Mon Cher

      Нет, он снова тут. Он снова где-то сопит под боком, шевеля руками, чтобы приблизиться ко мне как можно ближе. Снова хватает меня за руку, нежно переплетает пальцы и обнимает предплечье. Снова неосознанно целует кожу и трется носом. И это убивает меня, разрывает моё нутро лишь сильнее, будто раньше я не испытывал горя. Нет, моего наказания за содеянное не достаточно.       Потому сон снова переносит меня в ужасный кошмар, полный чёрных тварей, тянущих руки к моему сокровищу. Я отчаянно тяну руку к его, ускользающей из моей, ладони. Пытаюсь зацепиться за край его платья, хоть за что-нибудь, что позволено мне в этом страшном мире. Не могу. Реальность ускользает из-под пальцев вместе со счастьем, которое нежно улыбается мне напоследок перед тем, как быть сожранным толпой гниющих тварей. Я снова его не удержал, снова не смог спасти от очернения, к которому и привёл.       Найти себя среди простыней оказалось превеликим ужасом, как и соскребать по углам ложницы. Стоило только встать, предательски заныло где-то в животе, напоминая об обязанности вернуться ко сну, хотя бы просто лежать рядом, позволить виконту спокойный сон без кошмаров. Спасти его хоть где-то ценой собственного здоровья. Но стоило обернуться, как той лилии, которую я так охранял, уже и не найти в моих покоях. Как я мог забыть, что отпустил свою любовь домой, не сказав ему и слова прощального толком, не подержал за руку и не извинился за все грехи, что сотворил. Нет, мне нет прощения, исходя из чего я и отпустил его, оставил одного. Но как же глуп я был, когда вместо желаемого раскаяния изобразил на своём гадком лице лишь безразличие. Боюсь, мой виконт уже питает ко мне не самые лестные чувства, от чего сердце внутри болезненно сжимается и мешает мне дышать.       Встав с кровати, я болезненно заметил, что вся это комната напоминает о нём. Нет, конечно, не о моей невесте, которую видеть и не хочу, только о моём мальчике, звезде, направляющей меня в неизвестность. Его лента, которую тот методично вплетал в свои волосы и расплетал под шарканье моей перьевой ручки о лист бумаги, лежала в подушках; цветы в вазе, которые он до нашей ссоры принёс из сада и вручил мне с довольным лицом. Ах, как он мил, когда излучает уверенность и гордость, это прекрасное лицо нельзя оставить без поцелуев, не удостоить вниманием прикрытые глаза, ямочки у губ и вздёрнутый носик.       Стоило выйти на балкон, как свежесть и страх обуздали меня, но зайти обратно в комнату я не решался. Хотелось насладиться свободой и тишиной, но куда же они делись после отъезда Тсукасы? Видимо, мой принц забрал их с собой как месть. Не могу его винить, потому через пару минут с больной головой от мыслей возвращаюсь в комнату и понимаю, что вся она пропитана им. Запах утренней свежести и чего-то сладкого, будто мёда, ещё долго будет выветрится из комнаты, но я не хочу с ним расставаться ни на минуту. Легче не покидать свои покои некогда, чем прожить теперь наедине без аккомпанемента.       Но дела не ждут. Долгий дневной сон стал причиной моей ночной продуктивности. Я с горемычным стоном сажусь за стол и окидываю взглядом беспорядок, который только начинает назревать. Даже здесь побывала рука моего виконта: оказывается, он не терпит бардак, потому с недовольством наводил порядок по всему, к чему слуги не смели прикасаться. Но стол вмиг оказался захламлён, стоило начать разгребать бумаги. Одни — запоздалые письма скорби; вторые — счета. Но чего я не могу предугадать среди всякого сброда, так это приглашения на балл от Тенм. Тсукаса не обращался ко мне напрямую, возможно, был против моего появления в их доме или не знаком с ним, но новая возможность увидеться вызывала во мне сильный прилив сил и странной волны страсти, которая овладела телом и бросила в жар. Все прикосновения кожа о кожу, взгляд о взгляд заставляли по телу пройтись табуну горячих мурашек, а сердце забиться трелью соловья. Как мог я теперь спокойно разбирать документы, когда впереди меня ждал вечер, полный моего принца?

***

      Приехав на званный вечер, никто не остался равнодушным к хозяйкиным детям, закускам и сплетням. Как и в прошлый раз тот был на высоте, отличием выступало только наличие масок на каждом из лиц. Камиширо, нечасто вылезавший в свет, не сильно приятно оказалось времяпрепровождение в тканевой бессмыслице на глазах, ограничивающей взор. А он был как никогда важен для того, чьи очи рыскали по толпе в поисках всего одного юноши — Тсукасы. Ведь все мучения имели под собой единственную цель, без которой уйти отсюда не имел права.       Того найти получилось подле его матери, болтающей без разбора с каждым встречным. Но стоило приметить Камиширо, как её интерес приковался к хорошему гостю с деньгами и харизмой. От его лика итак много женщин падали в ноги, а наличие хорошего кошелька за пазухой особенно играло молодому графу на руку в светском обществе. Это и было причиной нелюбви к свету и привязанность к своему кабинету в доме.       — Ох, граф Камиширо, venez vite !       Стоит поцеловать женщине руку, как та расцветёт подобно розе в ясный день, захлопочет вокруг молодого гостя и своего дитя, да уберёт подальше шипы. Но что бы не сделала мать, того же нельзя сказать про чадо, которое с малодоводьным лицом принимало дорогого гостя и слушало всю ту похвалу, что лилась в его уши. Камиширо и самому бы хотелось помыться после тонны сладкой лести, но был способен лишь добродушно улыбаться и бросать взгляды на виконта рядом. И каждый был полон страстной надежды на прощение, на второй шанс и долгую беседу.       Но Тсукаса лишь отводил взгляд и прикусывал губу, будто сдерживал себя, чтоб не ударить или не окатить Руи недобрыми словами. Даже сквозь нежную маску цвета ясного неба, смешанного с рябью облаков, просачивался грубый вид мраморного камня, ставшего стеной к сердцу юноши. Он не хотел смотреть в сторону графа, не хотел поддерживать скромными речами их диалог, не хотел стоять рядом, когда в душе по-прежнему царил разлад. Казалось бы, что приворот снят, должно стать легче, но не становилось. Боль как и раньше копилась внутри и не давала простота свободе и счастью.       — Хочу сказать, что вы выглядите просто прекрасно. Этот нежный розовый цвет вам к лицу, мадам, как и белый с голубым идеально подходит вашему сыну.       Женщина расплылась в ещё большей улыбке, махнув палочкой от маски в сторону льстивого графа, затем с намёком ткнула ей в плечо сына, и только после этого он соизволил что-то ответить вновь.       — Вы слишком добры ко мне.       — И с чего бы я не должен?       Если прислушаться, то можно было уловить, как тихо Тсукаса цыкнул; приглядевшись — увидеть, как он закатил глаза.       — С того, что вокруг вас полно прекрасных дам, мечта-ающих получить от вас комплименты.       Заметно было, что в компании матери юноша мог позволить себе больше, чем притворный добрый взгляд и самоуверенность. Сейчас он нарочито долго протягивал гласные, заострял внимание на определённых словах тоном и разговаривал уже вполоборота. Этого наглеца хотелось откровенно говоря схватить за плечи и повернуть к себе прямо, чтоб этот непослушный мальчик не смел больше паясничать. Но не в его случае указывать, как принимать Камиширо.       — Но выбрал я вас, оттого и весел. Прошу, составьте мне компанию и на сей раз. Вы знаете, как тяжело мне выходить в свет, где каждый не знаком лично.       Да, всё, что смог оставить Руи отец — так это богатство и связи на бумаге и по памяти через имя его отца. Видеться с каждым отдельным человеком, читать о нём сводку, слушать сплетни и потом налаживать отношения с глазу на глаз казалось непостижимым. После хотя бы одной такой встречи Камиширо мог не покидать кабинета днями, лишь подзывая к себе слуг.       — В прошлый раз стоило мне составить вам компанию, как вы покинули меня, сказав лишь пару слов. Я не хочу, чтоб это повторилось.       — Поверьте, я не оставлю вас больше.       Эти слова резанули по загноившийся ране, у которой на заживление было пару дней и куча мазей из слов. Хотелось в очередной раз ответить, что эти слова уже не имею ценности и не оставлять надо было раньше, но взгляд матери дал понять, что той возиться с непутёвым сыном ужасно не хотелось. Пока Саки кружилась рядом с дамами и их мужьями, как бабочка на поле, тот, как паразит, не покидал свою жертву.       Пред ответом он тяжело вздохнул и сделал шаг вперёд.       — Хорошо, пойдёмте, граф.       Наблюдавшая молча за сием сырбором мать не знала, как и слова молвить, чтоб не помешать юношам. Она нечасто оказывалась балластом в разговоре, даже будучи третьей, да хоть пятой и пятнадцатой. Но не между этими двумя, между кем проходил односторонний ток и ласковые волны. Сокрытое в их отношениях, к сожалению, останется для материнского сердца навсегда в секрете.       Ушли они от шумного зала в тихую приёмную, свет в которой горел где-то украдкой в углу и немного попадал в комнату из главного зала. В такой тёмной атмосфере гнёт от чужой злости и страха, сокрытый в нервном перебирании пальцами подола одежды и скорого дыхания, хорошо перекрывался тёмным покровом вечера.       — Так что вы хотели, граф?       — Общение на "вы" сильно бьёт по моему сердцу. Мы одни, к чему столько важности?       Но чужой взгляд не проникся речью, лишь ушёл куда-то вниз, не желая показывать всю меланхолию.       — А стоит?       — Тсукаса, мы ведь не враги, не ненавистные друг другу люди, так к чему эти сцены? Я приехал поговорить.       — Нет,— перебил его Тсукаса, не желая и руки в ответ подать. Он выставил ладонь вперёд в протесте, но быстро сжал её и опустил, закусил губу, будто пожалел о своём решении, — ты приехал на бал, не ко мне. Не стоит давать мне пустые надежды, которые подтвердить ничем не сможешь.       Руи остался стоять в удивлении, не отводя взгляда с Тсукасы, который от нервов не знал, куда себя деть. Его руки с подола пиджака прошли вверх и легли на бока, затем скрестились на грудной клетке, а последней целью стали плечи. Он обхватил себя так, словно испытывал лютый холод в комнате, но окна были закрыты. Однако это не мешало слабой дрожи проходить по его телу.       Руи сделал шаг вперёд, закусив губу, потянул было руку к стоящему спиной юноше, но та медленно падала вниз, будто не решаясь на большее. Нет, ему следует взять себя в руки. Всё-таки первичная цель была помириться с возлюбленным и заново завоевать его уже честным путём. Правда, простит его милый или нет уже другой вопрос, который безумно терзал его. Отказ принимать было страшно, но куда хуже сердцу лишиться своей любви навсегда из-за глупой ошибки. Рука снова поднялась и легла на плечо Тенмы, затем вторая на другое, неловко переплела пальцы с пальцами Тенмы.       — И кто тебе сказал такую чепуху? Я приехал к тебе, вырядился бог знает во что ради одного твоего недовольного взгляда. Знаю, я поступил глупо, — после этой фразы он был удостоен пристального взгляда, выражавшего согласие со словами и недовольством, — но я... откровенно говоря, боялся, что ты возненавидишь меня, оттолкнёшь и проклянёшь тогда, когда я захочу тебя обнять всем сердцем, когда увижу твои слёзы перед собой, всего тебя. Я не забывал тебя ни на минуту, но смелости поговорить не находил. Но спасибо твоей матушке, что она устроила этот прекрасный вечер.       — Да уж, прекрасный, — съязвил Тенма и вновь вздрогнул от холода. Руи больше не мог смотреть на то и дело дрожащего без причины парня. Видимо, у того сдавали нервы, оттого и тело подводило в самый важный момент, когда надо быть ужасно сильным. Он торопливо снял пиджак и накинул на чужие плечи, обошёл со спины и стал застегивать пуговицы прямо так, не высвобождая руки виконта из-под одежды. Тот пытался что-то сказать, выбраться из тёмного плена, но не мог. Тщетные попытки пошевелить руками закончились тем что тот от усталости рухнул в объятия графа и прикрыл глаза.       Было бы прекрасно, если бы вечер закончился именно так, но им следовало ещё пропустить через себя толпу людей, с каждым пообсуждать словесный хлам и уйти восвояси. Надо бы, но оба не спешили и молча наслаждались объятиями, теплом тел и молчаливым прощением.       — Надо идти, — пробормотал Тсукаса, когда мысли наконец пришли в норму, а тело перестало трястись.       — Чепуха, разберутся и без нас.       В ответ послышался характерный фырк и шорох одежд. Тенма старался действовать быстро и тихо, потому резковато вырвался из плена пиджака и рук графа, поднялся на носочках и поцеловал любимого в щёку. Красноту той было видно даже в темноте, которая стала лишь гуще спустя время.       — Надо идти, отец совсем скоро должен приехать после охоты. Нас заметить не должны.       Руи не вслушивался в слова, лишь кивнул, но ладонью ощупывал тёплую щёку после поцелуя.       Выйдя из тёмной комнаты и делая вид, словно ничего не произошло, юноши некоторое время ещё стояли в углу залы, беседовали с парой гостей, с крайней охотой чокались бокалами и пили за чьё-то здоровье. Бог знает, кому желали они всего хорошего в тот вечер, когда сами испытывали сильное облегчение, словно прыгнули в прохладный ручей после тяжёлого жаркого дня, а вынырнули уже другими людьми. Они всё хотели касаться друг друга, встать как можно ближе, но стоило только провести пальцем по талии, слабо переплести пальцы под столом или встать плечом к плечу, как на горизонте мелькало знакомое лицо. То пугало пару ни на шутку и заставляло дёргаться каждый раз, ежеминутно вздрагивать и двигаться назад.       В конце, не выдержав очередного рассказа какой-то знати о её прекрасной дочери и возможной помолвке, Тсукаса с извинениями поклонился и удалился под предлогом отдыха из-за больной головы. Оставленный в одиночестве Руи оказался в скверном положении, поняв намёк юноши, но не имея возможности уйти точно также от прилипчивых людей. Требовалось некоторое время для свершения их плана.       — Madame Pauline, pardonnez-moi, мне нужно идти.       — Вы на улицу? Давайте я с вами, мне крайне интересна ваша компания...       Женщина уже хотела подняться со стула, но Камиширо неловко закашлялся и сделал шаг назад.       — Нет-нет, не обременяйте себя. Я приду через некоторое время и найду вас. Уверен, многие будут рады поговорить с вами вместо меня.       Женщина с трудом приняла отказ, это было видно по лицу: суженные глаза и поджатые губы. Однако выбора ей не давали, потому Камиширо спешно выбежал на улицу. Найти в привычной темноте Тсукасу не составило труда: тот сидел в летней беседке и любовался звёздами, которые так хорошо виднелись сквозь чистое ночное небо.       Плиты и цветочная ограда подсказали Камиширо верный путь к его звезде, которая с нежной улыбкой оторвалась от неба и во всю дарила тепло и свет любимому. В такие моменты сердце замирало и подсказывало, что настоящее ночное светило не где-то в глубоком тёмном пространстве, а прямо перед ним.       — Я тебя заждался. Неужели Мадам Полин столь настырна?       — Даже если это так, оставить тебя одного я не могу.       Ладонь графа легла на ладонь виконта, которая успела охладиться за время на свежем воздухе. Он было хотел снова отдать свой пиджак, но вспомнил перед этим о небольшом презенте. Из внутреннего кармана пиджака, стоило тот распахнуть, выглянула прекрасная белая роза с небольшими мягкими колючками. Мелкие капли влаги на её лепестках сверкали как жемчуг от жёлтого света ламп.       — Я сохранил эту розу специально для тебя, спрятал в потайном кармане. Нравится?       — Каи-иширо, да вы романтик. Уверен, любая женщина будет вашей с такими удивительными сюрпризами. На словах казалось, что Тенма отказывался от подарка, но на деле с радостью потянулся за цветком, сжал стебель в пальцах и долго крутил из стороны в сторону, будто старался найти на ней тайное послание или что-то необычное.       — Оя и зачем же мне женщины, если есть ты?       Тсукаса кротко взглянул на юношу и, не выдержав, просмеялся в кулак. Эти слова казались ему то ли неплохим флиртом, то ли шуткой.       — Они красивые, элегантные и нежные. Рядом с ними хочется дышать полной грудью и стать защитой, главной опорой.       — Поверь, все те же чувства ты вызываешь во мне. Для понимания мне не нужно общение с женским полом, если есть ты.       Тсукаса снова рассмеялся, но уже более нервно.       — Я мужчина и не могу быть достойной заменой.       — К чёрту замену, мне нужен ты. Не какая-то воображаемая дама, а ты.       Всё сказанное Тсукасой ощущалось проверкой, которую он с легкостью прошёл. Потому и выражение лица сменилось с саднящей грусти на удивление и смущение, затем эффект от слов стал сильнее и выразился красным на лице виконта и его шее. Благо, фонари не скрывали всей прелести момента, а наоборот —показывали во всей красе.       Пиджак всё-таки опустился на чужие плечи, когда те вздрогнули. Руи показалось, что больше нельзя оставлять Тсукасу без какого-либо источника тепла, но тот был не согласен и после чужого доброго жеста уронил голову на плечо графа. Было приятно ощущать щекой шёлк ткани, её одновременную мягкость и стойкость.       — Мне казалось, что тебе не понравится мой характер. Думал, отпугну, стоит оскалиться и выпустить когти. А те стали такими же мягкими, как шипы этой розы. Тебе достаточно было только быть терпеливым.       Теперь была очередь Руи смеяться и гладить любимого по голове.       — Глупости, я люблю тебя любого. Будь ты болен, зол, расстроен или весел, ты нравишься мне всегда. Нравился и будешь.       Голова на плече вмиг приподнялась и заглянула в чужие глаза, сиющие искренностью. Верить, как наивная дурочка, таким слащавым словам не хотелось. Тсукаса много слышал о грязных махинациях других мужчин, но никогда не предполагал, что может встретиться с намёком на такое вживую. А было ли оно ложью? Нет, хотелось верить Руи до последнего, ожидать от него любви и самоотверженности, как желал поступать и сам.       — Какие сладкие речи, ты точно не специально меня заманиваешь в свои сети? Говорят... — Тсукаса нарочито задумчиво произносил слова, чем привёл Руи в замешательство, — ты тот ещё ловелас.       — Кто такое сказал? — Он явно оказался сильно напуган, даже напрягся всем телом и вцепился в поручень.       — Ну знаешь, тебя нечасто видят люди и всё, что знают, что ты завоевал Шизуку за пару дней, хотя она дала отворот поворот всему и каждому. Как так вышло?       Руи вздохнул с облегчением, поняв, откуда берут начало слухи. Вот оно что, всего-то брак по расчёту смутил глупый народ.       — Глупый мой, народ лепечет что ему угодно, а ты ведёшься...       — Но я не ведусь!       — Да-да, как скажешь. Мы не связаны ничем, кроме выгоды с ней. Наша связь такая шаткая, что может разорваться при обнаружении большей выгоды.       Тсукаса знал, догадывался, но почему-то накручивал, как пряжа на прялку, тревожные мысли о любви, уважении и клятвах на крови. Но лёгкость их положения давала простор для фантазии, которую выпускать ни в коем случае нельзя.       — Значит... — Тсукаса ненадолго помолчал, поднял голову с плеча и застучал пальцами по поручню, — у нас есть шансы быть вместе? Мы можем... вступить в брак?       Руи подавился воздухом, которого было катастрофически мало. Услышать что-то снова про брак казалось наживлением новых проблем, но стоило взглянуть на того, кто вымолвил это, как сердце немного успокоило свой темп.       — Я не-       — Тенма Тсукаса!       Вдалеке послышался голос, который не перепутать и с тысячью других тембров. Отец, видимо, вернувшись с охоты в благоприятном настроении, решил навестить наследника и поделиться радостью, да чуть не застукал его с мужчиной в тихом углу сада. Тенма сразу всучил пиджак Руи в его подрагивающие руки и принялся приводить себя в порядок как мог: причесывать волосы, переплетать их и стряхивать с костюма с маской пыль.       — Отец, я тут, — весело отозвался сын, стоило родителю выйти из-за угла дома.       Тот медленно прошёлся взглядом по своему чаду, уважительно кивнул и потряс свежей шкуркой в руке.       — Во-от, на меня пытался напасть, волчара, но не успел. Ездил бы со мной, может, привозили бы вдвое больше.       Тсукаса неловко, даже пристыжино кивнул. Ему не хотелось, чтоб за их разговором следил Руи, не хотелось его вмешательства, но понимал, что иначе не получится. Руи вышел из беседки следом, пожал крепкую руку мужчины и обменялся парой слов с ним. Камиширо явно нравился отцу больше чем родной сын, но не мог сказать напрямую.       — Что вы тут вдвоём воркуете? Лучше б с девками сидели, явно веселее.       — Да мы...       Обсуждение такой темы не могло оставить у Тсукасы уверенный и невозмутимый вид — он стал смущённым и смотрел вниз, что и смутило отца. Тот подмечал реакцию, но ничего не говорил. Лишь хмурил брови и молчал.       — Ну стойте, а я пойду отнесу улов в дом.       И он ушёл. Медленно, с недоверием поглядывая назад на юношей, что ещё некоторое время стояли неловко рядом, но не решались и слова молвить.