Теория хаоса

Злу трудно завладеть непокорной душой.

Урсула Ле Гуин

А затем он приходит в себя с судорожным вдохом. — С возвращением. Прежде чем Драко полностью обретает контроль над своим телом, он ощущает тупую боль в боку и еще одну — в руке. И сразу же в голове вспыхивают образы — Турнир Трех Волшебников, кубок, кладбище… — Прошу прощения за столь долгое ожидание. Пришлось принять особые меры. Он пытается поднести руку к боку, но обнаруживает, что что-то холодное и металлическое удерживает его за оба запястья. С трудом разлепляя тяжелые веки, он видит, что прикован к каменному полу массивными железными кандалами. Сердце начинает бешено колотиться. — В конце концов, ты ведь не просто какой-то там пленник, верно? Комната просторная, темная и холодная, и глазам Драко требуется время, чтобы привыкнуть. В дальнем конце стоят две фигуры — высокие, худощавые. Всего один факел освещает помещение, и они заслоняют его свет, погружаясь в собственные тени. Драко сглатывает, прекрасно зная, кто перед ним. — Ты знаешь, почему тебя сюда привели? Драко не отвечает. Он не может. Его охватывает леденящий ужас, который парализовал бы его полностью, если бы не неконтролируемая дрожь. Более высокая из двух фигур скользит вперед, и по телу Драко прокатывается волна ужаса, когда в полутьме проступает мрачное, похожее на череп лицо лорда Волан-де-Морта. Сердце гулко бьется в груди, а кожа на затылке покрывается мурашками. — Такой, такой хрупкий, — шепчет Тёмный Лорд, приседая так, чтобы оказаться на одном уровне с Драко, который обессиленно сполз по стене. — Как пташка. На таком расстоянии каждую черту его лица можно разглядеть до мельчайших деталей. Мертвенно-белая кожа, алые глаза, щелевидные ноздри, потрескавшиеся губы. Драко не в силах отвести взгляд, как бы сильно ни хотел. Где-то глубоко в груди застрял крик ужаса, но страх не дает ему вырваться наружу. — Ты понимаешь, почему я это делаю, пташка? Драко понимает. Ему хотелось бы не понимать, но он понимает. С абсолютной, разрушительной, душераздирающей ясностью он понимает. — Ты — враг, которого я не могу себе позволить, и союзник, которого я не могу потерять, — задумчиво говорит он. — С кем-нибудь другим простого Империуса было бы более чем достаточно… но Бартемиус был так любезен, что испытал заклинание на тебе, и ты, пташка, оказался достаточно сильным, чтобы противостоять ему. Драко не в силах смотреть на него ни секунды дольше. Он зажмуривается, но его присутствие — всепоглощающее, неотступное, давящее, словно зимний ветер, пронизывающий сквозь самую теплую мантию. — Интеллектуальная ясность и ментальная стойкость, — говорит Темный Лорд. — Твоя гениальность дает тебе и то, и другое в избытке, делая тебя особенно стойким. Значит, вопрос меняется. Как я могу лишить тебя ясности ума и ментальной стойкости, не рискуя твоей гениальностью? Слова, произнесенные им, падают в живот Драко тяжелым грузом, вытягивая из него все тепло. Тёмный Лорд склоняется еще ближе, настолько, что Драко чувствует его запах — запах Тёмной магии, исходящий от него, как зловонный парфюм… — Ответь на мой вопрос, пташка, — говорит он мягко, но опасно, и Драко срывается на хриплый, беспомощный звук. — Пытки, — шепчет он, склоняя голову и пытаясь дышать сквозь страх, который сдавливает его ребра. — Пытки, — повторяет он, — именно. Учитывая, что Круциатус исключен в подобной магически изолированной комнате, наши методы будут несколько грубее и значительно… грязнее. Из горла Драко вырвался судорожный всхлип. Его разум наполняется картинами того, что может случиться, и он не в силах их отогнать. — Но не волнуйся, пташка. Бартемиус имеет немалый опыт в пытках и ум, не уступающий твоему. Уверен, он сумеет придумать нечто быстрое и эффективное, чтобы разрушить все барьеры. Всё закончится раньше, чем ты успеешь осознать. Драко ненавидит себя за слезы, но не может их остановить. Тёмный Лорд выпрямляется в полный рост, и Драко слышит, как он поворачивается. — Ничего, что могло бы помешать ему, когда он начнёт работать на нас, — коротко говорит он. — А в остальном — прояви фантазию. — Да, Повелитель. Затем раздаются шаги, когда Тёмный Лорд подходит к массивной двери и с тяжелым скрипом ржавых петель открывает ее. — О, и Бартемиус? — Повелитель? Пауза, затем: — Оставь его красивым, — произносит он. — Мне он нравится красивым. — Конечно, Повелитель. Еще один скрип петель и ужасный, оглушительный грохот, когда дверь захлопывается. Тишина отдавалась в тёмной, сырой камере, как боль от раны. Драко не открывает глаз. Он не двигается. Он просто сидит, и рыдает, и чувствует, как в нем умирает надежда. Снова наступает тишина, за которым следует шорох плотного брезента и тяжелый глухой стук чего-то, упавшего на пол. Драко слышит, как Бартемиус копается в своих вещах. Раздаются зловещие, угрожающие щелчки металла, но Драко не поднимает головы, он не смеет. — В такие моменты, — произносит Бартемиус почти непринуждённым тоном, — мне жаль, что твоей тётушки здесь нет. Твоей тёти Беллатрисы… помнишь её? Драко не отвечает. — Нет, полагаю, не помнишь, — продолжает он. — Она всегда была самой изобретательной, когда дело касалось пыток. Люди думают, что именно Круциатус довёл Лонгботтомов до безумия, но я-то был там и могу сказать, что Круциатус почти не использовался. Некоторые вещи, которые она делала… — он присвистывает. — Совершенство. Она ломала их — изнутри и снаружи. Это было поистине великолепное зрелище. Настоящее искусство. Драко ещё сильнее зажмуривается. — Так что я просто хочу, чтобы ты знал, — говорит Бартемиус, — в течение следующих нескольких недель, когда ты будешь кричать от агонии и задаваться вопросом, кто, черт возьми, мог придумать что-то, что могло бы причинить такую боль — это была твоя тётя. Внезапно его пронзает резкая, ужасающая боль в боку — четыре металлических когтя впиваются в ещё не зажившую рану на рёбрах и начинают крутиться. Драко кричит — крик вырывается мгновенно, раздирая горло, разрывая его самого. Шипы продолжают вращаться, и он кричит, кричит, пока горячая кровь не хлынет вниз по его боку, пока он не почувствует, как гнутся и трещат его рёбра, пока перед глазами не поплывёт серая пелена… …металлические шипы разжимаются, и Драко валится вперёд, его падение лишь немного замедляют цепи. Он лежит на боку, тяжело дыша, дрожа, чувствуя, как кровь стекает по его животу и собирается под ним лужей… — О, да ты крикун, — его голос звучит неожиданно весело, маниакально, но Драко почти не слышит его сквозь боль, всё ещё терзающую его тело. — На твоём месте я бы поберёг голос. Ведь мы только начинаем!