Years ago, when I was younger

Робби чуть подтолкнул его, и Спортакус не сумев сориентироваться вовремя, упал на рыжее пушистое кресло. Раненная ладонь прижималась к груди, избегая меха. Он чуть неловко повернулся в кресле. Эльф глубоко вдохнул. Воздух здесь был иным: непривычно плотным, живым, с запахом пыли и сладких пряностей, с теплом, которого не было в холодной пустоте зеркального мира. Кроме того, Спортакус скучал по Робби. Эта мысль пришла легко, без сомнений, как истина, которая не требовала доказательств. Он скучал даже не за те бесконечные часы, что провёл в заточении, а задолго до того — в момент, когда перестал его помнить. Без него мир был неправильным. Теперь Робби был рядом. Настоящий. Тёплый. Реальный. Наконец, Неблагой предстал перед его глазами. Он выглядел уставшим. Это бросилось в глаза эльфа самым первым. Синяки, осунувшееся лицо. Что случилось с Робби в том мире? Спортакус не мог отвести взгляда, будто боялся, что это лишь очередная иллюзия, что Робби снова растает, как тени в зеркальном мире. Но нет — он был настоящим. Слишком настоящим. Взгляд Спортакуса жадно ловил каждую деталь: тёмные волосы в беспорядке, следы пепла на одежде, искры магии, всё ещё тлеющие на кончиках пальцев. Лёгкая усмешка, но в глазах — усталость, тревога, что-то большее, что-то, от чего его сердце сжалось. Робби. Гланни. Имя наконец-то звучало правильно, глубоко внутри, как возвращённая часть самого себя. Спортакус чувствовал, как дрожь пробежала по телу, но теперь уже не от холода — от чего-то иного. Волнение кипело в крови. Хотелось коснуться, убедиться, что тот не исчезнет. Хотелось сказать что-то важное, но голос застрял в горле, уступая место только тихому, прерывистому выдоху. Он был здесь. И Спортакус не собирался отпускать его снова. Глаза, наполненные ночной тьмой и пурпуром, смотрели внимательно и строго, оценивая эльфа. И хотя, Спортакус знал, что тот выискивал травмы или что-то подобное, он покраснел. Он полулежал в рыжем мехе, в кресле-кровати Робби. Его одежда местами была порвана, волосы и уши были видны. Спортакус ощущал себя практически голым. Видимо, Робби догадался о мыслях эльфа, потому ничем иным нельзя было объяснить то, как растянулись в ухмылке его губы. Фея оскалила острые зубы, облизнулась и ещё более тщательно прошлась взглядом по телу Спортакуса. Он почти чувствовал этот взгляд на своем теле. Спортакус чуть напряг мышцы, подставляясь под него, и шире развел бедра, насколько позволяло кресло. Внимательно, слишком внимательно. Этот взгляд изучал, касался, огибал каждую линию его тела, задерживался на сильных руках, на рельефе груди, скользил по ключицам. Будто касался, даже не притрагиваясь. И это наверняка должна была быть ещё одна форма насмешки или тонкого издевательства над эльфийским консервативным воспитанием. Но Спортакусу это нравилось. Нравилось внимание этого могущественного Неблагого. Робби мог бы вернуться в земли фейри и получить любого, это было ясно как день. Он сильная фея со своей собственной территорией. Он харизматичен и красив. Но эта фея смотрела на него. Он чувствовал себя живым, чувствовал, как пульс отбивает ритм в ушах. Он знал о своей силе, знал, как его тело двигалось — выверенно, с точностью до доли секунды, плавно, но с мощью, скрытой под кожей. Он гордился этим. И сейчас — впервые — ему хотелось не просто двигаться, но и видеть, как на это смотрит Робби. Как его взгляд задерживается, как в нем мелькает что-то, похожее на восхищение, на желание. Он хотел ещё. Хотел, чтобы эта могущественная фея смотрела только на него. Чтобы тёмные глаза следили за каждым его движением, каждым вдохом. Чтобы в этом взгляде не было насмешки, не было равнодушия — только это напряжённое внимание, этот жар, это притяжение. И если для этого нужно было показать, насколько он силён, насколько ловок, насколько уверен в себе, — он бы это сделал. С удовольствием. — Теперь ты дразнишь меня, эльф? Спортакус встретился с ним взглядами. Всё было как в замедленной съемке. По щелчку пальцев, Робби оказался прямо между его бедер. Он сидел на коленях, его ладони легли на грудь Спортакуса. Эльф почти задохнулся от контакта. Прикосновение и обжигало, и обдавало холодом. — А ты не боишься быть съеденным, эльф? Спортакус посмотрел на зубастую улыбку, скользнул взглядом на длинные накрашенные ногти, на ставший видимым лисий хвост. Буквально мгновения назад такая же Неблагая фея хотела его сожрать. Губы высохли. Кажется, Спортакус сошел с ума. — Думаю, тогда мне стоит обрадоваться, что я в лапах хищника, а не падальщика. Робби зарычал. Грубое и низкое рычание шло откуда-то из груди феи. Спортакус видел понимание на лице Робби. — Никто не может претендовать на принадлежащее мне. Острые когти скользнули вдоль шеи, разгоняя мурашки по коже. Горячие пальцы остановились на загривке эльфа. Спортакус приподнял голову, обнажая горло. Он был в безопасности, он доверял Робби. Он принадлежал ему. Довольное рычание раздалось между ними и Спортакус почувствовал, как его тело отзывалось на это. Как затрепетало внутри. Спортакус всю жизнь был героем. Он прилежно тренировался и учился, чтобы бороться со злодеями и преступниками. Ему пришлось одолеть не мало плохих парней (и девчонок, на самом деле), чтобы заслужить свой титул Героя. И хотя Спртакус не обладал сильной магией или чем-то впечатляющим, кроме живучести и физических характеристик чуть-чуть лучше человеческих, он никогда не сдавался злодеям и не позволял тем брать над ним верх. Робби взял его душу без сопротивления. Острые зубы нежно прикусили кожу. Чувство опасности заставило мурашки пробежаться по коже, дыбом поднимая волоски по телу. Затем был горячий влажный язык. Вместе с жарким дыханием, он широко прошелся по месту укуса. И ощущался как награда. Он знал, что это было неправильно. Знал, что в глазах его народа это было бы постыдно, нечистиво, чуждо их природе. Эльфы верили в порядок, в предопределенность, в священную цель каждого союза. Их мир был строг, лишен излишеств, наполнен смыслом. Они принимали лишь то, что давало новую жизнь, укрепляло их род, вело к продолжению. А он? Он был здесь, в тёплом полумраке, с сердцем, гулко отдающимся в груди. С кожей, горящей от чужих прикосновений. С желанием, которое не имело ничего общего с долгом. И всё же... Лёгкое покалывание там, где только что сомкнулись чужие губы, медленный жар, растекающийся по телу... Разве это могло быть чем-то постыдным? Разве могло быть неправильным то, что наполняло его силой, что отзывалось в самой его сущности — живым, чистым восторгом? Это было бы позором. Непростительной ошибкой. Он мог представить себе, как смотрели бы на него другие: с холодной отстранённостью, с сожалением — или даже с отвращением. Связь с мужчиной ради удовольствия — это было постыдно. Но то, что его мужчиной был фея… Неблагой. Темный, коварный, чуждый его народу. Нечистый для эльфов по своей природе. Его магия неотделима от обмана и тьмы, его власть строилась на ином — зыбком, изменчивом, неведомом. Фею невозможно было приручить, нельзя было довериться. Эльфийское общество не просто осудило бы его — они бы отвернулись от него. Но он любил Робби. Неважно, как неправильно это могло бы показаться другим. Неважно, что скажут эльфы, что их строгий мир отверг бы его за одну только мысль об этом. Робби был его полной противоположностью — темным, язвительным, опасным. Тогда как Спортакус привык быть прямолинейным и честным, вся суть его была солнечным светом. Их различия должны были отталкивать, но вместо этого только сильнее притягивали его. Всё, что в Робби было чуждым, загадочным, запретным — лишь добавляло остроты. Любовь жгла внутри — яркая, требовательная, почти болезненная. Она требовала близости. Хотела, чтобы Робби был рядом, здесь, в его руках. Спортакус не мог больше держаться. Он хотел почувствовать его, ощутить его тепло, его вес, его дыхание. Хотел притянуть ближе, сократить это мучительное расстояние между ними. Хотел, чтобы Робби принадлежал только ему точно так же, как сам Спортакус принадлежал Робби. Его руки легли на бока феи, чуть сжали, ощущая его мягкость. Спортакус неуверенно погладил их пальцами, а затем скользнул по ребрам выше, нежно касаясь и переходя на спину. Робби не вырывался, когда Спортакус потянул его ближе. Всё ещё опасный хищник, но он позволял приласкать себя. Острые зубы угрожающе клацнули, когда Спортакус прижал их с Робби друг к другу. Чувствительное ухо обожгло дыханием, и эльф выдохнул. По краю уха прошелся язык, заставляя нервные окончания трепетать. Это было приятно. Жар и влага, устойчивое давление. Если бы он знал раньше, как восхитительны могли бы быть прикосновения к ушам, то не смог бы перестать об этом думать. Хотя возможно, что все дело в том, кто касается их. Спортакус слегка дернулся всем телом, когда зубы Робби прихватили хрящик. Неблагой мог сжать челюсти, нанести непоправимую травму его уху, но вместо этого лишь игриво пососал кончик и отпустил. - Я могу сделать с тобой всё, что захочу, эльф. - Да, Робби, я весь твой. Робби вновь зарычал, но в этом звуке было что-то ужасно довольное. Он рычал как большая кошка, пантера или тигр, после сытного ужина. Его грудь вибрировала, и Спортакус едва сдерживал ответную дрожь. На самом деле, Робби был огнем, от которого невозможно было оторваться. Опаляющим, ярким, притягательным. Спортакус чувствовал его силу, ощущал жар, что исходил от него, и хотел еще, ближе, крепче. Он запустил пальцы под жилет феи и не встретил ни грамма протеста. Более того, Робби вновь принялся посасывать кончик его уха, а свободными руками расстегнул футляр с кристаллом. Кристалл Спортакуса был его сердцем, его сутью. Чистый, светлый камень, впитавший в себя долг, веру, саму его природу. Никто, кроме него, никогда не держал его в руках. Никто, кроме него, не знал, как он ощущается — пульсирующее тепло, едва уловимая вибрация, что отзывалась в груди. И все же он позволил широким крепким пальцам Злодея достать его из металлической оболочки. Это был момент тишины, почти священный. Робби не пошутил, не съязвил. Он просто смотрел, как голубоватый свет ложится на его ладонь, расползается по коже призрачным свечением. Спортакус не боялся. Ни на мгновение, ни на долю секунды. Это казалось естественным — так же, как позволять ему касаться себя, говорить с ним без масок, быть рядом. Они столько лет были врагами, но сейчас это казалось чем-то далеким, ненастоящим, будто историей из книги, что перечитываешь с недоверием. Робби смотрел на кристалл, словно он был чем-то хрупким, необычным, особенным. Не оружием, не инструментом, а частью самого Спортакуса. Понимание было на его лице. Когда тот взял камень в руки, ничего не изменилось. Кристалл не погас, не почернел, не вспыхнул тревожным светом. Он просто сиял, продолжал пульсировать в такт быстрому биению сердца Спортакуса. Как будто признал Робби. Спортакус улыбнулся. Почти благоговейно, Робби положил его на ближайшую поверхность, укладывая с такой заботой, словно это был драгоценный камень или хрупкая снежинка, которая может растаять от неосторожного движения. Спортакус наблюдал за ним, и в груди расплывалось теплое, томительное чувство. Ему не нужно было слов, чтобы понять — Робби не только принял его доверие, но и ответил на него, обращаясь с кристаллом, как с чем-то ценным. Как с чем-то, принадлежащим ему самому. И тут Робби поднял на него взгляд. В пурпурной радужке молниями разбегались серебряные прожилки. Волшебные искры в его глазах блестели и завораживали, и не важно, что фея не использовал магии. Спортакус не помнил, кто из них первый потянулся к поцелую. Он помнил лишь жар, нежность и голод поцелуя. Губы феи были сладкими, от них кружилась голова, а тело становилось таким легким и тяжелым одновременно. Они притягивали друг друга, сжимали в своих руках. Мяли мягкую плоть и мышцы, царапали кожу. Это было больше, чем желание. Это было жадное, ненасытное притяжение, необходимость, сродни жажде. Спортакус никогда не чувствовал себя таким живым. Он не помнил, когда они остались без одежды. Возможно, Робби вновь применил магию. Он чувствовал себя опьяненным, когда острые длинные когти феи с нежностью пробежались вдоль его торса. Спортакус глубоко доверял нависшему над ним хищнику. Пушистый хвост ненамеренно щекотал его его бедра. Спортакусу невыносимо хотелось большего. Он хотел, чтобы Робби сжимал его крепче, хотел больше опасных укусов и его тело так близко к своему, насколько это возможно. Робби усмехнулся, лениво, почти мурлыча, и наклонился ближе, будто собирался прошептать что-то на ухо. Но вместо слов он лишь провёл пальцами по чувствительной коже, наблюдая, как Спортакус вздрагивает и приоткрывает губы в неровном выдохе. — О, эльф, — голос его был наполнен не то восхищением, не то насмешкой, — какой же ты отзывчивый. Стоит мне лишь коснуться тебя, и ты уже... Спортакус едва слышал его слова, утопая в ощущениях, в лёгкой, обжигающей дрожи, что пробегала по телу вслед за каждым прикосновением. Его разум плыл, мысли спутались. Он чувствовал себя опьянённым — не вином, не магией, а самим Робби, его дерзкими руками, его вниманием, его уверенностью в том, что он может управлять им, играть с ним, как захочет. И самое страшное было в том, что Спортакусу это нравилось. — Гляди-ка, мой герой, ты всегда такой непоколебимый — и так легко дрожишь теперь подо мной. Голос Робби был низким, тягучим, и он говорил так, будто его забавляло происходящее, но в глубине глаз пряталась тёмная искра. Он склонился чуть ближе, так, чтобы дыхание щекотало кожу. Он не просто дразнил — он исследовал, испытывал границы дозволенного, с явным удовольствием следя за тем, как напрягается Спортакус, как его дыхание сбивается. Робби словно играл с добычей, но не спешил нападать, растягивая удовольствие, наблюдая, как герой реагирует, как ищет слова, как теряется на долю секунды. Спортакус с силой сжал бедра Робби. Широкие, полные, и при этом такие сильные. Его пальцы погружались в мягкую плоть, сминали ее, наслаждаясь этим. — Такой сильный, такой правильный… а теперь совсем не можешь держать себя в руках, — усмешка коснулась губ феи, когда он лениво провёл взглядом по лицу Спортакуса, наслаждаясь каждой ноткой появившегося смятения в его глазах. Не то, чтобы Спортакус был из тех, кому вечно нужно всё контролировать. Но Робби был прав — всего один поцелуй и вот он уже сходит с ума, трепещет и жаждет. Спортакус чувствовал, как сердце отбивает горячий, нетерпеливый ритм в груди, подгоняя его вперед, к губам, к рукам Робби, к его магии, опаляющей, манящей. Он хотел его. Хотел его прикосновений, его близости, хотел утонуть в этом новом, странном счастье. Но вместе с тем, в глубине души шевелился страх. Он всегда был героем. Сильным, дисциплинированным, готовым в любую минуту рвануться на помощь. Его тело принадлежало не только ему, но и делу, которому он служил. А сейчас оно горело желанием, влекомое не долгом, не обязанностью, а чем-то личным, глубоко интимным. А что, если это сделает его слабее? Если Робби – его злодей, его противоположность – заберет у него что-то важное? Что, если этот огонь, эта страсть отнимут частичку его силы, его призвания? Но когда пальцы Робби скользнули по его коже, когда он услышал его низкий, тягучий смех, в глазах вспыхнули искры, а страх потух, уступая место другому чувству. Глубокому, всепоглощающему. Робби не был его врагом. Робби был его. Робби не был просто тенью, скользящей на грани его жизни, не был просто противником в бесконечной игре. Он был чем-то большим, чем-то незаменимым, частью его самого. И если это было неправильно, то пусть весь мир станет неправильным вместе с ним. Спортакус крепко прижимает Робби к себе, чувствуя, как горячо его тело. Робби замирает, но не отстраняется — напротив, едва уловимая дрожь пробегает по его спине, выдавая его куда больше, чем он сам, наверное, хотел бы. — Дрожишь? — Спортакус наклоняется ближе, касаясь губами линии уха, и голос его звучит ласково, почти невинно, но с оттенком едва сдерживаемой игривости. — Неужели холодно? Он чуть сильнее сжимает фею в объятиях, позволяя своим ладоням скользнуть на его спину, ощущая, как затаенный трепет пронзает тело Робби. Кожа на спине феи была более сухой и шершавой, но Спортакус почти не обратил на это внимание. — Или причина в чём-то другом? — добавляет он, улыбаясь в шею, давая понять, что заметил реакцию. Робби довольно вздыхает, будто сдаётся, но в его голосе всё равно звучит насмешка: — Ладно, ладно, ты победил, герой. Забирай трофей. Он расслабленно опускает голову на плечо Спортакуса, позволяя себе раствориться в его тепле, но при этом ухмыляется. — Надеюсь, ты умеешь быть аккуратным со своими наградами. Хотя, — он поднимает взгляд, лукаво сверкая глазами, — мне почему-то кажется, что ты их предпочитаешь получать… с боем? Спортакус больше не мог сдерживаться. Всё внутри него было напряжено, огонь желания жёг изнутри, а терпение — таяло, как лёд на солнце. Его пальцы нырнули в гладкие, намазанные гелем волосы Робби, разрывая идеальную укладку, и он потянул его к себе, резко, нетерпеливо. Поцелуй был жадным, властным, но в то же время дрожащим от переполняющего волнения. Он чувствовал, как Робби чуть вздрогнул, как его пальцы сжались на мышцах груди. Но вместо возмущённого возгласа или язвительной реплики — только низкий, довольный смешок, обрывающийся в глубине поцелуя. — Тебе правда нравится так со мной играть, Робби? — спросил Спортакус, когда оторвался от него. Его голос стал тише, почти шёпотом. Он ощутил, как в его груди нарастает давление, будто воздух вокруг них стал плотнее. Он больше не хотел останавливаться. Робби смотрел на него, и на мгновение его взгляд стал немного мягче. Он немного откинулся назад на стуле, но его поза не была расслабленной — наоборот, он был всё таким же соблазнительно недосягаемым. — Ты ведь тоже не можешь остановиться, правда? — его голос был почти шёпотом, и он подался вперёд, как будто приглашающим жестом, не отрывая взгляд от Спортакуса. Спортакус почувствовал, как его пульс ускоряется. Внутренний огонь, который разгорался в нём, не давал покоя. Между ними было только несколько сантиметров, а в воздухе висела напряжённость, которая с каждой секундой становилась всё сильнее. — Ты больше не боишься, что я окажусь опасным? — спросил Спортакус, его голос стал низким и напряжённым. Его грудь приподнялась с каждым вдохом, и он чувствовал, как между ними нарастает тот невидимый, но очень ощутимый контакт. — Нет. Ты мой, Спортакус. Эльф с шумом выдохнул, удовольствие растекалось внутри огненной лавой. Робби не мог не знать, что с ним делал. Как каждый отзвук его истинного имени превращался в сладость на языке феи. Как его горячая и холодная магия вливалась в саму сущность Спортакуса и всё, чего ему хотелось, это чтобы Робби повторял его имя вечно. — Тогда, возьми меня. И Робби действительно взял его. Он кусал и зализывал укусы, он сжимал и сдвигал Спортакуса по креслу, будто тот ничего не весит, он был ненасытен, неряшлив, но бережен. Он брал его на пушистом рыжем кресле, и глаза его были полны пурпура. Тьма, плотная и густая, то и дело становилась явной, загоралась пламенем и дымом на коже феи. Обжигала, но не ранила эльфа. Робби склонился ближе, его голос звучал низко, чуть хрипло, обволакивая, проникая под кожу. — Ты принадлежишь мне, — прошептал он, кончиками пальцев очерчивая линию скулы Спортакуса, заставляя того задержать дыхание. И слова эти не были просто дерзкой игрой или случайным капризом. Спортакус ощущал их правдивость каждой клеточкой тела. Он принадлежал. Не как пленник — нет, он никогда не был бы чьим-то пленником. Он принадлежал Робби так, как солнце принадлежит небу, как буря принадлежит ветру, как герой принадлежит своему призванию. И это было правильно. Было влажно и жарко. Эльф чувствовал себя поглощенным чувствами, магией и самим Робби. Ему было хорошо. Восторг плескался внутри каждый раз, когда Неблагой вынуждал его проехаться всем телом по меху. Метки горели по всему телу. Спортакус утонул в ощущениях, позволив себе забыть обо всём, кроме того, что творили с ним руки и губы Робби. Мир сузился до одной единственной точки — той, где пересекались их тела, дыхания, желания. Он был раскалённым, горящим, затерянным во вспышках удовольствия, и каждая из них неумолимо вела его обратно к одному неоспоримому факту. Всё это дал ему Робби. Не враг, не соперник, не тёмная фея с коварными планами, а тот, чьи пальцы изучали его с ласковым нетерпением, чья магия обволакивала, не сковывая, а распахивая перед ним новый мир. Тот, кто забрал его себе и кому он сам отдался — охотно, без остатка. Тот, кого он чуть не потерял. Слезы сами потекли из глаз. Всё было слишком — слишком ярко, слишком остро, слишком глубоко. Всего этого было слишком много. Удовольствия физического, глубоких горячих чувств, ощущения принадлежности. Он чувствовал, как внутри что-то размыкается, растворяется, будто стены, которые он даже не осознавал, рухнули разом, оставляя его уязвимым, открытым, настоящим. Робби замер, на доли секунд полностью останавливаясь, а потом мягко, бережно провёл пальцами по его лицу, стирая солёные дорожки. Его прикосновения были едва ощутимыми, но в них было столько нежности, что Спортакус едва не задохнулся от нахлынувших чувств. — Ох, эльф... — тихо пробормотал Робби, и в его голосе не было ни капли насмешки, только ласковое, тёплое мурлыканье. — Ты же весь светишься... Он продолжал гладить его, легко, успокаивающе. Длинные пальцы скользили по спине, по волосам, а потом Робби прижался ближе, скрывая его в своих объятиях, согревая, даря ощущение, что всё в порядке. — Я здесь, — прошептал он, чуть коснувшись губами виска. — Всё хорошо. Я держу тебя. Он был защищен, в руках своей любви. Спортакус мог позволить себе быть слабым, пока Робби заботится о нем, пока Робби утверждает свои права на него. Пока Робби любит его.