Теория хаоса

утверждает кровь мою и поцелуи лучшая судьба чем мудрость

Э. Э. Каммингс

— Он прислал мне письмо, — говорит Гарри, когда они отходят на достаточное расстояние от «Сладкого королевства», чтобы никто не мог их подслушать. Драко чуть было не спрашивает, о ком он говорит, прежде чем до него доходит. — Сириус? Гарри кивает. — Он использовал сыворотку правды профессора Снейпа на суде, и им пришлось его освободить, — говорит он. — Похоже, он хочет… Драко поднимает бровь, откусывает кусочек Сахарного пера и молчит. — Похоже, он хочет наладить отношения или что-то в этом роде, — заканчивает Гарри неуверенно. — Оказывается, он мой законный крестный отец. — А ты сам хочешь наладить с ним отношения? — спрашивает Драко, надеясь, что его голос звучит нейтрально. — Не знаю. Нет. Не совсем. Он кажется мне каким-то заносчивым. Драко пожимает плечами. — Справедливости ради, ты застал его в очень неудачный момент. — Наверное. — Думаю, он чувствует какую-то обязанность быть частью твоей жизни, — говорит Драко. — Твой отец был его лучшим другом. Может, он просто хочет… ну, знаешь. Гарри смотрит на него вопросительно. — Хочет что? Драко делает пренебрежительный жест рукой. — Взять на себя что-то вроде отцовской роли. Не знаю. Он же твой крестный отец. Возможно, он чувствует ответственность за тебя. Его реакция последовала не сразу. Гарри поднимает голову и смотрит в небо — чистое и ярко-голубое, залитое солнечным светом, наполненное свежестью и ароматами приближающегося лета. Хогсмид — да и вообще вся шотландская сельская местность — прекрасны в это время года. — Думаю, я предпочитаю профессора Снейпа, — говорит он после продолжительной паузы. — Ну, это очевидно, — отвечает Драко. — Тут даже сравнивать нечего. Гарри улыбается. — Ну что, день рождения хорошо прошел? — Да, спасибо, что спросил, — отвечает он, зеркально улыбаясь. Наступает момент тишины, пока они неспешно возвращаются к вокзалу. — Я купил тебе подарок на день рождения, — внезапно выпаливает Гарри, незадолго до того, как его лицо искажается от боли, словно он не хотел этого говорить. Драко хмурит брови. — Э-э, — говорит он, — ладно, — он удивляется, почему Гарри так нервничает. — Я… Они замедляют шаг и останавливаются. Гарри лезет в свою сумку через плечо и вытаскивает сверток. Он завернут в блестящую серебристую бумагу и перевязан голубой лентой. По размеру он примерно с небольшую книгу в мягком переплете, и Драко замечает по складкам на упаковке, что ее не раз теребили и трогали в течение нескольких месяцев, хотя выглядит она все еще довольно хорошо. — Вообще, я купил его сначала как рождественский подарок, но я так и не… Драко не до конца понимает, к чему ведет Гарри, но нервное выражение его лица вызывает в нем странное, щекочущее волнение. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Драко наконец смог дать точное название тому, что он чувствует к Гарри, хотя он до сих пор не уверен, что с этим делать. Пока его стратегия сводилась к тому, чтобы «притворяться, будто тебе не хочется поцеловать своего лучшего друга». В целом, она работала. Более или менее. — Вот. Он протягивает Драко подарок. Драко доедает свое Сахарное перо, прежде чем взять его. Когда он снимает ленту и открывает крышку, он видит бабочку. Но нет — это не бабочка, не совсем. Она, безусловно, выглядит как бабочка — как большая, красивая бабочка-монарх с нежным, почти невесомыми крыльями, — но, присмотревшись, Драко понимает, что это всего лишь ее имитация, аккуратно уложенная на подушку из шелка. — Это волшебная татуировка, — говорит Гарри. — Они могут появляться и исчезать. И они немного двигаются, когда к ним прикасаешься. Смотри. Гарри протягивает руку и проводит пальцем по одному из крыльев бабочки. Она странно вздрагивает, а затем поднимается на несколько дюймов над коробкой. Драко вспоминает прошлый День святого Валентина, открытку, полную бабочек, и его живот болезненно сжимается. — Гарри, — шепчет Драко, пораженный. Драко знает, что только очень дорогие, высококачественные татуировки двигаются и могут быть удалены. В сочетании с почти фотореалистичным рисунком он даже представить себе не может, сколько это стоило. — Я знаю, это может быть немного… — рот Гарри кривится. — Но я подумал о твоем увлечении хаосом. — Эффект бабочки, — подсказывает Драко. — Да. Я подумал, это может быть хорошим символом. Драко смеется, хотя смех получается какой-то прерывистый. — Бабочка не символ хаоса, — говорит он. — Нет? — Нет, Гарри, это символ… Драко смотрит на него, и ему приходится буквально прикусить язык, чтобы не закончить предложение. Тебя, хочет сказать Драко, но не говорит. Это символ тебя, того, что ты чувствуешь ко мне, того, что я чувствую к тебе. Гарри смотрит на него, выглядя таким же взволнованным, как и Драко. Он чувствует легкое трепетание на запястье и опускает глаза. Бабочка растекается по его коже, словно сливаясь с ней, и начинает подниматься вверх по предплечью. Драко наблюдает, как она исчезает под закатанным рукавом его рубашки, затем снова появляется у воротника, взмахивает крыльями и замирает у самого его сердца. — Это прекрасно, — говорит Драко, потому что это правда. И потому что ему кажется, что сердце сейчас разорвется на части. Он смотрит на Гарри, и Гарри смотрит на него. — Драко, — начинает Гарри, — я… Драко сглатывает. Гарри стоит ближе, чем мгновение назад. Это его пальцы касаются ладони Драко легким, почти невесомым прикосновением. Это его дыхание касается губ Драко. И он собирается его поцеловать, внезапно понимает Драко. Его глаза полузакрыты, когда… — Эй, Драко! Поттер! Сердце Драко чуть не выскакивает из груди. Он резко оборачивается и видит Энтони Голдштейна — еще одного когтевранца, одного из тех, с кем у него вполне дружеские отношения. Тот стоит в нескольких ярдах от них и машет рукой. — Поезд отходит! — кричит он. — Мы, — запинается Драко, — мы должны… п-поезд… — Да, — выдыхает Гарри. — То есть… да. Пойдем. Они направляются к станции Хогсмид. Драко чувствует, как бабочка трепещет у него на груди, и ощущает призрак почти-случившегося поцелуя на губах.