночь. В листве деревьев не шевелился ветер. Трава под ногами не издавала ни единого звука, словно сделалась каменной. Всё было слишком неподвижно. Лишь кровь стекла с его ладони и питала черную почву. Но главное — небо. Спортакус поднял голову, и дыхание у него перехватило. Над ним простиралось бездонное иссиня-черное полотно, усеянное бесчисленными звездами. Они были яркими, резкими, мерцающими слишком живо — насмешливо и зло. Но узоры, которые они образовывали… Он их не знал. Всю свою жизнь Спортакус жил в небе. Он знал его, как знал движение своего тела, как знал каждый вдох ветра, каждую волну моря. Созвездия сопровождали его с самого детства. Они всегда были одни и те же. Всегда указывали путь домой. Но здесь… Здесь звезды складывались в нечто чуждое. В нечто неправильное. Спортакус замер, не в силах оторвать взгляд. Эти созвездия были не отсюда. Они принадлежали другому небу. Другому миру. Он вдруг осознал, что дышит слишком быстро. Что сердце стучит сильнее, чем должно. Он стоял под небом, которое не знал. А значит, мир вокруг него уже не был его миром. Он всё еще во тьме. И где-то в этой тьме было похоронено Его имя. Спортакус сел на влажную землю и закрыл глаза. О, как он скучал по Нему. Ехидный и недовольный, Он наверняка бы придумал какой-то гениальный план. Это было странно. Будто из-за какой-то глупой ошибки, какого-то нелепого просчета, он потерял Его. Как будто Он ушел, и Его место осталось пустым. Спортакус должен был думать о деле, о тревоге, что гудела в груди, о странном небе и беззвучном кристалле… но думал о другом. О Его низком голосе. О Его смехе, чуть хриплом, но всегда наполненном озорством. О том, как Он морщил нос, когда что-то не нравилось. О том, как в серых глазах вспыхивало что-то живое — насмешка, вызов, хитрость. Но сейчас этого не было. Был только пустой город. Спортакус с силой выдохнул, собирая себя по кусочкам. Тоска — это слабость. Сейчас не время. Спортакус открыл глаза и его словно окатило ледяной водой. Шепот был повсюду. Его окружили Тени. Он не шел с одной стороны, не звучал ни спереди, ни сзади. Он витал в воздухе, соскальзывая с ветвей, как первый снег, дрожал в траве, таял в неверных бликах чужих звезд. — …его нет здесь… — …он там, где отражения становятся плотью… — …в зеркалах, в воде, в тенях… Спортакус поднялся и сделал шаг вперед, но стоило ему это сделать, как шепот тут же захлестнул его, будто шагнув он разорвал пленку между мирами. Голоса говорили все быстрее, наслаиваясь друг на друга, путаясь, перебивая сами себя. — …ищи его имя… — …оно там, где остались лишь отражения… — …где прошлое живет в осколках… Тени не подходили ближе. Они оставались в темных углах парка, застыв у подножий деревьев, под скамейками, между выступающими корнями. Но они двигались. То рассыпались клочьями, то снова собирались воедино, вытягиваясь в фигуры — высокие, сутулые, с удлиненными руками и безликими лицами. Их силуэты смутно напоминали кого-то. Знакомые очертания. Спортакус не знал, кто перед ним, но нутром чувствовал: он должен понять. — …не теряй след…

— …не дай имени исчезнуть…

Где-то впереди, сквозь густую темноту, блеснул огонек. Как отдаленный отсвет чужого фонаря. Или света в окне. Или… отражения?

— …иди…

— …но помни…

— …в зеркалах он цел… но здесь его больше нет…

Шепот угас, как догорающая искра, и в наступившей тишине Спортакус сделал шаг вперед.