оправдание собственного насилия

      Закрытая дверь запрещала ему выйти из комнаты — хотя и комнатой это тяжело было назвать, скорее ебаным туалетом для справления нужды.       Данил крепко держал его за руки — смотри, вырвешься — всё, ебанёт тебя башкой об стену: и нет тебя. Кровь потечёт по лбу, тёмным очкам, белому личику.       Ярик выдохнул в красные губы. Ему было страшно находится рядом с этим человеком — более того: он пугал его. Ему казалось, что Даниилу и не нужно было его разрешение совсем. Недоспасов ему даже не нравился. Ударить его об стену, обхватить за талию, надавить на живот — и вот уже парень стягивает с него тёмные джинсы, примыкает губами сзади к шее: укусы будут, да ГрибДанил это и знает. Он специально примыкает зубами к шее, режет остро, до крови — потекла бы, но человеческая кожа очень плотная. — Да отъебись ты от меня, Данил, — выдохнул Яйцафонк хрипло, вонзаясь ногтями в руки, разрывая чуть ли не до кожи. — Отъебать только могу.       Он воспринимается чёртовым насильником — ёбаной сукой, использующей твоё тело. Мразь, кусок дерьма.       Чужая рука скользнула вниз, она расстегнула ширинку, ремешок, залезла сзади под трусы. Пальцы коснулись его, трогая, вырывая звуки боли. Как зверьё ебаное, Ярик не смог сдержать крика. Как он его трогает — нетерпеливо, жестоко: невозможно реагировать хорошо, по доброму. Больно.       Сиплый голос сорвался, когда Данил взял в руку его член. Он развернул Ярика, въебал бедную спину в стену. Стало страшно, что с ним что-то сделают. Он не хочет боли, хочет чего-то нормального. Но светлым глазам всё равно. Данил прижался к его губам на мгновение — грубо целуя, подавляя — зашептал на рот: — Ебло заткнул. А то плохо будет.       Он не обращал на его слёзы внимание. На страх, на боль. Рука прижала чужую плоть к его, дроча, вынуждая стонать и плакать от сухости, нехватки слюны. Недоспасов прикрыл глаза, поднял голову наверх — хотелось оказаться где-то далеко, любиться с кем-то другим, быть поверхностью пола, а не какой-то грязной туалетной сукой.       Но всем было всё равно. Он жрал его кожу, кусал тонкую шею, доводил до полоумия. Бесит безумно. Ярик сорвался — сжал кудри, заставил Даню завизжать, вырваться из хватки — рука ударила по щеке. И парень тут же пожалел. — Блять, Ярь, пр-прос…ти…– он взглянул на него, но Яйцафонк даже не смотрел на друга. Даже когда Данил дрочил его член, даже когда он стонал — на саму личность ему было всё равно. Сиплые стоны, короткие вздохи. Сколько бы шума не было — Ярослав не воспринимал его больше.       ГрибДанил тяжело выдохнул и кончил на чёрную футболку. Его взгляд опустился вниз, видя свои белёсые капли, но совсем не видя, что Ярик хочет дальше. (Видя, что не хочет, если не понятно). — Ярь? Ты… — Уйди. — Что? — Уходи нахуй!       Его взгляд был злым, беглым. Даня всё пытался его поймать, но Недоспасов прикрывался светлыми волосами — он не хотел на него смотреть. Блять, что он наделал?! Что же он наделал… — Ярь?..       Но теперь Ярик молчал, и Данилу только и оставалось, как уйти от него. Уйти, сесть в свою компанию, выпить, взять какую-то левую суку со стороны, отъебать её и поехать домой, где он прижмётся к стене и будет долго плакать. От боли, от бессилия, заслуживая всё это. Заслуживая за оправдание собственного насилия.