БП.

Холод стены впивался в обнаженную спину Ангелины, безжалостно разрушая хрупкий сон.       Его дыхание, все еще неровное, горячим шепотом скользило по шее, заставляя мурашки бежать вниз по позвоночнику. Она резко дернула плечом, пытаясь стряхнуть и его, и остатки сна, который рухнул на нее так внезапно. — Ты ещё тут что-ли? — голос сорвался хрипловато, будто она все еще кричала. Прикосновение прилипшей к телу простыни, стало вдруг невыносимым. Она толкнула его локтем в ребра, нарочито грубо, чувствуя, как мышцы его живота напряглись в ответ. Лёгкий плед не скрывал изгибов ее тела, когда она поднялась, но Ангелина и не пыталась прикрыться — пусть видит, пусть запомнит.       Комната встречает её хаосом: ещё витает призрачный запах жженых проводов и пластика от взорвавшегося осколками телевизора, брошенная одежда напоминает ураган, которым он обрушился на нее. Плотный туман былой страсти поглотил тесное пространство. Женская рука тянется в сторону форточки. Потрескавшаяся краска на деревянной створке лениво падает с громким хрустом. Слишком громким. Густая духота меняется свежим ветерком, а затем раздается облегченный вздох. Ей хочется отказаться от той реальности, в которую она погружена. Ангелина не смотрит в его сторону, пусть и чувствует пожирающий взгляд недавнего любовника на себе. И правильно, сейчас легче так – будто бы ничего не случилось. Ещё секунду болотные глаза изучающе скользят по разрушенному пространству, а затем фокусируются на груде мужских вещей. Она совершенно по-хозяйски рыскает в его карманах и находит. — Не против? — хрипло бросает, скорее для приличия, даже не глядя на него. Ещё бы он был против.       Яд заполняет легкие, глаза закатываются от мгновенного удовольствия и облегчения. Зря бросала, теперь ей только и успевай глотать едкий дым. Она выглядит независимой, совершенно самостоятельной единицей, которая сама захотела и сама же получила. Но её напускная бравада рушится, когда он замечает чуть дрожащие коленки. И явно не от холода… — Тебе понравилось… — задумчиво бросает Макс, не сводя голодного взгляда. Ему не просто нужно, ему необходимо знать ее мысли сейчас. Он и сам не понимал почему, раньше это не имело значения. Но не с ней. — Это вопрос? — безразлично бросает Ангелина. — Утверждение. И вот она – его чеширская, самодовольная, такая противная сейчас ухмылка. Она знает — он из тех, кто любит потешить собственное эго, но она не поощряет.       Наконец смотрит на него. С опаской, с осторожностью, с немым вопросом, их случайное знакомство обернулось слишком неожиданным поворотом. И в разрез с этим, решительно кидает: — Долго мне пружины на кровати давить будешь? Топал бы уже к своим блядям и мордоворотам. — Час назад тебя устраивало моё присутствие — совершенно по хозяйски раскидывает руки на её спальном месте. Ангелина лишь усмехается, их диалог сейчас не укладывается ни в один из её жизненных принципов, впрочем как и его существование в её буднях. — Макс, давай без этого. Просто молча уйди и похвастайся дружкам, что трахнул серенькую училку.       Она затягивается последний раз и мельком ловит свое отражение в окне: бледное лицо, марево волос и поджатые губы — полностью безоружная перед ним, оттого непривычно, даже страшновато. И вновь вопреки колким фразам, изящно давит окурок о потрескавшийся подоконник и так же мягко возвращается к стене, продавив матрас под ним ещё сильнее. Хрупкое молчание ненадолго успокаивает обоих. Ангелина рассматривает узоры старого ковра, приколоченного к стене пару десятков лет назад, когда она была совсем маленькой и верила в чудеса. А сейчас к её спине нежно прижимается какой-то влиятельный убийца и моральный урод, чуть не погубивший её брата… но ей почему-то совсем не хочется убрать его рук с талии, перестать чувствовать его теплое дыхание на плече, послать на три буквы или плюнуть в лицо. Он мягко разбавляет холодное многолетнее одиночество, что стойко поселилось в ней и в её доме давным давно. Вот так ирония. И эта неожиданная вспышка страсти и влечения была необъяснима им обоим. — Ты не серая, слышишь? — шероховатые пальцы медленно проходятся от плеча до локтевого сгиба, и это прикосновение интимнее всей той страсти, что бушевала до. — А какая, Макс? Давай, ещё напой мне про мою необыкновенную натуру, скажи, что таких не встречал. Плавали — знаем. Не надо лить мармелад в глотку, это слишком дешево… — почти шепчет. — Лучше уйди, пока я не узнала, что ты женат и имеешь троих детей, в которых души не чаешь, а я лишь одна из блядей, с которыми ты коротаешь вечерок в тайне от семьи! Он не смог сдержать смеха. Нет, она точно больная. — Ну и проницательная же вы женщина, Ангелина Юрьевна! Только вот объясните мне, негодяю-недоучке, как мой образ жизни может вязаться с такой картиной мира? Ну, где дети там, жена… — и на секунду его ирония куда-то испарилась. Он тихонько и нехотя убирает руку с её плеча, чуть отодвигаясь, освобождая ей место. — Ну не придирайся к словам, смысл ты понял. Ангелина поджимает руку под себя и устраивается удобнее, замечая, что ей стало менее комфортно от отдалившегося теплого Макса рядом.       Ей казалось абсурдом, но она чувствовала себя в безопасности каждый раз, когда он находился рядом. Совершенно чужой человек стал спасательным кругом, её личным одеялом, которым она могла укрыться и забыть про внешние угрозы, тревоги и суету. — Знаешь, это удивительно, но мне сейчас так хорошо и спокойно, как не было много лет, — тихое, но такое искреннее и откровенное признание вырывается, кажется, против ее воли. И заставляет Макса замереть, чтобы не спугнуть. Она продолжает: — Я иногда себе места не нахожу. Не чувствую себя нужной нигде, кроме детей и брата с мамой. Ни подруг, ни мужей, черт бы с ними… а сейчас… как-будто… — и не договаривает. Пусть сам думает, что хочет. Вышивки на ковре расплываются перед глазами. Узоры меркнут под натиском слез, заполонивших глаза. Тихий всхлип заставляет его немедленно вернуть руку обратно и вжать хрупкую женщину в себя сильнее.       Макс боится открыть рот и выкинуть что-то про поддержку или какое-то дежурное: «Не надо плакать, все хорошо». Он её чувствует всем своим побитым, изнуренным нутром, таким же побитым, как она сама. И когда она вроде успокаивается, он вдруг шепчет: — Хочешь, покатаемся? Просто по городу или за ним. Я знаю красивые места! — Не хочу на твоем катафалке, хочу как в детстве, в папиной черной волжанке, на дачу. Она раньше мне такой мрачной казалась… темная вся, неладная какая-то. А сейчас как вспомню папу за рулем: большого, сильного, как будто весь мир сможет победить, и мама рядом, хрупкая, нежная, маленькая такая на его фоне. они о чем-то беседуют, тихо, чтобы мы не дай Бог не услышали, а нам с Сашкой не до того, мы все спорим сзади о чем-то. И это папино: «тихо, почти приехали»… — шквал самых сокровенных, ещё детских воспоминаний вырывается сам собой.       Она абсолютно искренне делится с ним тем, что раньше даже вслух сама себе не говорила. И будит в нем странный трепет: к ней, к той маленькой девочке, которой он её сейчас видит, к этим воспоминанием, которые казались общими, хотя бы потому, что в его детстве было что-то похожее. И это мгновение между ними — почти святое. Оно обнажает сильнее, чем рваные чулки и лиф не по размеру. Макс бережно целует её в лоб и понимающе кивает. Будет ей и Волга, и тихое «почти приехали».