Теория хаоса

О, любовь! О, пламя! Однажды он Одним долгим поцелуем всю мою душу Через губы мои извлёк, Как солнечный свет испивает росу.

Альфред Теннисон

— Ты меня не слушаешь, да? Взгляд Драко проясняется, и он отворачивается от окна. — Нет, — признается он. — Прости. Гарри хмурится, хотя не выглядит расстроенным — скорее, обеспокоенным. — Ты в последнее время такой тихий, — говорит он. — Просто много думаю, — уклончиво отвечает Драко, снова переводя взгляд на окно. Солнце опускается за холмы, заливая шотландскую сельскую местность золотисто-оранжевым светом. — Ты всегда много думаешь, — говорит Гарри. — Но раньше это не мешало тебе говорить. Драко прислоняется головой к окну купе, не отвечая. — Так я понимаю, ты не в восторге от Турнира Трёх Волшебников? Драко требуется мгновение, чтобы прокрутить в памяти разговор, к которому он до этого прислушивался лишь наполовину. — Не знаю, — говорит он после короткой паузы. — Наверное. Думаю, это, по крайней мере, будет интересно. — Я его жду с нетерпением, — говорит Гарри с заразительным энтузиазмом. — Звучит потрясающе. Хотя меня немного тревожит тот факт, что его, кажется, отменяли из-за какой-то резни. — Это было сотни лет назад, — уверяет его Драко. — Уверен, на этот раз будет гораздо менее смертельно. — Ты хотел сказать, что смертей не будет вовсе? — О нет, я совершенно уверен, что будет хотя бы немного смертей. Это же Турнир Трёх Волшебников — без этого никак. — Квиддич и его бладжеры, шахматные фигуры, убивающие друг друга, Взрывающиеся карты, которые в буквальном смысле взрываются, а теперь ещё и Турнир Трёх Волшебников, на котором погибают люди, — говорит Гарри. — Что это за одержимость у волшебного общества кровавыми развлечениями? — Высокие ставки делают всё интереснее, — отвечает Драко, и выгибаясь, он медленно, лениво потягивается, запрокидывая голову и вытягивая руки к потолку. Когда он вновь падает обратно на сиденье, он замечает, что Гарри смотрит на него, покраснев и выглядя слегка взъерошенным. — Все в порядке? — Что, — это не совсем похоже на вопрос. Гарри прочищает горло и повторяет: — В смысле… что? Да. Всё хорошо. Драко тяжело вздыхает и снова смотрит в окно. Он подтягивает колени к груди. Ему хочется снова погрузиться в свои мысли — и в то же время ему этого совсем не хочется. Его мысли тёмные и ужасные, но мир вокруг темнеет так же быстро, становясь столь же ужасным. Проходит мгновение тишины. — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спрашивает Гарри. Драко колеблется. — Мне страшно, — говорит он. — И это все? Драко смотрит на Гарри, который улыбается. Драко тает — совсем чуть-чуть, смягчаясь, словно растопленный шоколад. — Бояться — это нормально, — говорит Гарри. — Не для меня, — отвечает Драко. — Я становлюсь глупым, когда боюсь. — Ты никогда не бываешь глупым. Бабочка, которая уселась на его бедро, мягкими трепещущими движениями перемещается на его живот. Драко чуть крепче обхватывает свои ноги. — Но я правда глупею, — настаивает Драко, — когда мне страшно. Это проблема. Мой разум просто отключается, и я не могу думать. Какой от меня толк, если я глупый? Гарри хмурится. — Не говори так. В тебе есть нечто большее, чем твой мозг. — Но это, скорее, моё самое полезное качество, — говорит Драко. — А при нынешних обстоятельствах мне нужно оставаться собранным. Я не могу позволить себе бояться, потому что не могу позволить себе глупеть. Это может стоить мне жизни. Это может стоить тебе жизни. — Драко… — И я не могу просто взять и перестать бояться, — продолжает он, крепко зажмурившись. — Я вижу всё это, словно карту в голове, и шансы пугают до ужаса. Всё, что может быть потеряно — и в войне, и в поражении… — Драко. Рука Гарри касается его кожи, в том месте, где шея встречается с плечом. Драко открывает глаза и встречается с его взглядом — и в этот миг забывает, как дышать, как говорить, как мыслить. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, — говорит Гарри. — И у меня есть подозрение, что ты не позволишь, чтобы что-то случилось со мной. Значит, у нас просто нет права умереть. Большой палец Гарри скользит по краю челюсти, медленно, плавно, почти лениво приближаясь к нижней губе. Драко с трудом сдерживает дрожь. — Это тавтология, — говорит Драко. Или, может быть, цикличность. Драко не уверен. Судя по всему, он бывает таким же глупым, когда хочет поцеловать Гарри, как и когда боится. А это может стать проблемой, учитывая, что в последнее время он почти всё время хочет поцеловать Гарри. Его большой палец всё ещё на губах Драко, и Драко надеется, что Гарри не заметит, как он невольно тянется к его прикосновению. Он ощущает уже знакомую близость, жар его тела, приближающегося к нему, и бешеный ритм собственного сердца, отдающийся в горле. Между ними три мучительных дюйма — три дюйма и целая пропасть, и кажется, что прежде чем они преодолеют это расстояние, сгорят звезды и разорвутся галактики. Они тянутся друг к другу — медленно, но неизбежно, как парадокс Зенона, и Драко прикрывает глаза, а затем… едва уловимый жар касается его губ, и все бесконечности рушатся одна за другой… Дверь купе с грохотом распахивается, и они резко отшатываются друг от друга. Драко врезается плечом в стену и едва не вскрикивает от боли. — Эй, — говорит Энтони Голдштейн, ненавистный разрушитель поцелуев, который уже дважды вмешивался не вовремя. — В двух вагонах отсюда идёт большой турнир по Взрывающимся картам между Когтевраном и Пуффендуем. Драко, ты же умеешь считать карты? Драко хочется накричать на него за худший выбор момента в мире, но он не делает этого. Вместо этого он говорит: — Что? — Давай, приятель, — говорит он, — твоему факультету нужна твоя помощь. — Верно. То есть… да. Ладно. Он смотрит на Гарри, который поправляет галстук. — Верно, — снова говорит Драко.